Gaulo l'arme arrecò: l'Eroe canuto
Si coperse d'acciar: prese la lancia,
Cui spesso tinse de' possenti il sangue,
Avviossi a Fingal; seguelo il figlio
Con esultanti passi. Il Re di Selma
Tutto allegrossi in rimirando il duce
Dai crini dell'età. Signor di Strumo,
Disse Fingallo, e ti riveggio armato,
Da che pur dell'etade il grave incarco
Il tuo braccio snerbò? spesso rifulse
Morni in battaglia, a par del Sol nascente
Disperditor di nembi e di procelle,
Che rasserena i poggi, e i campi indora.
Ma perché non riposi in tua vecchiezza?
Che non cessi dall'arme? ah da gran tempo
Sei già nel canto; il popolo ti scorge,
E benedice i tremolanti passi
Del valoroso Morni: a che non posi
Nei senili anni tuoi? svanirà l'oste,
Svanirà, sì, sol che Fingal si mostri.


مَا الَّذِي أَنْجَبَتْ حَلَبْ
مِنْ جَمَالٍ هُوَ الْعَجَبْ
ومِنَ اللُّطْفِ وَالحِجَى
وَمِنَ الظِّرْفِ وَالأَرَبْ
خَيْرُ أُمٍّ وَخَيْرُ زَوْجٍ
تَنْتَمِي لِخَيْرِ أَبْ
تَجْمَعُ الْمَحْمَدَاتُ فِي
نَسَبٍ زِينَ بالحَسَبْ
وَتُسَمَّى عُلَيَّةٌ
حَبَّذَا الاسْمُ وَاللَّقَبْ


Mi pedig barátom töltsünk a szaruba,
Nem vagyunk professor olyan de - Poruba;
Inkább a beszédet vigyük át te s tu-ba,
Soká élj Szemere, mint nagyapád Huba.


La moverá el gran ritmo de un corazón sangriento
de vida sobrehumana; he de sentirme en ella
fuerte como en los brazos de Dios ¡En todo viento,
en todo mar templadme su prora de centella!


ne tělem otročím, jež využili záhy,
leč duchem přerosteš-li ješitné své vrahy.


白发新来不满梳
玉萧金管总成疏
梧桐院落秋风早
一夜神清喜读书


Erwach' o Licht des Gesanges,
O Licht der Erinnerung!
Rings am Himmel ist banges
Gewölk der Trauer genung.


Sol ich mir andre Freund' erwehlen?
Dieß wäre nun für mich zu spät,
So möcht' es mir auch warlich fehlen,
Sie sind zu dünn anjetzt gesät,


De uma estéril, mortal genealogia,
Que o mérito produz de seus maiores,
Eles, amigo, argumentar não devem
Propalados talentos. A virtude
Nem sempre aos netos, por herança, desce.
Pode o pai ser piedoso, sábio e justo,
Manso, afável, pacífico e prudente:
Não se segue daí que um ímpio filho,
Perverso, infame, díscolo e malvado,
Não desordene de seus pais a glória.
Nem sempre as águias de outras águias nascem,
Nem sempre de leões, leões se geram,
Quantas vezes as pombas e os cordeiros
São partos dos leões, das águias partos!


Hiszen én mindent odaadtam érted.
A termőföldet sivataggá tettem,
Az élet lassan elmaradt mögöttem,
És eltűnt, mint egy elhagyott vidék,
Csak Te kísértél és a messzi ég.


Sehnsucht kennen nur die Frauen.


Édes merengésben töltött rövid óra,
S már szerelmesével találkozott volna.
De kedvese felül az álom is drága!
Harcolni kell érte életre-halálra.


Akiknek fehér, bozontos a szakálla,
szemük villogó szentjánosbogár,
akiknek görcsös vándorbotja
a halál kaszáját százszor összetörte,


黄鹤矶边晚渡时
柳花风急片帆飞
一声长笛鱼龙舞
白浪如山不肯归


Sey Richter, liebſter Gleim! der Poͤbel ſoll nicht
richten,
O du, der iedes Herz mit lieblichen Gedichten
Nach Amors Willen lenkt,
Der ſchalkhaft ſcherzt und frey und edel denkt!


Tu vládne minulost! Ó děsná vláda!
Hle, hodin kyvadlo jest žezlo její,
slyš, každá rána jak mi v duši padá,
ta výčitkou a ona – beznadějí!


Dies ist ihr Herz, das ist ihr Sinn,
Daß ihr Haus ewig bleibe,
Ihr Ehr und Würd auch immerhin
Sich mehr und wohl erkleibe;
Noch dennoch aber können sie
Nichts überall erhalten,
Sie müssen fort und wie ein Vieh
Hinunter und erkalten.
Das ist ein töricht Wesen.


Kde sedí nízká chalupa v stráni,
a kde se oráč nahýbá k pluhu,
v obzoru vížky s červenou bání,
za níž les kreslí širokou stuhu.


I jiní byli rytíři,
jak vše se v světě mění, –
než po těch druhých princeznách
nám vlastně pranic není.


山风拂拂堕松钗
午日亭亭覆矮槐
一唾闲名归酒盏
万钧清思入诗怀


وَلَقَد رَحَلتُ إِلَيكُمُ عيدِيَّةً
لا يَرعَوينَ إِلى جَنينٍ مُجهَضِ
أَصبَحنَ مِن نَقَوى حَفيرٍ دُلَّحاً
بِلِوى أُشَيقِرَ جائِلاتِ الأَعرُضِ
وَلَقَد عَلَونَ مِنَ السَماوَةِ مَعلَماً
خُلُجاً مَوارِدُهُ بَعيدَ المَركَضِ
وَإِذا الإِدَلَّةُ خاطَروا مَجهولَها
مَشَقوا لَيالِيَ خِمسِها المُستَوفِضِ
يَسرونَ لَيلَهُم فَلَمّا غَوَّروا
خَفَقَ الخِباءُ بِمَنزِلٍ لَم يُخفَضِ
جَعَلوا القِسِيَّ مِنَ السَراءِ عِمادَهُ
وَبِكُلِّ أَبيَضَ في الغِمادِ مُفَضَّضِ
وَإِذا قَرُبنَ خَوامِساً مِن صَلصَلٍ
صَبَّحنَ دومَةَ وَالحَصى لَم يَرمَضِ
إِنّي لَمُعتَمِدُ الخَليفَةِ زائِراً
وَأَراهُ أَهلَ زِيارَتي وَتَعَرُّضي
لَيسَ البَرِيُّ كَمَن يُمَرَّضُ قَلبُهُ
فَأَنا المُشايِعُ قَلبُهُ لَم يَمرَضِ
فَوَثِقتُ ما سَلِمَ الخَليفَةُ بِالغِنى
لَيسَ البُحورُ إِلى الثِمادِ البُرَّضِ
بَحرٌ تَفيضُ لَهُ سِجالٌ بِالنَدى
وَإِلَيهِ جارِيَةُ البُحورِ الفُيَّضِ
يَجزيكَ رَبُّكَ حُسنَ قَرضِكَ إِنَّهُ
حَسَنُ المَعونَةِ واسِعُ المُتَقَرَّضِ
وَاللَهُ قَدَّرَ أَن تَكونَ خَليفَةً
خَيرَ البَرِيَّةِ وَاِرتَضاكَ المُرتَضي
يا اِبنَ الفَوارِعِ وَاِلتَقَت أَعياصُهُ
لُفّاً بِمُتَّسَعِ البِطاحِ الأَعرَضِ
أَعطاكَ رَبُّكَ مِن جَزيلِ عَطائِهِ
مُلكاً كُعوبُ قَناتِهِ لَم تُرفَضِ
هَل تَزجُرَنِّيَ أَن أَقولَ لِظالِمٍ
إِن كُنتَ صاحِبَ خُلَّةٍ فَتَحَمَّضِ
وَإِذا أُمَيَّةُ حُصِّلَت أَنسابُها
كُنتَ المَجانَ مِنَ الصَريحِ الأَمخَضِ


Steinen prediget man und Tempel werden katholisch –
Und der rächende Mars räumt der Madonna den Platz.


Nejdem však za tu mez,
vědomi práva;
hanbou je, každý věz,
kdo se ho vzdává!


Luchó con su infortunio; en el combate,
como en Lepanto, le vejó la suerte;
lo apresó la miseria, y lo halló fuerte
como en Argel, pero faltó el rescate


No me farebe male de questa pena
ch'i' ò portata per sì lungo tempo
s'altri n'avesse un poco al meo talento,


Ich habe dir nichts getan.
Nun ist mir traurig zu Mut.
An den Hängen der Eisenbahn
Leuchtet der Ginster so gut.


Wandelt hin nun, Sternlein am Himmel,
Und sagt es dem Kindlein fein,
Ich muß vor Traurigkeit sterben,
Wendet sie von mir den Schein.


Árona již, Marie též milé
jako mnohých jiných nebylo;
jemu ubývalo síly čilé –
loučení se kvapem blížilo.


Ve blanco al fin, papel, y a quien penetra
el centro deste pecho que enciende
le di (si en tanto bien pudieres verte),
que haga de mis lágrimas la letra,
pues ya que no lo siente, bien entiende,
que cuanto escribo y lloro, todo es muerte.


Tenera matre mai scampato figlio
da morte non sì strinse et abracciollo,
qual io, frustrato, quatro volte et sei


A potom stonal. Jsou tomu snad roky
či pouze den, sám neví. Jenom tuší,
že mráz jakýsi ležel v jeho duši
a v čele že byl spánek přehluboký.


Io soglio pur nelli ociosi tempi,
quando nostra fatica s'interrompe,
venire a' sacri altar ne' vostri tempî
fra l'altre donne con l'usate pompe;
ma perch'io in tutto el gran desir t'adempi,
e 'l dubio tolga che tuo mente rompe,
meraviglia di mie bellezze tenere
non prender già, ch'io nacqui in grembo a Venere.


    E cada uma delas, lentamente,
    Com um sorriso mórbido, pungente,
    Me respondeu: – Não, não valia a pena!


Einst lag ich im verschwiegnen Thale
An Chloens Brust im Abendroth,
Und trank aus der bekränzten Schaale,
Die mir der Gott der Freude bot.


Und fröhlich legt vom Leib
Er sein Gewand von Seide
Und zieht im Linnenkleide,
Ein Bettler, von dem Weib.


Byrone velký, jemuž svět byl malým,
posvátně kloním tady svoji hlavu
a bojácně své bledé tváře halím,
vždyť sluncem věčným tvou zřím vstávat slávu.


„Pusť, fortníku mne dobrý, ven,
ta těžká otevř’ vrata;
chci v sad, kde pestrý květu pel
a slunka záře zlatá.“


Ein wunderbar Geschöpf, das, wie die dümmsten Thiere,
Sich Nahrung aus der Erde gräbt,
Und wie der Engel denkt; halb, wie die dümmsten Thiere,
Vergeht, und halb unsterblich lebt:
Geschaffen, daß es vor dir wandle,
Dir unterwürfig, aber frey
Nach weisen Pflichten handle,
Dich lob' und glücklich sey!


JehovaJesus, auf! Erschein in Majestät!
Erfüll, erfüll, was dein zorn zugesagt!
Erhöhre mich zu deiner ehr!
O lass nicht dis Geschlecht, wi andre Menschen, sterben!
Vergilt auf ihren kopff ihr eigne missethat!
Ach mache si zur fabel aller Welt!
Auf, heilige den platz zu deinem Heiligthume,
Jehova Jesus Tsebaoth!
Bekräfftige vor aller Welt dein Knechtchen,
Das einmahl alle Welt, Gerechter Gott, dich preis.


Jak mrtvolný měsíc přesycen
tvrdým a posměšným chladem,
do srdce svitl mi zrazený sen
o žáru čistém a mladém.


Záhy jim pověry horečka skalí očí jas,
žeřavou rukou vždy rváti je bude děs a mráz,
uzří vždy na konci věcí všech dravčí horkou tlamu,
v zmatku se v stádo seskupí blouznit vykoupení,
jehož nemohou dosíci, točíce se v klamu.
Pověry jednotný plamen vždy budou dmychat, mníce,
když v něj všichni ponesou stejný podpal, že snad
přece pravdu z něj vymámí,
jako jepic tisíce padajících v plam
mní, že přece na konec v ohni občerství se
a že polknou zářivost, jež k nim hárá tam.
Protože slabé ti nejslabší v zmatku přelstí v sled,
bídu pak největší z běd.


Útěchu jí zvuky zlaté
Líjí v srdce láskou zňaté,
Láskou k hochu svému;
Důvěrně se k ptáčku blíží,
Milostně na něho zhlíží,
Jme se mluvit k němu:


Laßt uns die Herzen tauschen,
Das allerwärmste Blut!
Laßt wonnig uns durchrauschen
Des Lebens heil'ge Flut!


Neveselé, nešvitorné,
smutkem jako spiato,
už se boří, už se láme
taky chatka tato.


Ihr Leute, begrüßt ihn mit Hurrahgeschrei!
Schneekönig der ziehet anjetzt vorbei.


No me voy a morir
No voy llorar cada noche
No voy a rogarte para nada
Pero no quiero que te vayas.
Los días no se harán más largos
Ni las noches insufribles
Pero YO quiero que te quedes
No es que sea tan terrible
Mis ojos están rojizos,
Pero es solo por cansancio
No es que quieran llover
Porque sospechan que no vas a volver.
Voy a seguir mi vida
Va a ser la misma de siempre
No pienses que estaré triste
Por el día en que nunca volviste.
Encontrare otro gran amor
Aunque digan que hay uno solo
Yo buscare en todo Katmandú
Porque se que no puedes ser tu.
Y moriré cuando lo haga
Dichoso y feliz seguramente
Y en mi mente este presente
Puedo jurar que no estará vigente.
En todo caso si te ame
Fue solo un breve momento
No fueron nunca verdad
Aquellos eternos juramentos.
El amor es pasajero,
El dolor también lo es
Nueva muerte empiezo hoy
Esto no es un renacer.


So wilst du nun geliebter Dieskau scheiden?
Vergnüget dich auf dieser Welt nichts mehr?
Ach du betrübst der theuren Eltern Freuden/
Und kränckest auch die treuen Freunde sehr.
Denn wird dein Hertz/ dein redlich Hertze brechen/
So wissen wir das Leid nicht auszusprechen.


Botky z lýčí, pěkné, švarné,
pevné, plné síly čarné,
jimi, buďsi světlo denní,
v myslivce se vodník mění.


Nun, ich wolte gerne leiden,
Was ich immer leiden sol;
Ja, mir were ganz so wol,
Wann ich dich nicht dörfte meiden;
Alle Traurigkeit und Pein
Fühl' ich nur von wegen dein.


儿牵黄犊父担犁
社鼓迎神簇纸旗
不是丰年那得此
今春大胜去春时


O Göttin, die, vom höchsten Jupiter geliebt,
Die keusche Musen hat gebohren,
Wen dir der Fama Lob zur Aufbewahrung giebt,
Derselbe Held bleibt unverlohren.


万树芳阴日往还
长随玄鹿入松关
春深何处寻行迹
洞口云开便出山


Ich sah, im Rosengarten,
Die besten Nachbarinnen,
Bei meiner Schwester sitzen
Da flog ich zu der Schwester;
Da gingen wir spatzieren.


Kaum noch verschlang ich deines Buchs ein Drittel,
Das von der Kunst Hariris zeugt und deiner,
Und schon erschein ich der Entzückten einer,
Der's ohne Hehl bestaunt und ohne Krittel.


Vereint mit Suecien durch deine Bande,
Und mit Ruthenien vertraut,
Nach langer Arbeit einen Tempel an dem Rande
Des alten Belts erbaut.


mal tono.


沈郎爱客如爱酒
章子问诗如问禅
肯共寒炉拨残火
共搜佳句作新年


Merre Haemusz kék ormával
S köd leplezte homlokával
A magas felhőkbe nyúl,
S néztit messze földre hányja,
Arra száll a harcz iránya
S mindég távolabb vonúl.
S most az erdők sűrüjébe,
A barlangok éjjelébe
Rejtezett bolgári nép
Ismét a szabadba lép;


Wollt Gott, daß früh ich gestorben wär,
In meinen jungen Jahren,
So wäre mir all mein Lebetag,
Kein größre Freud wiederfahren.


Nor long shall ye remain. With visage sour
Our tyrant lord commands us from our home;
And arm'd with cruel Law's coercive power,
Bids me and mine o'er barren mountains roam.


Nálad esméretes voltam
Előbb, hogynem formáltattam,
Hogy még nem voltam, esmertél,
Én tagaimra szemléltél,
Kik könyvedben voltak fölírván,
Midőn még nem voltak formálván.


Ir das eng häuslin zu bereiten
zum ewigen Palast vol frenden,
Der jr nicht meh beschwärlich sei,
sond' zu seim lob ewig frej.


Derhalben, wa ich, lieber Herr,
offt von dir bin verirret ferr,
So bit ich, verzeih mir die sünd,
ich flich zu dir wie ein liebs kind.


Durch diese unerträglich flachen Tage,
die ihren endlos grauen Frühlingsregen
wie einen Sarg um meine Seele legen,
zog eines Traumes wundersame Frage
ein feines Band; schlägst du dies Band, so prägen
sie zitternd einen Klang von tiefer Klage. –
Nun küß mich wieder! sprach der Traum, da trat
ich in den Streifen, dessen fahler Glanz
und strähniges Gewinde meinen Pfad
schon lang verwirrt und nun im Taumeltanz
der Abendnebel, deren weiße Saat
von allen Wiesen kräuselnd stieg, mich ganz
verzaubert weiter führte; und ich ging
ihm nach und lief und stolperte und sprang
ihm nach durch Tau und Ried, bis wie ein Ring
und gläsern dünner Unkenglockenklang
er schwebend über meinem Haupte hing
und diese Klage zu mir nieder sang:
»Als meine Liebe trunken überquoll,
als ich besessen war und meine Brüste
nichts andres schienen als zwei wollusttoll
lechzende Kissen deiner wilden Lüste,
und als mein Leib von deiner Liebe schwoll
und ich schon wußte, daß ich sterben müßte,
bat ich dich wohl: sag mir ein armes Mal,
daß du mich liebst. – Du sagtest es mir nicht;
ich starb und noch in meiner letzten Qual
bat ich dich – doch du sagtest es mir nicht;
ich war dir lieb, mehr als der Sonne Strahl
dir lieb – doch warum sagtest du es nicht?
Nun trägst du deine einsam kalten Tage
durch eine Welt, die nichts von dir versteht,
und die – – –« und wie ein Blitz, mit einem Schlage
verschwand mir Bild und Traum; doch mich umfleht
noch immerfort der Stimme süße Klage
wie eines Toten heimliches Gebet,
das lockend aus dem Nichts herüberweht.


Ich war ein Kind,
Wie Frühlingssäusel flogen
Die Lebenssorgen spielend um meine Locken;
Das Gras gab weich die Blumendecke,
Der Himmel das ungemessene Aug' –
Leben und Traum noch eins:
Mich wiegte in beiden
Die Wiege der Liebe.


Intrato el buon Yesù dentro a le porte,
cum tanto honore quanto io ti contemplo
da chi gli dedi poi sì presto morte,


وَمَوقِدِ نارٍ حَتّى كَأَنَّما
يَشِبُّ النَدى فيهِ لِساري الدُجى نَدّا
فَأَطلَعَ مِن داجي دُخانٍ بَنَفسَجاً
جَنِيّاً وَمِن قاني شُواظٍ لَهُ وَردا
وَضاحَكَ غُرّاً مِن وُجوهٍ وَضيئَةٍ
فَلَم أَدرِ أَيَّ كانَ أَذكاهُما وَقدا
إِذا بَسَطَت كَفُّ الهَياجِ إِلى العِدى
أَنامِلَ سُمرِ الخَطِّ كانوا لَها زَندا
فَظَلَّت وَكُلٌّ في مَضاءِ حُسامِهِ
فُؤاداً وَفي إِشرافِ خَطَّيهِ قَدّا
أَرى خَيرَ نارٍ حَولَها خَيرُ فِتيَةٍ
أَنافَت لَهُم جيداً وَحَفّوا بِها عِقدا
إِذا الريحُ هَبَّت مِن سَوادِ دُخانِها
عِذاراً وَمِن مُحمَرِّ جاحِمِها خَدّا
أَثارَت قَتاماً يَملَأُ العَينَ أَكهَباً
وَجالَت جَواداً في عِنانِ الصَبا وَردا
رَأَيتُ جُفونَ الريحِ وَاللَيلُ إِثمِدٌ
تُقَلِّبُ مِن حُمرِ الجُذى أَعيُناً رُمدا
وَبِالجَمرِ مِن أَكنافِها مَسَّ رِعدَةٍ
تَئِنُّ وَحامي الجَمرِ عَن حَرِّهِ بَردا


1
Выше глаз уходят горы,
Дальше глаз уходит доНи жилья бы не увидел
Пешеход, кабы добреЗанавешена чинарой,
Тростником окружена,
На всю дальнюю долину —
Только хижина однТесной изгородью гладыш
С трех сторон ее обнес,
Частым лесом — можжевельник
Обступил и перероЧеловеку не подвластна
Эта гордая страна;
Мощным голосом природы,
Песней гор оглашенШелест листьев — словно шепот
Затаенной тишинЗвери, ветры и обвалы —
Вот хозяева странТолько речи человечьей
Не услышит пешехоВсё здесь, кроме человека,
Говорит и вопиеТо олень осенним ревом
Потрясет покой дереГромким голосом обвала
Вдруг гора проявит гнеСерна вскрикнет, дятел стукнет,
Филин ухнет, каркнет вран,
Серебром на всю долину
Звякнет горлышком фазан…
Только звери эту траву
Мнут да девушка однКак луна одна на небе —
Так она в лесу однСторожит ее жилище
Куст чилижника в цветСоловей ему все ночи
Жалуется на тоскАх, горька его потеря!
Нету бедному житья!
Бедной девушке Этери
Любо слушать соловь«Хорошо поешь ты, — молвит, —
Как бубенчиком звенишь!
В горле жемчугом играешь!
Хоть бы знать — что говоришь!
Только этим и страшна мне
Смерть, глубокая земля,
Что под камнем не слышна мне
Будет песня соловьЕсли б мне судьба судила
Быть пернатым соловьем, —
Знала б, знала б, не гадала б,
Соловьи поют о чем!
Соловьем была бы — ведра
Не таскала бы с трудом,
В серых перышках ходила б,
А не в платьице худоНе катились бы, как слезы,
Дни сиротские мои,
Не страшилась бы сиротка
Старой мачехи-змеи»2
Света первая победа,
Мира первая красХрусталями, жемчугами
На траве лежит росТолько старая старуха —
Что печная головня:
И черна-то, и страшна-то —
Омрачает чудо днМачеха
Ты вставай, вставай, лентяйка,
Выгоняй, злодейка, скот!
Солнце — час уже как встало:
Проспала ты, глянь, восход!
Берегись теперь расправы!
Наколи скорей дровец!
Накорми мою корову!
Не мори моих овец!
Хоть бы волк меня избавил
От ленивицы-слуги!
Вихрь тебя смети метлою!
Молния тебя сожги!
Этери
Как вода в котле не схожа
С речки светлою водой,
Так и падчерицы доля
С долей дочери родноХоть бы образ свой сиротке
Мать оставила в помин!
Им как солнышком бы грелась
В хладном сумраке долиХоть бы голос свой, голубка,
Завещала сироте!
Не плутала бы сиротка
В мокроте и чернотХоть бы уст своих улыбку
Позабыла уходя!
Не промокла бы подушка
От соленого дождЦелый день проклятья, ругань
И во сне и наявОбделенная судьбою,
Богом кинутой живХоть бы что-нибудь сиротке
Мать оставила в помин!
Хоть бы уст своих улыбку,
Взгляд очей своих один!
От зари до черной ночи
Спину гнуть да слезы лить,
Как ни гнись, раба, под ношей —
Клятой быть да битой быть!
Знать, под красною луною
В час недобрый родилась!
Заглянул к малютке в люльку
Лунный глаз — не в добрый час!
Поднялась Этери с ложа:
Тюфяком ей был тростник,
Плоский камень — изголовьеПодняла Этери лик, —
И всю землю озарила
Бедной девушки красПодняла Этери очи —
Отразила небесПогруженная в раздумье,
Поглядит Этери ниц —
Сонмы ангелов нисходят
По лучам ее ресниШеи горного джейрана
Шея девушки стройнеПод дубленою овчиной
Стан — что лилия полей!
Только нет у ней нарядоВ черном рубище, бедна…
Хоть бы бусинка цветная,
Иль застежка хоть одна!
Взяв корзинку через руку,
Вывела на волю скоЗа овечками — корова,
Следом — девушка идеПоясок на ней — богатый,
Ибо косами двумя,
Цвета черного агата,
Опоясана онВдоль спины пустить вожжами —
Не управиться самой!
То в кустарнике застрянут,
То почудятся змееГрех на эдакие косы
Призывать Господень гром!
Вот и странствует Этери
В поясе волосяном,
От рассвета до заката
Не встречая ни душНезабвенное виденье
Девушки в лесной глуши!
3
Бродят овцы и корова,
Щиплют свежие росткПод чинарою Этери
Внемлет голосу рекНо другой ему на смену
Звук: охота! своры плач!
Мчит олень, круша орешник,
За оленем — конный вскачь,
Словно дождь лежачий — стрелы
С напряженной тетивНе сносить тому оленю
Венценосной головы!
На голову пав, с откоса
Покатила кувыркоНе отдышится Этери,
Спрятавшись за тростникоНо тростник, неверный, выдал!
На две стороны тростник
Разошелся и увидел
Юноша Этери лиТочно дерево сухое,
Вспыхну И горящих глаз,
Как стрелой в того оленя,
Взглядом в девушку вперясь,
Пуще дерева сухого
Пышет: ест его огонь!
Как взглянули — не сморгнули,
Не дохнули он и конЯстреба на куропатку
Взгляд — железо бы прожег!
Тростника бы не зажгла бы
Девушка пожаром щек!
Лук и стрелы, бросил наземь,
Следом спрыгивает сам;
К девушке подходит робко,
Телом статен, станом пряЛишь тростник вокруг высокий
Да зеленые лесК лбу прикладывает руку:
«Здравствуй, девушка-краса!
Кто ты, милая, откуда?
Кто твои отец и мать?
Почему ты в рваном платье?
Как тебя дозволишь звать?»
Как скала, молчит Этери —
Впрямь ли потеряла речь?
Немотой ее разгневан,
Юноша заносит меч:
«Говори сейчас же: кто ты?
Я не зря тебя нашеГовори — не то не медля
Расщеплю тебя, как ствол!»
Этери
Только с птицами лесными
Я беседую в лесА пугать меня железом —
Чести мало удальцу!
Годердзи
Хоть одно, голубка, слово!
Кто твои отец и мать?
Почему в таких лохмотьях
Странствуешь, хотел бы знать?
Этери
Всех война взяла, одну лишь
Матушку взяла землЕст и пьет меня, сиротку,
Злая мачеха-змеПобредешь овечьим следом —
Будет хижина в лесС мачехой живу, старухой,
Скот ее теперь пасГодердзи
Почему глаза отводишь?
Мимо глаз моих глядишь?
Ведь и взглядом не обидел!
Допроси речной камыПусть луны небесной краше,
Чище снега на горах, —
Человек тебе я равный!
Что я — падаль или прах?
Нету умысла дурного
У плененного тобоНазови, голубка, имя!
Напои меня водой!
Этери
И ребенок незнакомцу
Не откроется — как звать!
Годердзи
Памятью твоих усопших —
Успокой их благодать
Господа! Могил их ради
И живой моей любви,
Утоли, голубка, жажду!
Имя, имя назови!
Этери
«День, Этери!» «Дров, Этери!»
«Выгоняй, Этери, скот!» —
Имя горькое — Этери —
Сладкого не принесеГодердзи
Видно, в Господа не верит,
С окаянными знаком,
Кто красавицу такую
Водит в рубище такоНакажи Господь злодея!
Тот на свете не жилец,
Кто красавицу такую
Шлет пасти стада овеВыслушай меня, Этери:
Хочешь быть моей женой?
Я Гургена сын — Годердзи,
Будешь царствовать со мноОсчастливь меня хоть взглядом,
Отними от глаз ладонМолнию опережая,
Понесет нас черный конь…
Как прекрасна ты, Этери!
Ослеплен твоей красой!
Знай, что царства мне дороже
След ноги твоей босоЭтери
Если девушка в лохмотьях —
Не спасет ее краса!
Смилуются ли колючки,
Коль красавица боса?
Годердзи
Милая! Одно лишь слово!
Оживи увядший куст!
Или слова недостойна
Искренняя просьба уст?
Этери
Царь! Сама я не достойна
Руки мыть тебе и в зной
Заслонять тебя от солнцМне ли быть твоей женой?
Сирота в простой овчине, —
Что и нищему плоха, —
Я ли подданным — царица?
Повелителю — сноха?
Но еще одно, царевич,
И навеки — рознит нас:
Никогда не выйти замуж
Господу я покляласОт восхода до заката
Опекать своих ягнят,
Днем довольствоваться всяким,
Не ропща на жар и хлаНе гляди, что я сиротка —
Немала моя родня:
Лес, ветвями, как руками,
Обнимающий меня;
Месяц, мне растящий косы;
Чаща, прячущая в зной;
Ветер, мне свежащий щеки;
Дождик, плачущий со мной…
От овец своих — пастушка,
Верь, не разнится ничеС овцами одну и ту же
Воду пью и пищу ем!
Знаю я лишь то, что знает
Всякая лесная тварНе томи меня! Будь братом!
Отпусти меня, о царь!
Жарко мне! Совсем сгораю!
Одолел меня озноб!
Тихо косами Этери
Вытирает влажный лоб
И глаза, с которых слезы —
Жемчугом в речной песок…
Если б их песок не выпил —
Был бы жемчугом поток!
Что слезинка — то росинка
Упадает на цветок,
Имя нежное Этери
Взял бы каждый стебелеГодердзи
Не рыдай, моя Этери!
Возвращусь в свою страну!
Поверну коня обратно —
Головы не обернНо куда пойду, несчастный?
Некуда — раз не к тебе!
От тебя идет Годердзи,
Значит — к собственной беде!
Сам себя сражу кинжалом
Иль иссохну, как камыЗнай: царевича отвергнув,
Тысячи осиротишь!
Вся земля с ее дарами
Притекает к нам в ларБог не трогает алмазов;
Звезд не трогают царНо такая же — и пуще —
Власть над жизнями у наТысячи и сотни тысяч
Ринутся по взгляду глаГрозные царевы брови:
Только бровью он повел —
Тысячи, как я, безусых
Спустятся в могильный доМы, цари, всему владыки,
Кто так властен и высок?
А царевича пастушка
Презирает, как песоПолно, девушка! Доколе
Воду лить на мой огонь?
Я возьму тебя с собою,
Понесет нас черный конь!
Ах, к груди тебя прижавши,
Молнию опережу!
Раньше тронного подножья
Я коня не осажВсе еще молчишь, гордячка?
Не проронишь ни словца?
Счастья мало? Сердца мало?
Мало брачного венца?
Или же другой милее?
Чем тебе не угодил?
Платьем — беден? Родом — скуден?
Ликом — бледен? Телом — хил?
Этери
Брат мой, нет тебя прекрасней!
Ты — что сокол на скале!
Нет двух солнц златых на небе,
Двух Годердзи на землНо цветов в долине много,
Каждый свежестью хороС этого цветка на встречный
Скоро взгляд переведешИ останусь я, печалью
Скошенная ниже трав,
Богу не сдержавши клятвы,
Милого не удержаБоязно судьбу пытать мне,
Огорчать твою родню,
Не царица я — народу,
Не наездница — коню…
Годердзи
Не зови супруга братом,
Даром неба не гневи!
Годен ли, Этери, в братья,
Кто сгорает от любви?
Да лишит меня всевидец
Света солнца своего,
Коль хоть взгляд один похищу
Я у лика твоегПусть вовеки не услышу
Крика серны молодой,
Коль хоть раз прельстится ухо
Смехом девушки другоПусть костей моих не сыщут
По бездонным пропастям,
Коль хоть в помыслах приникну
Не к твоим, краса, устаДля того ль могучим родом
Щит мне дан и меч мне дан,
Чтобы льстивыми речами
Девушек вводить в обман?
Злое б на тебя замыслил —
Не сулил тебе венца б, —
Гнал тебя бы рукоятью
Вплоть до самого дворца,
Но, любя тебя, желаю,
Чтобы шла со мной — любМилая! Любви, не страха
Жду и жажду от тебя!
И опять Этери плачет,
Голову склонивши ниц,
И опять Этери жемчуг
Нижет стрелами ресниАх, не в первый раз на свете
Над бегущею водой
С хладным разумом не сладит
Сердце девы молодой!
4
Где-то в трубы затрубили,
Свора лаем залиласТо царевичева свита
Господина заждаласОткликается ГодердзВидит: с луками в руках
Мчат охотники в звериных
Островерхих башлыкаЧуть завидели Этери,
Так и ахнули они:
«Не земная это дева, —
Божьим ангелам сродни!» —
«Радуйтесь! — сказал Годердзи, —
Восхваляйте дар небес!
Видите, какую серну
Подарил мне нынче лес!
Солнцем Господа клянуся
И Господнею луной —
Будет вам она царицей,
Мне — любимою женой!»
Обнял девушку царевич —
Что орел ширококрыл,
И с невестою в объятьях
Бога возблагодариНо невеста и в объятьях
Молчалива и строга
И, посаженная на конь,
Плачет, катит жемчугРазноцветными цветами
Забросали их рабМолодым желают счастья,
Ладу, веку и судьбНо царевичеву счастью
Есть завистник, есть шакаЧуть завидел визирь Шерэ
Девушку — затрепетал,
Как подстреленный, не может
Глаз на дивную поднять
А подымет, а посмотрит —
Глаз не может оторватМать родная не узнала б:
Ликом — темен, взором — диКак гроза меняет местность —
Так любовь меняет лиДве змеи его снедают,
Две — высасывают кровь:
Злая ненависть к счастливцу,
К дивной девушке любовВозблагодарила Бога
За счастливейший из днеВсе настрелянное за день
Погрузили на конеПоредели, пострадали
Леса вольные стада!
Будет вертелу работа!
Будет женщинам страда!
Оперение фазанов
Так и светится во мглЛеса ж лучшая добыча —
У царевича в седлВесело поет царевич,
Весело поют рабВторят горы, вторят дали
Горные на все ладЛишь одна молчит — ЭтерКосы уронив на грудь,
Слез солеными ручьями
Орошает брачный путПлачет, бедная, по стаду:
По ягнятам-сосунам,
По сестрицам и по братцам,
По телятам-скакунаМолится, чтобы спасла их
Вседержителя рука
От стервятничьего клюва
И от волчьего клыкНа небе мерцают звезды,
Распростертая под ним
Спит земля, еще покоем
Не насытилась ночным…
Скоро ль небо приоткроет,
В жажде утренней земной,
Грудь, застегнутую солнца
Пуговицей огневой?
5
Встало солнце, озарило
Кругозор и небосвоПтицы хищные в долины
Устремляются с высоЗапах падали почуяв,
Коршун коршуну кричит,
Ворон ворона торопит,
Старший стаю горячиАх, недаром сокрушалась
Девушка по сосункам!
От Этериных любимцев —
Только шерстка по кустаПотревоженный зарею
Разбежался волчий сброВолчья стая не доела —
Воронова доклюеРадуется рой проклятый,
Мчится, клювы навостриСотрапезников незваных
Клекотом встречает гриВслед за барсом притащились
Два медведя-силачГонит мачеха косматых,
Как медведица рычСмотрит старая (ручьями
Слезы из-под красных вежд)
На растерзанное стадо:
Кладбище своих надежПо ветру пустивши космы,
Разъяренная, как рысь,
Хриплым зовом, черным словом
Оглашает даль и близВсе-то горы, все-то долы
Исходила, обошла,
Но пастушки нерадивой
Тени-следу не нашлМожет, дух ее нечистый
В царство мрака заманил?
Знать, обвал ее сыпучий
Заживо похоронил!
6
Над лазурною пучиной,
На скалистом берегу
Встал дворец царя Гургена, —
Крепость, страшная врагНо, от недруга сокрытый,
Есть у крепости тайник!
Между стен ее зубчатых
Укрывается цветниОт фиалок синеглазых
Небом кажется земля,
С утра до ночи над розой
Рвется сердце соловьВсё подруге соловьиной
Поклоняется в садА нарцисс к своей любимой
Клонит белую звездНо невесел в это утро
Царь, — морщина меж бровей, —
Точно розы и не пышут
И не свищет соловеНеожиданною вестью
В утра неурочный час
Спасалар, склонив колено,
Душу царскую потряс:
«Царь! Не гневайся, могучий,
Что без зову предстаИбо радостью наполню
Грудь отцовскую твою:
Царский сын домой с добычей
Прибы Пир на всю страну!
Взял твой первенец Годердзи
В жены светлую лунКраше черт ее невинных
Я не видел ничегСвод покинула небесный
Ради сына твоегСам Господь ее для отчей
Гордости твоей сбереСладким именем Этери
Он дитя свое нареПеред ней другие девы —
Перед жемчугом песоОт одной ее улыбки
Озаряется востоКак луна она и солнце —
Недоступна похвалДевы не было подобной
И не будет на землЕсли ж сердишься, что сами
Свадьбу сладили они, —
Бог сердца соединяет,
Значит, Господа вини!»
Потемнел Гурген, как туча,
Почернел Гурген, как ночь:
«Кто она? Откуда родом?
Княжья, царская ли дочь?»
Спасалар
Царь! Наследника престола
Кто б расспрашивать дерзнул?
Знаем только, что соломой
Загорелся — чуть взглянул!
Что нашел ее в приречных
Камышах на склоне дня,
Мигом суженою назвал,
Мигом поднял на конНе гневись, отец, на сына,
Да и нас не осудВедь идти не могут люди
Против Бога и судьбы!
Царь
Лев, что молвишь ты? Ни слова!
К сыну моему ступай,
Отчий гнев и возмущенье
Неслуху ты передаБез отцовского согласья
Как же он посмел жениться?
С дочерью царя Левана
С колыбели обручеЯ ли равному нарушу
Клятву радужной поры?
Слово, данное за чашей,
Тверже каменной горДочерью признав бродяжку,
Как на солнце и луну,
Как любезному Левану
В очи грозные взгляну?
Передай тому безумцу,
Что, поправ отцову власть,
Сам родителя заставил
Детище свое проклястДревний род отцов и дедов
Он желает осквернитСосунок он, жеребеноЯ уйму шальную прыть!
Чтобы к отчему порогу
Не осмелилась нога!
Иль стрелой его привечу,
Как последнего врага!
Пусть узнает, своенравный,
Как наказан будет тот,
Кто неравною женою
Опозорил царский роПередай и сам запомни:
Больше не приму гонцНету сына у Гургена,
У Годердзи — нет отцТвердым шагом удалился
Царь к советникам своиСпасалар, скорбя за сына,
Не последовал за ни7
Огорчил царевич добрых,
Насмешил царевич злыОдинокая вершина
Приютила молодыВсе отверженца отвергли,
Всем — венец его померНо, виновницы изгнанья,
Он Этери не отверХором прокляли вельможи
Бедной девушки красНо когда любовь страшилась
Одиночества в лесу?
Все от сына отступились,
Трепеща перед отцом,
Кроме матери-царицы,
Сжалившейся над птенцоПосетила, обласкала,
Поднесла, прося беречь,
Шитый золотом нагрудник —
Дочери, а сыну — меМать
Не корю тебя, любимый!
Гнева нет у матерей!
Чем труднее, чем больнее —
Тем милее, тем роднеОдинокой, бессыновней
Старости не убоюсь,
Да благословит создатель
Твой очаг и твой союНо одно запомни: слово
Есть святыня из святынь;
Сердцем избранной подруги
До могилы не отринГорькое отцу содеял,
Огорчил седую мать,
Лет на старости заставив
Слово данное попратНад родительскою славой,
Над сединами глумясь,
Утопил нас в грязной луже,
Кровь свою вмешал ты в грязГодердзи
Не топил я славы в луже,
Не срамил седой главЗа нарушенную клятву
Я в ответе, а не вВ чем проступок мой? Что
Мне дарованное — взял?
Тем преступник я, что деву
Сердца сам себе избрал?
Ежечасно, безвозвратно
Вырастаем из пелен!
Вы Годердзи сотворили,
Но живет и дышит — он!
Не сыновнею любовью
Вечен человечий род!
Вы Годердзи сотворили,
Не пеняйте, что живет!
И прислужницы не стерпишь,
Если лик ее не мил!
Дочери царя Левана
Дня невестою не мнил!
В башенном окне один лишь
Миг узрел ее и к ней
Навсегда остался камня
Башенного холоднеЕсли ж царь Леван, разгневан,
На отца пойдет войной —
Против мощного вторженца
Нам сражаться не впервой!
Вслед бесстрашному Гургену
Все примчимся на войну
И в который раз прославим
Нашу древнюю страну!
8
Царь Гурген скорбит о сынТретий месяц царь, как крот,
Света белого не видит,
Третий месяц слезы льет
Над ослушником, что царство
На пастушку променяНо однажды в час полночный,
Визирей созвав, сказал:
«Визири мои, довольно
Знаете меня, чтоб знать, —
Не боязнь царя Левана
Мощному мешает спатОб ослушнике Годердзи
Естество мое скорбиБраком первенца с безродной
Повелитель ваш убиБраком первого — с последней,
Венценосного — с простой,
Отпрыска царей древнейших
Браком — с нищенкой босоКак земля не сотряслася,
Скал не рухнули столбы
От неслыханного брака
Господина и рабы?
Как светила не погасли,
Зря такую черноту?
Как обвалом не засыпал
Бог неравную чету?
Визири мои, молю вас,
Укажите мне пути,
Как наследника престола
С недостойной развести?
Как уста его и очи
От красы ее отвлечь?
Как любовь из сердца выжечь?
В сердце ненависть зажечь?»
Помолчавши, отвечали
Визири: «О царь и вождь!
Это дело — колдовское,
Превышает нашу мощь»Тут коварный визирь Шерэ
Голос подал: «Царь, верна
Преданность моя, — хоть в пекле
Раздобуду колдуна!
Но одно мое желанье,
Царь, исполн Не злодей
 И девушку жалею,
Выросшую без людеРазлучив ее с Годердзи,
Бедную не убивай!
Чем стервятникам на ужин —
Лучше мне ее отдай!» —
«Быть по-твоему, — промолвил
Цар — Как только чародей
Разведет ее с Годердзи,
Будет девушка твоей»Вышли визир Последним
В летней ночи черноту
Шерэ вышел, в черном сердце
Нежа черную мечт9
За высокими горами,
За просторами морей
Угнездился злой волшебник,
Видом — старец, сердцем — змеКаджам запродавши душу,
Приказует он воде,
Ветру, солнцу, стуже, зною,
Граду, ливню и грозЧернотою превосходит
Уголь, деготь и смолСловно тучи по утесу —
Злые мысли по челВ клеветах своих гнездится —
Что паук среди тенёНизостью Искариота
Смело за пояс заткнеВместо глаз у старца угли,
Зубы — битое стекло,
Кости голые железо
Листовое облеглУши — рыси, когти — грифа,
Чинной старости венца
Не ищи — седин почтенных!
Ибо — грива жеребцК этому-то старцу Шерэ
День и ночь спешил, пока
С горной выси не увидел
Тайной кельи ведьмакШерэ
(с горы)
Здравствуй, старец досточтимый!
Здравствуй, мудрости родник!
Через горы, через долы —
Наконец, к тебе прониТрудным делом озабочен,
Попрошу я мудреца:
Попытайся образумить
Ты царевича-глупцКолдун
Что ты волком воешь сверху?
Знаю про твою бедВ логово мое спускайся, —
Две недели Шерэ ждШерэ
(спустившись)
Помоги, всесильный старец!
День мне стал черней, чем ночь!
Ты один во всей подлунной
Можешь скорбному помочСтрастною любовью болен,
Сна и разума лишен,
Как под камнем — под любовью
Заживо похоронеКолдун
Знаю, знаю, царский визирь,
Что пронзила, как стрела,
Завалила, как лавина,
И, как молния, сожгла
Красота лесной пастушкНо, словца не утая,
Все поведай мне — как если б
Ничего не ведал Шерэ
Обессилевши от страсти,
Что скажу тебе, старик?
От любовного недуга
Еле движется языКоченею и сгораю,
Притупились нюх и вкус,
Как поганою змеею,
Хлебом праведным давлюсНа постели, как на копьях,
До зари не знаю сна,
И, как узнику темница,
Грудь дыханию теснКолдун
Не печалься, визирь Шерэ,
Знахарь — опытный паук!
Горделивая пастушка
Не уйдет из наших руСнадобье тебе составлю:
Сеянное по ночам
Просо, политое кровью,
С женским млеком пополаПосолю его щепоткой
Праха ведьминског Грязь
С рук Иудиных добавлю —
Будет каша, будет мазь!
Этой мазью, Шерэ, смажешь
Дома брачного порог, —
И такою дева станет —
Не отмоет и поток!
Шея, мрамора белее,
Станет пищею червей,
Тысячами присосутся
Гады к яблокам грудеГроздьями пойдут клубиться
Из ноздрей, ушей и гуЗачервивеет Этери,
Как в сырой могиле — труЧто на утро новый лекарь,
Над болящею согбен,
Оторвет червя, и целый
Клубень — снятому взамен!
И отступится Годердзи
От игралища червеНе кручинься, визирь Шерэ,
Будет женщина твоей!
Шерэ
В голом остове червивом
Сласти мало жениху!
Колдун
Раскрасавицу получишь, —
Не червивую труху!
Пресмыкающимся — гибель
Ведьмы жженые власЧуть присыпешь — и ослепнешь
От Этериной красы!
Дал обещанное знахарПоложив его на грудь,
Мига не теряя, Шерэ
Поскакал в обратный путСеют звонкие подковы
Мириады жарких искПровожают в путь-дорогу
Горных бесов вой и визЗубы красные ощеря,
Лает дьявольская рать:
«Скоро ль, скоро ль, братец Шерэ,
К нам пожалуешь опять?»
10
Едет Шерэ по ущелью,
Едет шагом, тупит взгляРазливается по жилам
Совести змеиный яВидит Шерэ: под ногами,
Где река бежит, быстра,
Адским зраком, красным маком
Блеск бесовского кострИ спустился визирь Шерэ
В бездну, красную, как медь,
У бесовского веселья
Душу черную погретУж и дэвы! Уж и хари!
Очи — бешеных котов,
Пасти пенистые — шире
Пивоваренных котлоЭто скулы или скалы?
Это нос или утес?
Устрашился визирь Шерэ,
С камнем сросся, в землю вроЧто-то лижут, что-то гложуОтвалившись от жратвы,
Человеческую хлещут
Кровь из мертвой головЗаприметивши пришельца,
Писком, лаем залились:
«Здравствуй, Шерэ тонкомозглый,
С нами ужинать садись!
Наш ты духом, наш и телом
Будь, и жилочками — наш!
Кровь — отменнейший напиток,
Череп — лучшая из чаш!»
Шерэ
Душу взявшие злодеи,
Что вам в падали моей?
Подарите, душегубы,
Несколько счастливых дней!
А потом бросайте в пекло,
В ада черную смолу!
Лишь о нескольких счастливых
Днях с любимою молю!
«Получай, влюбленный визирь,
Ровно пять счастливых лет,
После пятого — расплата!»
Дэвы каркнули в отве11
После длительных скитаний
— Вся исхожена страна —
Входит Шерэ в край родимый,
Видит: движется войнВойско грозное рекою
Катится за рядом ряБьются яркие знамена,
Трубы звонкие трубяПыль от конницы несется,
Долетает до небес,
С небом вздумали сразиться
Копья частые, как леЛьдом отбрасывают латы
Солнца яркого лучРуки в грубых рукавицах
Держат плети и мечПереполнены колчанСтрелы сами рвутся в боНебо бранное виденье
Заливает синевоНа коне чернее ночи
Впереди полков — ГургеСосчитай листву у леса:
Полчища ведомых в плен!
Вслед за пленными — верблюды
Зыблются, отягченНагруженные добычей
Горы шествуют — слоны!
За обозом — вереница
Красноглазых палачеИзукрашены зубами
Рукояти их мечеНе разбил Леван Гургена,
Не склонил его знамеСам, разбитый и кровавый,
С поля битвы унесеСмотрит Шерэ издалека
На Гургеновы войска,
Слезы льет на полы чохи, —
Горяча его тоска!
Ранит визирево ухо
Конский топот, трубный звон,
Ранит плачущее око
Полыхание знамеТот, кто душу продал бесам,
В правой битве не боец,
И пошел душепродавец
Разрушать союз серде12
Чары восторжествовалПросочился тайный яНовобрачную Этери
Черви поедом едяОблака белее — щеки,
Губы — извести сереВсе, что прелестью пленяло,
Стало пищею червеЗаживо пришлось изведать
Сладостной — могильный плен!
Оторвешь червя, и целый
Клубень — снятому взамен!
И злосчастного Годердзи
Подточил бесовский яд!
Слезы катятся по скулам —
Что с утеса водопаНо хоть пищи не вкушает,
Солнцу Божьему не рад,
Веткой сохнет, свечкой тает —
Все ж Этери ищет взгляНе отверг орел подруги,
Не порадовал врагов,
Держит в башне, под охраной
Верноподданных рабоЗнать дает ему Этери:
«Отпусти меня домой!
Счастья нету и не будет
С зачумленною женоЧем пластом лежать — хоть воду
Я б возила на осле!
Отпусти меня, Годердзи!
Не вернуся и во снЯ одна тебе, любимый,
Жизни отравила сласть!
Свет очей моих, Годердзи!
Прогони свою напасть!
Лучше б вовсе не родиться
Мне, чем быть тебе бедой!
О, зачем в лесу пастушку
Встретил всадник молодой!
Не меня одну сгубили
Черные жильцы могил!
О, зачем взамен оленя
В грудь меня не поразил?
И останется меж нами
В струях слезного дождя
Слово первое — последним:
„Недостойна я тебя!“»
13
По Гургеновым владеньям
Весть лихая разнеслась!
Сыну царскому Годердзи
Наступил последний чаСогревает, освежает
Мать, руками оплетНо не этого объятья
Жаждет бедное дитя
«Мать любимая! Не тщися
С верной смертью воеватОтчего я умираю,
Знаешь, плачущая матС солнцем нынешним спущуся
В царство вечной темнотНичего уж не увижу
Из-под каменной плитНо пока еще отверсты
Очи солнцу и луне,
Приведи сюда, родная,
Жизни стоившую мнЧтобы ей, моей любимой,
Мой последний взгляд и вздох!
Хоть и дорого мне стоит
Эта встреча, видит Бог!
Если скажешь мне, что к Богу
Отошли ее часы,
Принесите мне хоть волос,
Волос из ее косы!
Волосок один! Частицу
Тела, бывшего живым,
Чтобы было чем согреться
Мне под камнем гробовыХоть бы косточку сухую!
Полумесяц ноготка!
Хоть бы ниточку цветную
Из носильного платка!»
Побрела к царю царица,
Слезы катятся с лица,
Стала, в землю преклонившись,
Мать упрашивать отцПосылает царь за Шерэ,
Вот он, весь как бы в золе,
С видом мертвого, неделю
Пролежавшего в землГоворит Гурген: «Любимый
Визирь мой, орел вершин,
Помощь срочная нужна мне,
Ибо при смерти мой сын,
В вере выросший Христовой,
Богом посланный царить, —
Мне ль единственному сыну
Милому — могилу рыть?
Оттого Годердзи к гробу
Клонится, что черви жрут
Милу Верни здоровье
Ей, и оба оживут!
Снадобью противоядье
Раздобыв, верни стране
Сына царского, больному —
Жизнь, успокоенье — мне»В землю тулится несчастный,
Бьется сердце о ребрТот, кто каджу продал душу,
Может ли творить добро?
Медлит Шерэ, не находит
Слов, в раздумье погружеЗа него царю ответил
Тяжкий, похоронный звоКолоколу — двери вторят,
Толпы вторят у ворот,
Вместе с колоколом стонет
И рыдает весь нароЦарь
Шерэ, что это за звуки?
Мрачное идет за ум…
Шерэ
Плач, быть может… Смех, быть может…
Может, пиршественный шум…
Отбыл Шерэ за вестями,
Но уж весть идет сама:
С головой, покрытой пеплом,
В потрясенности ума,
Окровавленностью лика
Изъявляя скорбь и страх,
Визирь внутренних покоев
Пред царем стоит в слеза«Да иссохнет царский недруг,
Иссуши его Господь,
Как от участи Годердзи
Сохнут кость моя и плотК страшной вести приготовься,
Царь! В расцвете естества
Мертв твой первенец Годердзи,
И Этери с ним мертвВоевал я, царь, немало,
Очи — сытые мои,
Но ужаснее кончины
Не видал за все боПривели к нему Этери,
Посадили на кровать,
Умирающий к болящей
Руки вытянул — обнять…
Обнял, и душа из тела
Вылетела, точно дым,
А несчастная кинжалом
Закололася над ним»Побелел Гурген, как саван:
«О, злосчастная чета!
Всем ветрам теперь раскрыты
Царства древнего врата!
Сын, зачем оставил землю
Прежде сроку своего?
Бог, зачем у старца вырвал
Посох старости его?»
14
Солнце миру улыбнулось
Из-под золота волос,
Но земля его улыбку
Встретила ручьями слеТолпы в траурных одеждах
Топчутся по площадяОтереть тоски потоки
Руки тянутся к глазаРеют черные знаменСкорбь до неба донести —
Задымили по столице
Поминальные кострПеред скорбными войсками —
Спасалар, вожатый сеч,
Встал, глаза потупив долу,
Руки положил на меСмолкли труб Барабанов
Смолк победоносный гроНа уста нейдет поэту
Стих о доблестном былом,
Чтобы не было под небом
Звуков неги и любви,
Соловьев снесли в подвалы,
И замолкли соловьПусто каждое жилище:
Провожают стар и млад,
Провожают прост и знатен,
Обездолен и богаВслед за пастырями в ризах
Визири шагают в ряНе явился только Шерэ,
Совести познавший аПо волнам людского моря,
Точно морем голубым,
Высоко плывут два гроба:
Медный — с нею, белый — с ниЗа ворота городскиВышл В поле, над горой,
Место выбрали пустое,
Как наказывал больной,
И зарыли, друг от друга
Не вблизи и не вдали, —
Так, чтоб темными ночами
Взяться за руки моглИ пошла кружить по царству
Изумительная весть:
Что цветам на их могилах
Круглый год угодно цвестПрезирая расстоянье,
Призывает как рукой,
Роза с царственной могилы
Скромную фиалку — тоНо еще одну примету
Чудную скажу тебе:
От могильного подножья
Вдоль по золотой трубе
Ключ бессмертия струится,
Всё питая и поНаклонись к нему — и канет
Всякая печаль твоК небожителям причислен,
Кто нагнется над водой,
Кто бы ни был он — хоть зверем
Иль букашкою немо15
— Что же с визирем-злодеем?
Все ли царь к нему хорош?
— День и ночь он, ночь и день он
На дороге точит но— Что затеял? Что задумал?
Нож зачем ему востер?
— Тени собственной боится
Лиходей с тех самых поБольше визирем не хочет
Быть, до власти не охоПлачем плачет, ножик точит
Ночь и день он, день и ночТело — в лыке, с видом диким
Ножик прячет в рукавБьют несчастного крестьяне
Палками по головПо оврагам, по ущельям,
Тощ, как собственная тень,
Волком рыщет, смерти ищет
День и ночь он, ночь и денРазучившись по-людскому,
Голосит в лесную дичь,
То как пес он, то как лис он,
То как бес он, то как сыТо с пастушеской свирелью
Лесом бродит, как во сне,
То побед былых оружье
Следом возит на ослВсех жилье его пугает,
Годное для воронья,
И лицо — еще темнее
Темного его жильПонадеялся спастися,
Мертвой душу откупить:
Стал с монахами поститься,
Воду пить, поклоны битНо ни бденье, ни раденье
Не смогли ему помоч— Для чего же ножик точит
Ночь и день он, день и ночь?
— Очи выколоть он хочет,
Ночи хочет! Об кремень
Оттого и ножик точит
День и ночь он, ночь и ден


Ich brachte sie; und um die Stirne hingest
Die helle Sonne du mit stolzer Lust,
Mit Sternen du den Schwanenhals umfingest,
Der Mond erstrahlte mild an deiner Brust;
Dann himmelauf und -ab du dich ergingest,
All deiner Schönheit siegreich dir bewußt!
Von dir allein nun strömte alle Helle,
Ich lag vor dir als vor des Lichtes Quelle!


فرطتُ فيكِ بسوءِ تَدْبِيري
فجرى القضاءُ بعكسِ تَقْدِيري
وحميتُ صَفْوِي فيكِ عن كدرٍ
حتَّى مُنِيتُ بكل تَكْدِيرِ
وسَمَحْتُ فيكِ بِرَاحَتي كَرماً
من يَشْتَرِي كَرَمِي بتَقْتِيرِ
وحَذِرْتُ هَتْكَ السِّتْرِ منك وقَدْ
أَوقَعْتِني في كل مَحْذُورِ
فكَسَلْتُ فيك فَيَالَهُ كَسَلاً
بُسِطَتْ بِهِ أَيْدِي المَقَادِيرِ
مالي وللأَقْدَارِ أَظْلِمُهَا
قد كان وَصْلُكِ تَحْتَ مَقْدُورِي
يُهْنى عليك رَحَى الفؤادِ بِه
سكنَ السَّماءَ فحلَّ في البير
ما حلَّ عِقداً كنتُ ناظِمَهُ
إِلاَّ بِتَعْقِيد وتَغْيير
رأَيْي فَطِيرٌ ذُكَّ آخِرهُ
والرأْيُ يُحْمَدُ بَعْدَ تَخْمِيرِ
يا لَيْتَني عُزِّزْتُ فيكِ فلو
عَزِّرْتُ فيكِ حَمَدْتُ تَعْزِيرِي
بِيَدِي فَيَا نَدَمِي جَرَحْتُ يدَيِ
فإِذا بكيتُ فغيرُ مَعْذُورِ
يا طائراً حازته وانفتحت
عنه يَدايَ فطارَ في الدُّورِ
يا كاسر الأَجفان عن حَوَرٍ
حتى تَحَير أَعينُ الحُور
يا من تستَّر ثروةً وغِنىً
حتى تهتَّكَ كلُّ مَستورِ
القلبُ بَعْدَك غيرُ مسرورٍ
والرَّبْعُ بعْدَكَ غيرُ مَعْمورِ
والشمسُ في عيني قَدْ خَلَعت
من بَعْدِ بُعْدِك خِلْعَة النُّور
والعيشُ بَعْدَك مظلمٌ حَرِجٌ
فكأَنما هو قلبُ مَهْجُور
والمجلسُ المشهورُ روْنَقُهُ
قد صَارَ بَعْدَكَ غيرَ مَشْهُورِ
والكأسُ بَعْدكَ غيرُ ضَاحِكَة
والدَّنُّ بعدَكَ غيرُ مَسْجُور
والوردُ صفَّرهُ وأَسقمَهُ
همٌّ عليك فصار كالخِيرِي
وتفرَّق الإِخوانُ واجتمعوا
لكن على نكدٍ وتكديرِ
قبروا سرورهمُ عليَّ أَسىً
إِنَّ السرور أَجلُّ مَقْبُور
ولقد أَخذتُ كُلَّ باطيةٍ
ولقد نسلتُ كلَّ طُنْبُور
ولقد بكيت ونُحْتُ من حَزَني
بغريبِ مَنظُومِي ومَنْثُوري
وشكرتُ طيفَكِ حين يطرقُني
فعلمتُ أَنِّي أَيُّ مَغْرُورِ
ضيَّعتُ مِنْكِ الحقَّ متَّضحَا
ورجعْتُ أَقْنَعُ مِنك بالزُّور


In einem Bächlein helle,
Da schoß in froher Eil'
Die launige Forelle
Vorüber wie ein Pfeil.
Ich stand an dem Gestade,
Und sah in süßer Ruh'
Des muntern Fisches Bade
Im klaren Bächlein zu.


Die mir die Locken nahmen,
Und stritten drum zumal;
Die Jahre, schöne Damen,
Sind's, die mich machten kahl.


dentro del árbol de los imposible
Cárdenos ceños, pasiones de lut
Dientes sedientos de ser colorado
Oscuridad del rencor absolut
Cuerpos lo mismo que pozos cegado
Falta el espaci Se ha hundido la ris
Ya no es posible lanzarse a la altur
El corazón quiere ser más de prisa


Als ich nach Jahren dich besuchte,
Da warst du schon über den Fall belehrt,
Du hattest die alte vertrauliche Frage
Hübsch praktisch gelöst und aufgeklärt.


三径虽荒菊尚存
重阳想见露花繁
那知欲去去不及
病卧他州空断魂


Ailleurs, sous le berceau d'une treille fleurie,
Où se mêlaient la vigne et le pampre vermeil,
L'enfant Jésus, porté par la Vierge Marie,
Souriait aux raisins inondés de soleil.


Však s úžasem spatřila slunce, vstříc jí zářící mocně,
veliké, smavé, žhoucí právě jak ona sama,
neb na pokyn bohů Uzume jí zrcadlo nastavila
a volala na ni, že našli novou bohyni plavou,
velikou, smavou, žhoucí právě jak ona sama.


Stupido sì, ma intrepido rimane
Tancredi; e poi che vede il tutto cheto,
mette securo il piè ne le profane
soglie e spia de la selva ogni secreto.
Né più apparenze inusitate e strane,
né trova alcun fra via scontro o divieto,
se non quanto per sé ritarda il bosco
la vista e i passi inviluppato e fosco.


FAUSTO:
Febre! Febre! Estou trémulo de febre
E de delírio, e ainda assim é grato
Tudo isto a não sei que se passa
Sem propósito de passar  não, não, nã
Fiquei fingindo que fuj Fugire
Onde estou? O que foi? que faço aqui?
Arde-me a alma toda, arde-me arde
Como uma cousa que ard
                (foge de casa)
Ancião, não podes tu
Arranjar-me um remédio para a vida?
Quero vivê-la sem saber que a vivo,
Como tu vive Corta-me o sorriso
Ou te apunhalo! De que te ris? Não rias!
Dá-me já, dá-me, dá-me filtros ou ()
Com que eu me esqueç
                (estende a mão)
                                        Dá cá, não importa
Falar Tudo é inúti
                (arranca-lhe o frasco da mão)
Atordoar-me-á isto a alma toda
Toda até dentro, muito dentro, velho?
                VELHO:
Não te compreendo, mas se é esqueceres
Que queres, beb
                FAUSTO:
                                Quero, quero, vamos,
Esqueçamo-no Tens algo de mais forte
Para mais do que esquecer; depressa, di
                VELHO:
Mal te compreendo, mas não tenh
                FAUSTO:
                                        Este
Quer () fin
                (bebe sofregamente)
                E dormirei, ó velho,
Acabará em mim parte de mim
E viverei morto para viver
                (cai no chão)
                VELHO:
        Estranha e horrível criatura!
O que de temor me fa Todas espécies
De homens conheço, por ciência
Sei ler os vícios íntimos e os crimes
Nos olhare Mas est Não é vício
Nem crime, nem tristeza, nem parece
Propriamente pavor, o que obscurece
Como uma escuridão de dentro d'alma,
Toda a vida e expressão de sua fac
E essas palavras de que usa «esquecer
A vida», «mais do que esquecer» «em
Acabará então parte de mim»
Que significam? Não sei, mas sinto
Que condizem secreta e intimamente
Com esse íntimo ser que eu não conheç
Qualquer que seja essa desgraça, estranho,
Dorme e ou esqueça ou aconteça em ti
Isso que semelhante ao esquecer
Desordenadamente me disseste
No teu intimo () deseja
Dorme, e que o filtro opere no silêncio
Da tua alma, obra interior de paz
E que ao descerrares para mim os olhos
Eu lhes veja a expressão já transmutada
Para compreensível e humana
Expressão de um humano sentiment
                (Vai para o levantar mas retrai-se)
Não; dorme onde caíste e que o filtro
Sem sonho ou () de alteração
Te adormeça a existência intimamente
E ao escuro desejo que tu tens
                (exit)
FAUSTO:
Eu sou outro que os homens, ó ancião,
O teu filtro de paz e esquecimento
Não me faz esquecer e só a sombra
De uma possível paz me entrou n'alm
Para a paz que eu queria esta que tenho
É como archote para a luz do so
Intimamente nada se parec
Paralisaste em mim a engrenagem
Do pensamento e sentimento antigos
Mas quebrados ficaram-me visíveis
E inesquecidos n'alm Sou demais
Em consciência para os filtros frágeis
De que o teu tosco engenho te fez sábi
Não tornarei, eu sinto-o, a sentir
O que sentia antigament Foi-se
Não sei como, o interior do meu ser
Com suas intuições, mas não se foi
A memória terrível do horror
Da minha vida antiga, perto e longe
Já do que eu sou, nem o que o uso fez
Ao sentimento e ao pensamento antigos;
Ainda os tenho comig Fica com eles
A memória presente do terro Sou o que era, velh
Nas cinzas do meu ser ainda há calor
Para que o fogo lembr
                VELHO:
                                Esfriarã
                FAUSTO:
Não o sinto possíve Há ainda
Memória e consciência de existir
Por demais em minha alm O teu filtro
Não foi feito para entes como e
Entes? Não que como eu, só e
                VELHO:
                                        Virá
                VELHO:
Dentro em breve o sosseg
                FAUSTO:
                                Por que o dizes?
                VELHO:
A outros veio!
                FAUSTO:
                        A outros, mas que outros
Se assemelham a mim, ó velho estulto?
Alma vazia cheia de licores!
Mas de que serve injuriar-te? Tu
Não serás por injúrias acordado
Para a compreensã
                (Soergue-se)
Estranho sentiment Como que a alma
Corporeamente me é pesada! A vida
Como que está atordoada e lent
Mas tenho, ó velho, consciência disso!
Teu filtro, miserável, é humano!
É para entes humanos que foi feit
Inda me lembro bem que eu não o so
                (pausa)
Olha pr'a mim! Que tenho no olhar
Como pareço ser?
                VELHO:
                        Doente, triste
E como que quem sente vago pavo
                FAUSTO:
Maldita a ideia que te faz tocar
No que eu não posso mais sentir, mas posso
Apavorar-me de já ter sentido
E lembrar-m Não fales mai Eu vo
                (Pondo-se de pé)
Eu vou não sei ondComo me treme
Com que debilidade e sentimento
De estar mudado o corpo tod Velho,
Adeus, quisera ter achado em ti
O que em ti não podia ter achad
Os teus remédios nada vale Eu
Deveria ao pedir tê-lo sabido;
Ma Não tens outro, diz-m Tu que filtros
Possuis, não tens venenos mais subtis
Para a existência?
                VELHO:
                        Tu bebeste aquele
Que eu de mais forte tinha, e que eu quisera
Não te da Arrancaste-mo da mã
Talvez não vejas quanto estás melho
                FAUSTO:
Velho, eu não erro com o pensament
Sei como esto Não estou como quisera
Que me fizeras esta
                VELHO:
                                Há um filtro
Diferente daquele que tomaste;
Diverso na intenção com que obra n'alma,
Mas parecido no fazer esquece
                FAUSTO:
Como diverso na intenção?
                VELHO:
                                        Em vez
De apagar, (), adormecer,
Faz, com terrível excitar da vida,
Nascer n'alma um conflito de desejos
Um desejo de tudo possuir,
De tudo ser, de tudo ver, amar,
Gozar, odiar, querer e não querer,
Reunir vícios e virtudes — tudo
Como que na ânsia férvida dum trago
Da taça de existi
                FAUSTO:
                                E t
                VELHO:
                                        Não fui eu
Quem concebeu ou fabrica o filtro
Nem há mais () do que para um home
                FAUSTO:
Tu vendes-m Ah, não, que eu nada tenho
Nem sei se tive ou poderia te
Tu dás-mo, velh Não te servirá
De nad Talvez esse filtro dê
O esquecimento () à minha alm
Inda que a decepção me cause um vago
Desejo inquieto e como que inquerente
Entre um querer e um não querer, sendo ambos
E nenhu Torna a el Quem o fez?
Porque o fez? Onde o tens? Repete mesmo
O que de seus efeitos me dissest
E esses efeitos tê-los-á; repete,
Quero que ainda me decida mais
A pedir-to e a usá-l Por enquanto
Sou para ele a própria indecisã
                VELHO:
()
                FAUSTO:
Que me decida ou não a beber dele
Esse filtro a ti de nada serv
Dá-mo poi
                VELHO:
                   Não to do
                FAUSTO:
                                     O filtro, velh
Não me (); o filtr
                VELHO:
                                Não to do
                FAUSTO:
O filtr
                VELHO:
            Não to posso da
                FAUSTO:
                                       O filtr
                VELHO:
Para que avanças? Eu que mal te fiz?
                FAUSTO:
O filtro; dá-me o filtr
                VELHO:
                                Mas não poss
                FAUSTO:
Velho, repara em mi Há na minha alma
Uma ira calma e fria! Foge que ela
Na acção te mostre o que
                VELHO:
                                        Não posso dar-te,
Em verdade to digo, o filtr Eu
Fiz-te o bem que pude; porque então
Avançando assim calmo para mim
No horror de qualquer () intenção
Te vejo o mesmo sempre? Poupa-me isso
Terrível que há em ti e que não trais
Em movimento ou vaga intimidade
Do olha Piedade, piedad
Piedade, senhor! Eu dou-te o filtro
Eu dou-te o filtr Piedade eu do
                (Fausto levanta do punhal e fells him)
                (após matar)
                FAUSTO:
Nem sinto horror, nem medo, ou dor, ou ânsia
Nem qualquer forma de estranheza sinto
Pelo que fiz por mais que tente querer
Sentir, e pelo próprio pensamento
De o dever sentir à força ter
Uma dor, um remorso, um sentiment
Nad Vejo, sinto, e vejo apenas
Como qualquer cousa natural
Visse, sem que devesse invocar
Sentimento () algu Por mais
Que queira pensar-me a conceber
Quanto é estranho, e horroroso,
O que fiz, não me posso humanizar
Ao ponto de ()
Por mais que a mera vista me convença
De que matei, por mais que tente
Fitar com a alma o corpo e o derramado
Sangue que vejo, nega-se-me o ser
A mais do que a olhar e só olha
É uma alma morta ante um corpo mort
Compreendo bem o que sentir eu devo
Mas não consigo mesmo a imaginar-me
Sentindo- Estranho! Nem sequer evoco
Por sentimentos de quanto é de horror
A morte, um ente morto, e o mistério
Nisto tud Sim, sinto-lhe o mistério
Mas este sentimento de mistério
Não se me liga a um sentimento
Que liga esse corpo a mim que fiz
O que de mistério está al
Tremo ao sentir quanto é mistério a morte;
Mas na alma desligado está
Com completa separação e nítida
De sentimento algum que me deixasse
O ser na ânsia de inquiri
                (pausa)
Visto porém, que nada sinto, nada,
Acabe este mesmo reflectir
Mais que infrutífero de sentimento,
Porque mais frio cada vez me sinto
Ao perceber que nada sei sentir
Nem estranheza sinto
Nem estranheza de não ter estranheza
Nem estranheza mesmo
De não sentir por mais que eu queira
Fazer crer que devia sentir estranhez
Procuremos o filtr


imagens


Y sin saber de la pena
que al árbol amedrentaba,
irreverente y curiosa
le preguntó con sus alas:
«¿Me dirás, ombú, por qué
la natura es tan injusta,
que me hizo frágil a mí
y a ti una planta robusta?
»¿Me dirás, ombú, por Dios,
pues juro que no lo entiendo,
por qué fugaz me hizo a mí,
mientras a ti sempiterno?
»¿Por qué, pródiga, te dio
natura a ti tantas ramas
con hojas, mientras a mí
tan sólo débiles alas?
»¡Qué injusta que fue natura
conmigo, puesto que tú
cuentas con tantas ventajas
por ser un árbol, ombú!
»¡Qué bellaca fue natura,
qué inicua, mala e injusta,
que me hizo frágil a mí
y a ti una planta robusta!»
Mas el ombú plañidero,
con su savia de tristeza,
le respondió con sollozos
de brisa entre la maleza:
«Yo prolongo mi enramada
cual un frondoso camino,
para que puedan posarse
los pájaros con sus nidos.
»Testigo soy de las crías
que raudas al cielo huyen,
mientras a mí, una parcela
diminuta me recluye.
»Y siendo enorme, no muestro
contento por verme vivo:
Obsérvame, de este suelo,
soy enclavado cautivo.
»Obsérvame, que yo nunca,
ni bosque ni monte vario
conoceré, si condena
sufro de ser sedentario.
»Ve tú, mariposa blanca,
que tienes vida de un día,
a conocer lo que yo
no pude en mi larga vida.
»No te quejes, pues natura
me dio a mí en eternidad,
lo que a ti, con ambas alas,
te dio en posibilidad.
»Que si me dio a mí, natura,
dureza sobre este suelo,
a ti la fragilidad
te dio, mas en amplio cielo.
»¡Ve tú, dulce mariposa,
que tienes vida de un día,
a ver lo que yo, en un siglo,
no pude ver todavía!»


Nun heb' einen lustigen Schwank ich an,
Ein Märchen von unsrem König Johann,
Mutwillig hat er im Lande regiert,
Ob's recht war, ob nicht – hat ihn wenig geschiert.


Schöner Stein! in Paros kühlen Grüften
Hat die Oreade dir gelacht;
Ja, du wurdest aus den Felsenklüften
In beglückter Stund' hervorgebracht!
Von der Hand Pygmalions erkoren,
Reiner Marmor! wirst du neu geboren.
Was sein Stahl dir liebend raubt, vergilt
Tausendfach das holde Bild.


Kihűl, hamvad a kebel...
De túl időn és életen:
Örök virúlatban vagyon
A költészet és szerelem!


تقول : أغانيك عندي
تعيش بصدري كعقدي
لصيقٌ بكبدي
فمنه أكحل عيني
فبيتٌ بلون عيوني
وبيتٌ بحمرة خدي
فيذهب بردي
وأحفظ منه الكثير الكثير
كأنك رشة طيبٍ هريقٍ
تفشت ببردي
كسلة ورد
***
تسبيح ثغرٍ جميلٍ بحمدي !!تفشت ببردي
وحسبك أنك في كل بيتٍ
كسلة ورد
***
كفاني من المجد
تسبيح ثغرٍ جميلٍ بحمدي !!


V malé jizbě u stolečku sedím,
v pravo, v levo, kolem sebe hledím;
všude temno, povyhaslý zrak
zírá v hustý závoj, v šedý mrak.


Ich vergaß der Vogelnester,
Warf mein Steckenpferd ins Gras,
Wann bey meiner lieben Schwester
Eine schöne Dirne saß.


pak vám kapsa, tlesk horečný,
žhavých tváří plný dům
svědčit budou, jak je vděčný
národ svojim geniům!


L'abondante allegrezza ch'è nel core,
dell'alta gioia e cara
nella qual m'hai recato,
non potendo capervi esce di fore,
e nella faccia chiara
mostra 'l mio lieto stato;
ch'essendo innamorato
in così alto e raguardevol loco,
lieve mi fa lo star dov'io mi coco.


	Non menò tanta gente in Grecia Serse,
né tanto il popol fu de' Mirmidòni,
quanta sopra di me se ne scoperse:


Vér láza: itt a lét varázsa,
Dallam a tett és tett a vágy,
Az akarat: erő, s a szellem
Lehére kél egy új világ.


So schnell formiren sich Figuren,
So schnell vergehn die Creaturen
Dort oben in der Lüfte Reich:
Allein! sind Cörper, die auf Erden,
Dem Schein nach, fest gefunden werden,
Nicht ihnen fast an Dauer gleich?


Hle Austrie druhdy pyšná
Na svou věrnou armádu,
Rozpadly se tvoje vojska,
Sotva víš si poradu,
Pluky tvoje proti sobě
Nepřátelsky stojejí –
Rány vojsk tvých rozdvojených
Sotva kdy se zhojejí. –


In Summa, wer ists, der sogar
Die Peinen kann beschreiben,
Die der Vermaledeiten Schar
Ohn Ende werden bleiben.
Es wird mit höchster Grimmigkeit
An ihnen da gerochen,
Was sie mit ihrer Üppigkeit
Und bösem Tun verbrochen.


O welch ein Lied mit süßen Heimathsklängen,
Welch ein Akkord voll Glück und Schmerz,
Als ob die Nachtigallen alle sängen,
Erregt aufs Neue mir das Herz!
Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn?
Ihr Nachtigallen, könnt ich mit euch ziehn!


Doris, bist Du zu erweichen;
O so denk an iene Leichen,
Die der treuen Liebe Macht
Vor der Zeit ins Grab gebracht!
Soll ich mich zu Tode grämen?
Sage ia. Es soll geschehn.
Laß mich nur beim Abschiednehmen
Dich noch einmal freundlich sehn.


Kdy láska přilétá?
Když jaro dýchá po horách,
ze země mízu loudí,
a labuť, jinde zrozená,
po našich vodách bloudí;
s břehu když do vln bublavých
měkounká pomněnka se dívá,
a lidem vonných za nocí
v každinké žílce slavík zpívá...


数行徙倚迎风柳
几树参差照水花
最惜去年梁上燕
会随春色到贫家


y aun así ¡desgraciado! le han caído
al ataúd que te formó la ausencia
paletadas de tierra del olvido


Análogo começo,
Uníssono me peço,
Gaia ciência o assomo –
Falha no último tomo,


Ali falou São Bernardo
Que também vinha chegando
— Pedro você está brincando
Com este cabra safado?
Vá me chamar São Ricardo
E São Francisco da Penha
Diga a São Tomé que venha
E chame São Juvenal
Traga um pau do quintal
E uma lasca de lenha


Ach! wirff doch einen blick auff deine silber-ballen/
Verstockte Sylvia/
Sie sind dem tode nah;
Die spitzen lassen schon die rosen-blüthe fallen/
Die berge ziehn die stoltzen liljen ein/
Und werden bald so gleich wie deine wangen seyn.


A tu Miloš, vida svatebníky
na rozpacích, k Ivovi: „Slyš, pane,
poslyš,“ vece, „Crnojević Ivo!
Zaručíš-li pravicí se svojí,
zaručíš-li boží se mně vírou
za sebe a za Maksima syna,
za zlo že mně nepoloží Maksim,
za úkor, že o tom sňatku jeho
za mnou, pane, postavíš ho na zad, –
pak i boží já ti ručím vírou,
přes moře že bez všelikých nehod
převezu ti snachu, na tvůj Žabljak
bezpečno ji dostavím a bez pří.
Jedině jen to si vyhražuji:
ženichovi co tam od přátelstva
dostane se darů, ať jsou moji;
o ně se mnou nesděliž se nikdo!“


Wie die Gräber seiner Toten,
Seine Lebenden, die süßen,
Alle stehn am Horizonte,
Und er muß sie weinend grüßen;
Alle kleinen Liebesschätze,
Unerkannt und unempfunden,
Alle ihn wie Sünden brennen
Und wie ewig offne Wunden;


Po druhé: když tě vloží v rakve stěny,
tu přijdou noviny a národ v smutku,
hlas zavane po vlastech rozteskněný,
host řídký, Sláva, přijde zase vskutku.


Den Schlüssel zu dem Kerkerloch,
Nimm selbst ihn, Elsbeth – nimm ihn doch!
Ich kann ihn andern nicht vertrauen,
Auf keines Dieners Treue bauen.


Johann Herolt beschreibet
dise fabel und ander mer,
aus der uns gar ein schöne ler
zu warnung hie beleibet;
das wir uns fleißig hüten
Vor schnöder trunkenheite;
dan wo sie nimet überhant,
da löst sie auf der zungen bant,
öfnet die heimlichkeite,
durch des weins heimlich wüten
Das sunst lang blieb verborgen,
mit der vernunft gar stark und fest verschloßen,
öfnet der mensch on sorgen,
wan im wein überflüßig ein wirt goßen,
das nüchterweis gar nit gescheh;
darum ein weis man sich fürseh
vor füll abend und morgen.


Denn hat sie sich/ die Wilde/ satt gerochen/
wenn der Todt
(die lezte Noht)
mein allzu treues Herz zerbrochen:
Stellt das Klagen ein/
laßt betrübtes Weinen sein!
Wer Liebe kennet
wie sie das arme Leben brennet
wird mit Lust
das Blut auß warmer Brust
zusamt dem rohtem Herzen sehn
auß deß verliebten Bruders Körper gehn.


En el mar halla el agua su paraíso ansiado
y el sudor su horizonte, su fragor, su plumaje.
El sudor es un árbol desbordante y salado,
un voraz oleaje.
Llega desde la edad del mundo más remota
a ofrecer a la tierra su copa sacudida,
a sustentar la sed y la sal gota a gota,
a iluminar la vida.
Hijo del movimiento, primo del sol, hermano
de la lágrima, deja rodando por las eras,
del abril al octubre, del invierno al verano,
áureas enredaderas.
Cuando los campesinos van por la madrugada
a favor de la esteva removiendo el reposo,
se visten una blusa silenciosa y dorada
de sudor silencioso.
Vestidura de oro de los trabajadores,
adorno de las manos como de las pupilas.
Por la atmósfera esparce sus fecundos olores
una lluvia de axilas.
El sabor de la tierra se enriquece y madura:
caen los copos del llanto laborioso y oliente,
maná de los varones y de la agricultura,
bebida de mi frente.
Los que no habéis sudado jamás, los que andáis yertos
en el ocio sin brazos, sin música, sin poros,
no usaréis la corona de los poros abiertos
ni el poder de los toros.
Viviréis maloliendo, moriréis apagados:
la encendida hermosura reside en los talones
de los cuerpos que mueven sus miembros trabajados
como constelaciones.
Entregad al trabajo, compañeros, las frentes:
que el sudor, con su espada de sabrosos cristales,
con sus lentos diluvios, os hará transparentes,
venturosos, iguales.


Par voglia già con sanguinosa e bruna
luce il ciel dirne, et Iri or che n'appare:
– Nocchier, non sia chi creda oggi a Fortuna. –


Jó móddal volt pedig Barna Jancsi,
De Ferencnek se tücski, se hajtski;
Jancsi derék, a lépése kényes,
Ferke szegény, nem igen személyes.


Glück, sie nennen dich blind und werden nicht müde, zu schelten.
Frage doch endlich zurück: Könnt ihr denn selber auch seh'n?


وأَنصابٌ هو النسيانُ أَنصابٌ على
الطرقات تأخذ هيئة الشَّجَر البُرُونزيِّ
المرصّعِ بالمدائح والصقورِ/


Vltava mi zpívá dávnou sonatu.
Tiše, tiše, srdce tady dříme.
Světla zlátnou, tma, tma vzdychá tu.
V ráji se již nikdy nespatříme.


Mon cœur est doux comme la mer
Et je salue encor la France,
Mon cœur est fort comme la mer.


خَليلَيَّ مِن كَعبٍ أَعينا أَخاكُما
عَلى دَهرِهِ إِنَّ الكَريمَ مُعينُ
وَلا تَبخَلا بُخلَ اِبنِ قَزعَةَ إِنَّهُ
مَخافَةَ أَن يُرجى نَداهُ حَزينُ
كَأَنَّ عُبَيدَ اللَهِ لَم يَلقَ ماجِداً
وَلَم يَدرِ أَنَّ المَكرُماتِ تَكونُ
فَقُل لِأَبي يَحيى مَتى تُدرِكُ العُلا
وَفي كُلِّ مَعروفٍ عَلَيكَ يَمينُ
إِذا جِئتَهُ في حاجَةٍ سَدَّ بابَهُ
فَلَم تَلقَهُ إِلّا وَأَنتَ كَمينُ


Wenn die Goldammer singt,
Im Herzen mir klingt
Süßzitternd ein Wörtchen noch nach –
O du seliger Tag
In dem Jungkiefernschlag,
Wo vor Wonne dein Grauauge brach;
Und die Goldammer sang,
O wie innig es klang:
»Wie, wie hab' ich dich lieb!«


Sein herrschafft wirt sich heben an
im Indschen land an dem Jordan
biß an der welte ende,
Der Erden kreyß gantz runds vmbher
von einem biß zum andern Meer
wirt Er sein heyl außsenden.
Die wüsten hertz soln sich herwertz
zu seiner gnaden schicken,
Die jm warn gram soln sich alsam
vor seinem angsicht bücken.


يا ميّ يا ظبية وادي اللوى
هواك لم يترك بقلبي هوى
يا هل ترى لاقيت مثل الذي
لاقى معناك غداة النوى
أبيت أرعى النجم ذا مهجةٍ
اضرم فيها الشوق نار الجوى
اهاً من البين ولوعاتهِ
لولا النوى لم تلق صباً ثوى
واهاً لأيامٍ مضت ذكرها
ينشر وجداً في الفواد انطوى
في ذمة اللَه حبيبٌ إذا
ما غاب عن عيني بقلبي ثوى
ذو قامةٍ كالغصن مياسةٍ
من فوقها بدر الجمال استوى
أفديه دون الناس من شادنٍ
هاروت عن أجفانه قد روى
بدرٌ إذا أسفر ريم إذا
دنا ردينيٌّ إذا ما التوى
مولع بالتيه لا يرعوي
وخاطري عن حبه ما ارعوى
يا قمراً فارقه حبه
ومن حميا ثغره ما ارتوى
وجؤذراً يشتاقه ناظري
وإن يكن قلبي عليه احتوى
من سقم عينيك سقامي ومن
نيران خديك فؤادي اكتوى
جد واردد النوم على مقلةٍ
ما سهرت قط بحب السوى
وابعث خيالاً منك يرتادني
إذ علّتي منك وأنت الدوا


kein Gott, kein Mensch, kein Wild und keine Kreatur
ist hier, auch keine Luft, ohn' die alleine nur,
die ich, ich Seufzender, alleine nach dir schicke.


Dieu nous fit, me semble,
Quelque parité :
Au même âtre ensemble
Nous avons chanté ;
Il me frappe l'heure,
Je chauffe ses jours ;
Mais, femme, je pleure :
Lui, chante toujours.


„My to, Jene,“ jeden ze tří mužů smutně odpovídá,
družina to přátel - reků lože svého vůdce hlídá,
chvílemi se k němu sklání, s bolestí a bázní zvídá.


ellerim kırıldı lay


Los cierras burlando,
y ya no hay amores,
sus flechas y ardores
tu juego apagando;
Yo entonces temblando
clamo en tanto horror:
   «¡Tus lindos ojuelos
   me matan de amor!».
Los abres riente,
y el Amor renace
y en gozar se place
de su nuevo oriente,
cantando demente
yo al ver su fulgor:
   «¡Tus lindos ojuelos
   me matan de amor!».
Tórnalos, te ruego,
niña, hacia otro lado,
que casi he cegado
de mirar su fuego.
¡Ay! tórnalos luego,
no con más rigor
   tus lindos ojuelos
   me maten de amor.


Мое беспечное незнанье
Лукавый демон возмутил,
И он мое существованье
С своим на век соединиЯ стал взирать его глазами,
Мне жизни дался бедный клад,
С его неясными словами
Моя душа звучала в лаВзглянул на мир я взором ясным
И изумился в тишине:
Ужели он казался мне
Столь величавым и прекрасным?
Чего, мечтатель молодой,
Ты в нем искал, к чему стремился,
Кого восторженной душой
Боготворить не устыдился?
И взор я бросил на людей,
Увидел их надменных, низких,
Жестоких ветреных судей,
Глупцов, всегда злодейству близкиПред боязливой их толпой,
Жестокой, суетной, холодной,
Смешон глас правды благородный,
Напрасен опыт вековоВы правы, мудрые народы,
К чему свободы вольный клич!
Стадам не нужен дар свободы,
Их должно резать или стричь,
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да би


Voll von Helden, Wundern, Sagen
Sieht er rings die weiße See
Gleich dem Buche aufgeschlagen
Einer Riesenepopee.


Město – –!
Se svými mladými sny jsme kráčeli k tobě
rozčarováni pohádkou, jež visela v zlatě tvých věží,
zpola tušíce tvou krásu, tvůj podivný život,
o němž nám vypravovaly chůvy tam daleko, na venkově.
Tys nám ukázalo jednu svou tvář, tys nás nezkušené
vzalo do svých loktů a kolébalo usmívajíc.
Cos nám šeptalo za odpolednů lenivých, byla:
veliká lež, jež spala v tvých očích nekonečných.
Zatím co venkov se budil ku bělostným ránům,
zatím co sedláci obilí sili do černé půdy,
zatím co firmamenty se valila zátopa veliké lásky,
tys nám vzalo vše, cos nám mohlo vzíti,
naše prostá srdce, plná snů a krásy,
naši sílu, naši volnost, naši víru, tichou a uzdravující.


„Čekala jsem na tě!“ tiše dívka děla,
„holubice bílá bude tvojí zcela!“


Dorthin, wo Sie jetzt weilen, reicht keine
Lüge. Sie wissen auch, wie ich es meine,
Wenn ich aus reuevollem Bedürfnis


لَمّا تَشَكّى اِبنُ عَصرونٍ إِلَيَّ حِمىً
في سفلِهِ حارَ فيهِ كُلُّ بَيطارِ
وَقالَ داءٌ عُضالٌ قَد رُميتُ بِهِ
أَعيا وَقَصَّرَ عَنهُ كُلُّ مِسبارِ
طَعَنتُهُ بِقَوِيِّ المَتنِ مُعتَدِلٍ
صَدقِ الأَنابيبِ كَالخَطِيِّ خَطّارِ
فَقالَ لما بَدا رُمحي يَجوبُ فَلا
أَعفاجه مُسئِداً كَالمُدلَجِ الساري
لِلَّهِ دَرُّكَ شُكراً لِلصَنيعَةِ بي
مِن قابِسٍ شَيَّطَ الوَجعاءَ بِالنارِ
وَقَرقَرَت بَطنُهُ فَاِنحازَ ثُمَّ رَمى
بِسَلحَةٍ خضبَت بِالورسِ أَطماري
وَقامَ يُنشِدُ عُجباً غَيرَ مُكتَرِثٍ
لِما عَراني وَلَمّا يَخشَ مِن عارِ
الطاعِنُ الطَعنَةَ النَجلاءَ جائِشَةً
تَرُدُّ طاعِنَها عَنها بِتَيّارِ
فَقُمتُ عَنهُ وَأَذيالي عَلى كَتِفي
فَأَشرَفَت عِرسُهُ مِن شُرفَةِ الدارِ
وَأَنشَدَت وَدُموعُ العَينِ ساجِمَةٌ
في وَجنَتَيها سُجومَ العارِضِ الساري
يا نِعمَةَ اللَهِ حلّي في مَنازِلِنا
وَجاوِرينا فَدَتكِ النَفسُ مِن جارِ
فَلَم أَزَل عِندَهُ جَذلانَ في دَعَةٍ
مُمَتَّعاً مِن أَياديهِ بِأَوطارِ
حَتّى اِنثَنَت صَعدَتي عَنهُ وَبانَ لَهُ
مِنّي الوَنى وَرَأى آثارَ إِقصاري
أَضحى يُغَنّي وَأَيدي في يَدَيهِ لَقىً
كَأَنَّما عَلَّ مِن صَهباءِ خَمّارِ
يا عَمرو ما وقفَةٌ في رَسمِ مَنزِلَةٍ
أَثارَ شَوقَكَ فيها مَحوُ آثارِ


Na chvíli utichli, až kolčavka se kmitla
hezounká po břehu, a Pavla, by ji chytla,
hned skočila jí v cestu, ale Dubák křičí:
„Jen si s ní hraj, ty chytrá! Ona se ti vzpříčí
i ofoukne tě. Nech jí! Tamhle k dubu, chceš-li,
se podívej, a kdy by se ti prsty vešly,
tam do skuliny sáhni; viděl jsem tam špačky.
Vytáhni, podíváme se jim na zobáčky!“
Jak vítr poskočila, na dub vztáhla ruku
a došplhala prsty do dutého suku
a váhavě se třesouc do dutiny sáhla,
v tom vzkřikla zděšeně a zpátky ruku vztáhla
sem tam jí třepajíc a vykřikujíc plačky:
„Počkej, ty Dubáku! To nejsou žádné špačky!
Nu počkej, žes mě naváděl!“ A slzí plna
si podál sedla na břeh, Dubák však se klna,
že jsou tam špačkové, až za uši se chytal,
jak smál se od srdce. „Věř, že tam špaček lítal,
a neplač bloude, pojď, já pofoukám! Buď zticha!
Tam nebuď u vody! Slyšíš, jak něco šplíchá?
Pojď sem a nesedej tak blízko u rákosí,
sic na tě vyskočí ten, co má mokré šosy!“


tak vášnivě, že tělo ze sna ruší,
a zpěvně tak, že ukolébá duši,


Ihr schmausende Herrn, doch spart Euern Hohn,
Wir retten nicht zum zweitenmal die Zivilisation:
Und stürmt am Kapitole
Rheinwein, Bordeaux und Bowle,
Keine Gans wird Euch mehr warnen und krähn,
Doch jammernd werden morgen die Katzen vor Euch stehn.


O Mutter! O Trost aller armen/
Wollest dich vber vns erbarmen.


Wenn jenseits noch zur Qual gerottet,
Der Tugend frech die Bosheit spottet,
Die hier das Blut der Unschuld gierig sog;
So ist es, Herr, dein Himmelsfunken,
Der, waren wir hier wonnetrunken,
Uns göttliche Verwandtschaft log.


Wenn es Abend wird,
Verläßt dich leise ein blaues Antlitz.
Ein kleiner Vogel singt im Tamarindenbaum.


Sou eu ao vento e à chuva,aqui descalço,


Nun lobet Gott von himmel ab
Ihr Gottes edel knaben/
Euch er den Geist vnd wesen gab/
O wol der schönen gaben!
Euch er mit lauter frewden fla i
Mit lüsten thät vmbgeben;
Für frewden groß jhr allesamm
Ohn vnderlaß thut beben.


Muerto me lloró el Tormes en su orilla,
en un parasismal sueño profundo,
en cuanto don Apolo el rubicundo
tres veces sus caballos desensilla.


O, wert thou but safe in my garden bower,
And wouldst thou no further stray,
Thou shouldst feed on the rose and the gilliflower,
And be my play-mate gay.


Carolina, varda, varda
come sguizza la saetta,
che tronada malarbetta!
Sent el turben che ingajarda.


百亩良田不间畦
息耕亭畔曲江湄
五年不踏江头路
明月清风午夜思


Én már tavaly is itt ültem,
ahol az idén ülök.
Toll helyett egy szivart rágok
s feledem hogy vénülök.
Pedig jön-jön a sötétség,
a hegy árnya egyre nő
s szemem előtt mind szükebbre
zsugorodik a mező.


Spräche Hesperus nach, Selma, wie oft er mich
Am gedämpften Klavier trocknen die Augen sah,
Wenn von Händel und Hasse
Mir vehmütiger Trost erklang;


Spatříš-li z tvé říše při luniném svitu
Na zkropeném hrobě muže v truchlení,
Pomni, že to Strachkvas v tajemném ve skrytu
Pomejšlí na tebe, drahá, pomstění.


Qui sait ? Jamais peut-être. — Et quand m'abriterai-je
Près de la mer, ou bien sous un mont blanc de neige,
Dans quelque vieux donjon, tout plein d'un vieux héros,
Où le soleil, dorant les tourelles du faîte,
N'enverra sur mon front que des rayons de fête
Teints de pourpre et d'azur au prisme des vitraux ?


qual, volendo giovar al seme umano,
de la sfera celeste rapì il foco,
onde Giove adirato per lo ingano


Es blühen die Rosen,
Die Nachtigall singt,
Mein Herz ist voll Freude,
Vor Freude es springt;
Ein Reiter zu Pferde,
So reit' ich durchs Land,
Für Kaiser und König
Und Vaterland.


Heute, nach zweihundert Jahren,
Ist man nicht mehr so entzunden.
Wenn sie oben Feste feiern,
Spürt man nichts im Volke drunten.


“Per te donna, rispose, el mundo inaura,
ogni virtù resurge, ogni vil sgombra,
mille altri danni un sol tuo ben restaura.


In einem Winkel seiner Werkstatt las
Buonarotti, da es dämmerte;
Allmählich vor dem Blicke schwand die Schrift...
Da schlich sich Julianus ein, der Träumer,
Der einzige der heitern Medici,
Der Schwermut kannte. Dieser glaubte sich
Allein. Er setzte sich und in der Hand
Barg er das Kinn und hielt gesenkt das Haupt.
So saß er schweigend bei den Marmorbildern,
Die durch das Dunkel leise schimmerten,
Und kam mit ihnen murmelnd ins Gespräch,
Geheim belauscht von Michelangelo:
»Feigheit ist's nicht und stammt von Feigheit nicht,
Wenn einer seinem Erdenlos mißtraut,
Sich sehnend nach dem letzten Atemzug,
Denn auch ein Glücklicher weiß nicht, was kommt
Und völlig unerträglich werden kann –
Leidlose Steine, wie beneid ich euch!« 1
Er ging und aus dem Leben schwand er dann
Fast unbemerkt. Nach einem Zeitverlauf
Bestellten sie bei Michelangelo
Das Grabbild ihm und brachten emsig her,
Was noch in Schilderein vorhanden war
Von schwachen Spuren seines Angesichts.
So waren seine Züge, sagten sie.
Der Meister schob es mit der Hand zurück:
»Nehmt weg! Ich sehe, wie er sitzt und sinnt
Und kenne seine Seele. Das genügt.«


Zvonivá píseň tvá nezná trudu,
jásotem proudí a zmírá v tiš,
nezná zem prázdnou a černou hrudu,
blaženou zná jen a štastnou říš!


Llevaba la víbora un minucioso libro de cuentas
En el que anotaba hasta el más mínimo centavo que yo le pedía en préstamo;
No me permitía usar el cepillo de dientes que yo mismo le había regalado
Y me acusaba de haber arruinado su juventud:
Lanzando llamas por los ojos me emplazaba a comparecer ante el juez
Y pagarle dentro de un plazo prudente parte de la deuda,
Pues ella necesitaba ese dinero para continuar sus estudios
Entonces hube de salir a la calle a vivir de la caridad pública,
Dormir en los bancos de las plazas,
Donde fui encontrado muchas veces moribundo por la policía
Entre las primeras hojas del otoño.
Felizmente aquel estado de cosas no pasó más adelante,
Porque cierta vez en que yo me encontraba en una plaza también
Posando frente a una cámara fotográfica
Unas deliciosas manos femeninas me vendaron de pronto la vista
Mientras una voz amada para mí me preguntaba quién soy yo.
Tú eres mi amor, respondí con serenidad.
¡Ángel mío, dijo ella nerviosamente,
Permite que me siente en tus rodillas una vez más!
Entonces pude percatarme de que ella se presentaba ahora provista de un pequeño taparrabos.
Fue un encuentro memorable, aunque lleno de notas discordantes:
Me he comprado una parcela, no lejos del matadero, exclamó,
Allí pienso construir una especie de pirámide.
En la que podamos pasar los últimos días de nuestra vida.
Ya he terminado mis estudios, me he recibido de abogado,
Dispongo de buen capital;
Dediquémonos a un negocio productivo, los dos, amor mío, agregó
Lejos del mundo construyamos nuestro nido.
Basta de sandeces, repliqué, tus planes me inspiran desconfianza,
Piensa que de un momento a otro mi verdadera mujer
Puede dejarnos a todos en la miseria más espantosa.
Mis hijos han crecido ya, el tiempo ha transcurrido,
Me siento profundamente agotado, déjame reposar un instante,
Tráeme un poco de agua, mujer,
Consígueme algo de comer en alguna parte,
Estoy muerto de hambre,
No puedo trabajar más para ti,
Todo ha terminado entre nosotros.


Hle, kolem mě ta pláně šírá,
co krásy se tu rozprostírá,
a co tamo v černém lese
krásných kmenů vzhůru pne se!
Na výletu všude živo,
jídlo, tanec, dobré pivo!
Zda tu srdce v radosti
nepotrvá u prodlení! –
Ó, že k pravé blahosti –
aspoň zlatka v kapse není! –


Bey solchen schönen Sachen
Entsaget jhr mir gar,
Vnd wollt kein Braut-Lied machen,
Ey, habt ein gutes Jahr!
Was ist an euch gelegen?
Der Hochzeit Licht vnd Schein
Bringt wol in hundert wegen,
Daß jhr gebrechet, ein.


»Pergamon, Du hieltest an ihm in den Tagen
Jenes Triumphs, da Antipas in sein Blut sank!
Zeugend sank er. O, ruft Antipas'
Namen, Unsterbliche, laut!


Jiní se těšili v náručí Štěstěny,
já Bídou již v dětství jsem býval trýzněný.


على الطائرِ الميمونِ والكَوْكَبِ السَّعْدِ
تبلَّجَ بَدْرُ الفضلِ من فَلَكِ المَجْدِ


Derhalben man dich billich preiset,
weil du bist selbs die freundlicheit,
Weil von dir alles wird gespeiset
vnd dein güt wärt in ewigkeit:


Egyesülnek mind a szívben,
A szívekben él az Isten,
És ha álmot lát a lélek,
Ez az álom örök élet!


Denn jhr geliebet/ denn jhr habt gelehret/
Denn jhr geehret/ denn jhr habt geehret/
Diesen hat Amor wunderlich verseeret.
Mit einer kertzen.


Tenho saudades de meus dias idos
— Pétlas perdidas em fatal paul —
Pétlas, que outrora desfolhamos juntos,
Morenas filhas do país do sul!


Komm mein Herze, komm mein Schatz,
Komm mein grüner Freudenplatz.
Komm mein Leitstern, komm mein Licht,
Komm mein liebstes Angesicht,
Komm mein Leben, meine Seele,
Komm mein wahres Balsamöle.


Den ein bezwungnes Volk mit Blumen warf, und neue
Gelübde für Ihn ausgedacht;
Dem niemals Tadel oder Reue
Nach einer kühnen That die Wange roth gemacht;


Ékes magyarnak soha szebbet
Száz menny és pokol sem adhatott:
Ember az embertelenségben,
Magyar az űzött magyarságban,
Újból-élő és makacs halott.


Je venku mráz, – však mně se v duši vonně lije
zář jara a s ním pohled očí, plný chrp,
a mladé lásky celá snivá poesie.


Da fliegen Wälder, Klüfte
Und schöne Täler tief,
Und Lerchen hoch in Lüften,
Als ob dein' Stimme rief.


Yace el Griego. Heredó Naturaleza
Arte, y el Arte, estudio; Iris, colores;
Febo, luces —si no sombras, Morfeo.—
Tanta urna, a pesar de su dureza,
Lágrimas beba y cuantos suda olores
Corteza funeral de árbol sabeo.


Also, also müßt es werden, könnt ich meiner Schwestern Herzen
So begeistern wie ich selber, fühle meines Volkes Schmerzen.
Könnte ich die kalten Herzen, die nur kleine Qual und Freuden
Füllen und in Schlummer singen, könnt ich sie zum Großen leiten.


Cánsame Medinilla a la jineta
y púdreme el de Hijar a la brida
acábame Don Zarate la vida
porque sigue de Tello la vil seta.


有弟知我好
致我长春华
华红映酒红
日夕饮流霞


és ezt meg nem lellyük a nagy várasokban,
ha torkig úsznak is a gazdagságokban;
hanem a falusi barátkozásokban,
mint legtermészetesb társalkodásokban.


Der Sieger hohe Pracht/ der Tichter Angemerke
der Jungfern Ruhm und Lust nahm mich in seinen Kreyß.
Wiewol erging mirs dar! Mein Amor kahm zu Werke
und stach mich tapfer an. Du Glükk verwendte Reis'
erteilst mir alle Lust/ und meine Lust-gefehrden
verhindern/ daß ich nicht der Lust kan fähig werden.


Ces Chambres, bosse double au dos d’un dromadaire,
Idoines au régime, ineptie, impudeur ;
Ces maires, ces préfets, leur argot, leur odeur,
Et Farre, à lui seul tout l’opprobre militaire ;


Dein Mund ist etwas blaß; das bringt dir, Doris, spot;
Ich weiß wol, was hier hilft: von küssen wird er roth.


Du bringest in der Hungersnoht
Auß schwartzer Erden Wein und Brod,
Daß unser Hertz erfreüt:
Du gibest Fische, Fleisch und Mark,
So daß wir werden fett und stark.


To this poor swain a keen Attorney came; —
"I give thee joy, good fellow! on thy name;
" The rich old Dingley's dead; — no child has he,
"Nor wife, nor will; his  is left for thee:
" To be his fortune's heir thy claim is good;
"Thou hast the name, and we will prove the blood."


سَيفُ اللِّحاظِ وَرُمحُ القَدِّ قَد فَتَكا
فينا وَلَم يَخشَيا بَأساً وَلا دَرَكا
تَبارَكَ اللَهُ كَم مِن أَدمُعٍ سَفَحا
حُزناً وَكَم مِن دَمٍ مِن عاشِقٍ سَفَكا
وَأَيُّ قَلبٍ ثَوى ما بَينَ ضَربِ ظُبىً
وَطَعنِ سُمرِ قَناً يَوماً وَما هَلَكا
يا مُنبِتاً سَمهَرِيّاً في كَثيبِ نَقاً
لِواؤُهُ لَيلُ صَبٍّ وَالسِنانُ ذَكا
يُقِرُّ يَعقوبُ لي بِالحُزنِ فيكَ كَما
يُقِرُّ يوسُفُ بِالحُسنِ البَديعِ لَكا
ما ضَرَّ مالِكَ قَلبِ المُستَهامِ بِهِ
لَو كانَ يَعدِلُ يَوماً في الَّذي مَلَكا
لَم يَترُكِ السُقمُ مِنّي غَيرَ ما شَبَحٍ
وَلَيتَهُ كانَ يَرثي لِلَّذي تَرَكا
وَلا شَكَوتُ الَّذي فيهِ أُكابِدُهُ
إِلى عَذولِيَ إِلّا رَقَّ لي وَبَكى
وَإِن بَكَيتُ لَدى مَن قَد كَلِفتُ بِهِ
لِما أُعانيهِ مِن وَجدٍ بِهِ ضَحِكا


وطول حياتي لا أرى البينَ مخلِصاً
إليَّ وصالاً مِنهم قَبْل أجْدَث
ولهفي على ذاكَ المَسيل وظلِّهِ
كأنّي به من حُزن يعقوبَ أورثُ
بنفسي لقاء دونَه ملتقى الردى
وطيف خيالٍ من عُليّةَ يبحثُ
أبلُّ به قلباً من الشوقِ صادياً
وغارت جيوشُ الشوقِ بالصبرِ تعبثُ
إذا ذكروا من أرض علية موضعاً
فوسواسه في رحب صدري ينفثُ
بكيت ولو أنَّ البكاءَ مساعدي
ولكنه داءٌ عُضال ملوَّثُ
تقاصر صبري والهمومُ تطولُ لي
كطولِ يدِ المولى سَلُوا عنه وابحثوا
سليل أمامِ المسلمينِ ونجلِه
سعيد الذي ما عهدهُ قَطّ يُنْكَثُ
إذا صادَمَ الأعداءَ يومَ كِفاحِه
بجُردِ المَذاكي في العريكةِ تَمْكُثُ
هو السيد المشهور في كلِّ غارةٍ
تصيحُ العُلا من بأسه وتغوث
بني لبني الازد المعالي ورتبةً
ويلقى الأعادي حاسراً وهو أشعثُ
بِسَيْفٍ كأنَّ الموتَ خالفَ حدَّه
وعزمٍ وحزمٍ للبنين يُورَّثُ
أسودُ الأعادي تَلْتَقِيه مهابةً
فيتركُها خذلاء كالكلبِ تَلْهَثُ
فمن بأسه أضحتْ ديدرٌ بلا قعا
وتمسي ديارٌ بالمواهبِ تُحْرَثُ
فلا مجدَ إلا دونَ ما هو فاعلٌ
ولا فخرَ يبقى للبُرى والمُرعَّثُ
ودم سيدي في العزِّ والمجدِ والعُلا
وكلَ الذي عاداك في الهم يوعث


jste vichr naděje a hrad náš nejpevnější,
jste vojsko pravdy zdejší,
jste orkán žhavé víry, která vidí
a jediná je důstojná nás lidí.


nem hallatszik át a dal.


Sie geht und weckt den Müllerburschen,
Der kaum den schweren Augen traut:
»Nun küsse mich, verliebter Junge;
Doch sauber, sauber! nicht zu laut.«


Was half es dir, daß schöner dort die Rosen
Und goldner selbst des Himmels Sterne glühn?
Nun gilt es gleich – ob rauhe Stürme tosen,
Ob linde Weste mit den Blumen kosen,
Mit Blumen, Freund, die deinem Grab entblühn.
Du ruhtest besser wohl am heim'schen Strande,
Im Dünensand, wo du zu ruhn geglaubt:
Ein Kuß der Liebe hätt' im Vaterlande
Dem Tode seinen Stachel noch geraubt.


At  a House full high,
With Door all Painted Green,
Where Ribbons Wave upon the Tye,
(A Milliner I mean)
There may you Meet Us Three to Three,
For  can well make Two of Me.


Blumen mit den tiefen quellenfeuchten
Augen, die wie Menschenaugen leuchten.


Öffne mir die Gnaden-Schätz,
Daß ich lerne dein Gesetz,
Dein Gesetz der Huld und Güte;
Fülle hievon mein Gemüthe,
Sinne, Willen und Begier,
Daß ich trunken sey von dir.


Fürtöd kibomlott. - Ajkad félig nyitva. -
Gyöngyöző orcád égett, mint a tűz,
de kezed jég volt. S egész tested inga,
mint szélborzásra naptól tikkadt fűz.
S szeles, pogány játékodtól lihegve,
mint Aphrodíte pásztoréj után,
ugy álltál, részegségig ingeredve,
te éjszemű, sötét cigányleány.


Modré hory – hory modré, dálky nebetyčné,
černé lesy – lesy černé, osamělých skal
hladké lysiny,
oblaka – hrady a zámky, naděje – sny,
na dosah ruky nebe!
Ty hory vysoké na stráži stojí tam
hranice naší země,
jako by za nimi nebyl už svět.


Nuredýn se co kroupami strašivé mračno
Do hradu přihnav u syna do mdloby upadl.
Truchlivé podívání pohnulo srdcem
Každého tvora. Ach! stáli tu otcové syří,
Důkazy křehkosti lidské y vrtkého štěstí.
Nuredýn jak ze snů trhna se vzdychl, a
Do kola hledě jen po svých sháněl se dětech.
Spatřiv milého syna co divoké zvíře
Sebou zoufalec škubl, a, mé rozmilé dítě!
Slávo a utěcho má! řekl klesaje znova
K ustům drahého syna. Jen vzdychaje líbal
Dítěte mrtvého tvář, a nemoha slzý
Cediti s očí, nemoha vyrvati z srdce
Plného slov, jak třtina se bouřemi klátil
Dravého vzteku a msty a bolesti prudké.


Mais tous n'ont point goûté l'eau lustrale et le sel ;
Il en est qui, remplis de songes immuables,
Suivent l'ancien soleil qui décroît dans le ciel.


Příroda ostává ve svém běhu vezdy si stejna,
Člověcká napořád svěhne a mladne mysl.
Tož člověk vždy mocí větší na přírodu vráží,
Avšak předc pod moc přírody často padá.
Kdož z těch nesnází vyprostiti platně ho může?
Jen nadpřírodné příroda vlády slyší.


A Myrtle flourish'd 'mongst the flowers,
And happy pass'd her maiden hours:
The lovely Rose, the garden's queen,
Companion of this shrub was seen;
The Lilly fair, the Violet blue,
The Eglantine beside her grew:
The Woodbine's arms did round her twine,
With the pale genteel Jessamine:
With her's the Tuberose mix'd her sweet;
The flow'rs were gracious, she discreet.


漆室发长啸
杞国怀深忧
泪洒纲常疏
十年未全收


曾被梅花累十春
孤山踪迹断知闻
百篇依旧相嘲弄
却恐梅花又怕君


Táncos-hajlós lángot rakunk, sütünk, főzünk
s hogy az arcunk tüzesedik, a kalácsnak kényesedik,
fényesedik fonatja.


Harmadnap olyankor, egy fölleges estén,
Domb emelkedett már Toldi Miklós testén,
Amelyet az őskert, bánatja jelével,
Behinte lehulló, sárga falevéllel.
Nem jelölte a sírt drága érc, vagy márvány:
Bence volt az emlék, lába felől állván:
Egy ásót ütött le, arra támaszkodék,
S elborítá a sírt új havával az ég.


Così con fregi adversi eguali e degni,
Ardendo i petti con contraria vampa,
Son d'un mar di bellezza erculei segni.


Vergine, di pietà seme fecondo,
luce fidata e vera
tra le tenebre rie di questo mondo,
che chiunque in te spera
alteramente di divini lumi
pietosa allumi, sì che da lui sgombri
ogni nube atra e nera,
e di divin pensier tutto lo ingombri,
prima ch'io arrivi (ahi lasso),
Vergine, al duro passo
e che l'ultimo dì gli occhi m'adombri,
illustra il cieco e tenebroso core
col tuo santo splendore,
empimi di divino e acceso zelo,
acciò che da l'ardore, ond'io son lasso,
a te mi lievi e al mio fattor nel cielo.


Dem Arzt verzeiht! Denn doch einmal
Lebt er mit seinen Kindern.
Die Krankheit ist ein Kapital,
Wer wollte das vermindern


Tuttora a terra come toro tiri
Li suspir che si spare e sai sì sporre
E serri ne la serra che si scorre
Per amortar s'amortarà i martiri.


Lasst Güsse/ lasst Flüsse die Füsse begischen/
schiessen und zischen/
lauschen und sausen/
rauschen und brausen:
Das Jahr verneut das Feld/
der Fried erfreut die Welt.


一渠流水数家分
弦管楼中永不闻
灯下此心谁共说
紫烟衣上绣春云


Como el alud que rueda en la montaña,
el libro sin rival y sin segundo,
rodó desde el palacio a la cabaña


Et, brodant la gaze fanée
Que l'oripeau rougit encor,
Fait sur la phrase dédaignée
Courir ses arabesques d'or.


Als nun von seinen Wunden Graf Ulrich ausgeheilt,
Da reitet er nach Stuttgart, er hat nicht sehr geeilt;
Er trifft den alten Vater allein am Mittagsmahl,
Ein frostiger Willkommen! kein Wort ertönt im Saal.


A jak sedí na stříbrné židli,
a jak po svých ohlíží se kolem,
a jak oko na mládci mu utkví, –
hoj, jaký tu jeví se mu pohled!
Drahně od té doby ušlo času,
za moře co odebral se odtud;
po tři roky bez ustání pilně
synovi pak děvu krásnou svatal.
Zatím strašná na dědinu jeho,
na hrad Žabljak, udeřila nemoc,
nemoc hrozná, chrásta ona černá;
Maksima též zachvátila juna,
ozdobné mu pokazila líce,
bělavé mu poskvrnila tváře,
ohavnými důlky zostudila,
podrápala, celé spotvořila,
tak že směle moh’ bys přisáhati,
šerednější z tisíců že junů
nad Maksima nižádný už není!


Aber, Phyllis läßt sich sehn!
Seh ich Amorn mit ihr gehn?
Ihm wird alles weichen müssen.
Weiche, Wein! Wo Phyllis ist,
Trinkt man seltner, als man küßt:
Bacchus, weg! ich will nun küssen.


春尽天涯恨最长
啼莺不识紫游缰
空惊绿叶成尖发
何处残英伴落妆


Que dans son vieux logis, qu'un soir nous effondrâmes
Marc Fournier mette un peu de ballets dans les drames


In Jesu Namen ich alleine
Fang' wieder mein Berufswerk an;
O möcht' ich's tun, wie er's getan,
Sein' Arbeit heilige die meine,
So ist sie reine!


船头时作望乡吟
难写浮生去住心
忽忽不知为客久
谁家红树报秋深


Dem Reitersmann eine Träne rollt
Von der Wange kummervoll:
»Und ist nur im Grabe die Ruhe für mich –
So ist mir im Grabe wohl.«
Die Stimm' erwidert hohl:
»Im Grabe wohl!«


Sieben leichte Lichtgestalten
Jetzt an ihr vorüberziehn
Und mit stummem Händefalten
Vor dem Altar niederknien.


¿A dónde iré que no me alcance el vuelo
de tu mirada que en azor se muda,
y la noche de sueños me desnuda
con el brillo quemante del desvelo?
¿En qué sitio del aire, el mar, el cielo,
encontrará mi corazón ayuda,
la clara mano que mi mal acuda
y en dulcedumbre me convierta el duelo?
La frente pensativa me rodeas
de lejanas memorias. Me recreas
los rostros del amor enceguecido.
Y es inútil que huya de tu acecho
si te oigo vivir dentro del pecho
con la vida sin muerte del olvido.


双泪天山洒翠微
生憎鸿雁入关飞
望乡空上昭君墓
一片牛羊共夕晖


„V tmě žalářů a ve mučidel děsích
ty’s nejjistější naše pavéza,
ó Pane na nebesích!“


走马沙场春暮时
柳条才绿向南枝
弯弧莫试新开叶
留与征人赠别离


Für die fleischlichen Gelüste
Such' ein passendes Objekt ich.
Hübsches Antlitz, pralle Brüste –
Aphrodite, ach versteckt sich!


Wie Phosphor glänzt, der um den Morgenthau
Aus Thetis Armen sich entziehet
Und ans gestirnte Blau
Mit vollem Schimmer trit und vom Olympus siehet.


ad terrorem


小髻盘鸦二七年
新教垂手舞当筵
夜来何事罗裙皱
祇恐凌云化作仙


Wann es höflich thut traben,
Lacht mir das Herze mein,
Artlich Tugend und Gaben
Mein Roß an sich thut haben,
Auf alle Weis' erlangt es Preiß,
Zierlich sein Sprünge sein.


Bobolina, Bobolina, führ' uns in den Kampf hinein!
Hörst du nicht vom hohen Maste jubelnd schon die Rache schrein?
Sausend schwellen deine Segel, und das schwarze Schleiertuch
Flattert rauschend durch die Lüfte, wie des Leichenvogels Flug.
Bobolina, Bobolina, gieb das Zeichen zu dem Streit.
Warte nicht auf andre Boten! – Türkensegel sind nicht weit.


Tal saetta costei. Goffredo intanto
con novo assalto i difensori opprime.
Avea condotto ad una porta a canto
de le machine sue la più sublime.
Questa è torre di legno, e s'erge tanto
che può del muro pareggiar le cime;
torre che grave d'uomini ed armata,
mobile è su le rote e vien tirata.


Za dnů štěstí,
za dnů revoluce, slávy, vítězství
byls zlatou křídlovkou na Rudém náměstí,
a já Tě miloval.


Wie fröhlich würd ich sein,
Wenn der geliebte Schein
Nach so viel dunkler Nächte
Mir meinen Tag herbrächte!
Nun aber muß ich leben
Wie einer, dem sein Licht,
Das ihm soll Freude geben,
Noch fehlet und gebricht.


Solían nuestros años añejar
también estos recuerdos, solían traer
otras noches de verano superpuestas,
otras fiestas, otras vísperas, otro amor
más misterioso que los muertos.
Hasta que en un instante retornaba
el olor de la infancia y su enfermiza alegría.


O svatou Annu ve vsi slavná pouť.
Huk, šum a ševel zástupův a davů,
že jimi sotva možno proniknouť,
z komínů kouř se tlačí na oslavu,
z bud kramář nabízí své špatné zboží,
a jedna tíseň ve svatyni boží.


»Darf ich mir an Eure Zopfheit
Eine Frage wohl erlauben?«


Singt: Glück zu, Glück zu, zur Sache!
Zündet Hochzeitsfackeln an,
Wündschet das der newe Man
Mit der Braut es also mache,
Daß, eh Morgen ihre Heerde
Ausgeht, sie zur Männin werde.


Wo bist du hin, du holde Ruh,
Rief Amor weinend aus, die in den Myrtenhallen
Von Paphos mich beglückt? Wo bist du, heitrer Sinn,
Der mich so oft im Hain der Nachtigallen,
Wenn ich mit einer Huldgöttin
Auf jungen Blumen saß, belebte?
Ach Psyche! Süße Braut, mit dir, mit dir entschwebte
Mir jede Lust und jedes Glück,
Und ehe dich mir das Geschick
Nicht wieder giebt, kehr' ich nach Paphos nicht zurück,
Und nicht zum Göttersaal. Beym Styr sey es geschworen.


Der Meister ihr gewähret
Die fromme Bitte gern;
Da war ihr Wunsch erhöret,
Wie dankte sie dem Herrn!
Da schied sie, Thränen in dem Blick.
Da glänzet hell im Herzen
Zugleich des Liebsten Glück.


¡Mas el hijo, árabe enfermo, aprendiendo sus lecciones,
supo dominar los hombres y conquistar las naciones,
y una noche llevó al padre amarrado a su corcel!


山上清风山下尘
碧沙流水浅如春
不知松外谁敲月
惊动南华梦里人


La madrugada llegaba... desnuda en la arena
Un par de adolescente se amaba
Ya entre gemidos se acariciaban
El bebió de sus labios su virtud
Ella dejó en él su aroma de mujer


In erster Morgenfrühe
Naht Herzog Heinrich schon,
Sich für des Tages Mühe
Zu weihen, Gottes Thron.
Die alternde Kapelle
Verschwimmt noch halb im Duft,
Doch ist er gleich zur Stelle,
Er sucht nur eine Gruft.


este mortoImpossível Equals Infinity


Bello cerco y ondoso, que enlazado
en sutil vuelta y varia de ámbar pura
tenéis mi preso cuello, que aun procura
hallarse más revuelto y anudado;


Wirf alles das, was irdisch, auf Seiten
Und tu dich nur ihm würdig zubereiten.
Sei rein und fein geschmücket und gezieret,
Wie einer Braut des Sohnes Gotts gebühret.


Die Fremde starb. – Nur ich sah sie verlodern.
Erloschen ist ihr Leben und ihr Lieben.
Der Knabe ist als Erbe mir geblieben,
Sie ist dahin – und bald wird sie vermodern.


省方两载传风采
此日乘飙倏五云
下士自惭叨彩笔
迂愚何以纪殊勋


متى بنا العيس ينكحن السماليقا
فتنتج الحرم والحرم المخاريقا
تطوي بنا مهيرق الهجل التنائف لا
تألو كما تطوي الأيدي المهاريقا
مهالكاً ما بها ملقى لعيس ولا
أحلى وسرباً ولا عذقاً مناعيقا
بحالها وهي بالجرعاء عالقةً
تظن أقوازها فيها المعاليقا
والشهب منها وفيها لا تزال بها
ليل التمام مغاريساً مساريقا
بهماء تسمع فيها الجن عازفةً
والريح خافقة والصوت مخفوقا
والعيس مثل بنات الماء في لجج
من السراب تشق الآل تشقيقا
تظنها في لعاب الشمس سابحةً
رأد الضحى فوق قاموس حداريقا
تبين طوراً وتخفى تارةً فكما
في جودول تغسل الأيدي الأباريقا
تسوق أرجلها بالوخد أيديها
وشوق ليلى لليلى حثحث الشوقا
لها حنين إلى ليلى هوى وجوى
تظنها كلما حنت مفاريقا
والركب في ناعس في كورها لعباً
ومن مهينم فوق الكور باريقا
مذ وردت حرضاً أو بالجفان وج
و والضبيعة أمواه الخوانيقا
وانشحوها فمن ذي ركبة بركا
قد صفقتها رياح الصيف تصفيقا
موارد كمنت أمواهها وسنت
فتحسب الماء تحت الأرض عيوقا
ولو تواردها الظئبار نوح في
أرجائها وتبقى حيران زهليقا
والذئب يقتله ترسيم قامته
من خوفها ويخال الظن تحقيقا
قالوا وباتوا عليها فوق أرجلها
مثل البرود بأكوار سباريقا
تناشدوا شعر ليلى كلما انتبهوا
في الشعر محزوناً ومفروقا
حتى إذا فلق الإصباح فالقها
والعيس فلقت البيداء تفليقا
لاحت شوارع ليلى والمنابر وال
أعلام تحسبها سفناً مطاليقا
فهلل الركب تكبيراً ومن فرح
بكت ويبكي أخو الأفراح تشويقا
ألقت عصاها بها في صحن أبطحها
وأوضمت في الوصمات الحواليقا
وأقبلت تنتحي باب السلام ومذ
ليلى لهم ضجوا مواليقا
وأقبلوا ولعمري قبلوا حجراً
في الركب بالعنبر العباق مغبوقا
وبعد طافوا سبوعاً كلما وصلوا
أركانها عانقوه ثم تعنيقا
وأتبعوا العل من ما زمزمٍ وعلى
أثباجهم ما بقى ألقوه مهروقا
ونحو باب الصفا أجوا له وسعوا
بالمروتين دراريقاً دراريقا
وفي منى ليلهم باتوا وحيث بدت
شمس الضحى في رؤوس الشمس تشريقا
رقوا على عرفات ثمت ابتهلوا
وساءلوا اللَه إخلاصاً وتوفيقا
وبالغروب إلى جمع فقد نزلوا
ليجمعوا يزمعاً للرمي مفروقا
بالمشعر الصبح هم ظلوا وقد قصدوا
رمي الجمار قبيل الدم ما ريقا
وبعد ما حللوا إحرامهم قصروا
بعض الشعور وبعض صار محلوقا
نادى مناديهم زورواً نبيكم
فأزمعوا وحدا حاديهم النوقا
مذ شارفوا طيبة المختار فانتخجوا
ويمموا الباب للتسليم مطلوقا
حيوا نبيهم تلقاء كوكبه
وبعد حيوا أبا بكر وفاروقا
صلى الإله عليه من نبي هدى
وأقرب الخلق للخلق مخلوقا
محمد المصطفى المبعوث من مضر
ممزق الشرك بالإسلام تمزيقا
محمد سيد الكونين زينتها
أزكى النبيين مصداقاً وتصديقا
يا أيها المصطفى والمرتضى خلقا
طبعاً من اللَه لا كسباً وتخليقا
يا محسناً بمسيء جاء معتذراً
وطالب الخير لما صار مملوقا
لعل نظرة لطف من شفاعتكم
يغدو بها الذنب يا مولاي مرهوقا
بك اتثقت أرجي فضل عائدةٍ
وفك أسري لما صرت موثوقا
ذنبي تملكني رقّاً ولي أملٌ
من الشفاعة أغدو منه معتوقا
صلى عليك الذي أعطاك واثقة
أخلصت منها له منك المواثيقا


Ich weiß darüber keine Regel,
Weiß nur, wie stets das Schicksal das entschied.
Doch zwischen freiem Bursch und blödem Flegel
Sieht nur ein Schwachkopf keinen Unterschied.


Pensaba que era en amarte
cuando menos sin segundo
pero ya me dice el tiempo
que han sido primeros muchos.
Y que acuden a tu casa
más galanes al descuido
que caben ríos ni arroyos
en el reino de Neptuno.
Y para más afrentarme,
porque me escarnezca el vulgo,
has dado en hacerme esclavo
con los hierros a tu gusto.
De agravio y desdenes tales
sólo a mi firmeza culpo,
que no acierta a ser mudable
cursando tanto en tu estudio.
Mas ay, que es venir a menos
aunque pueda hacer un hurto
más famoso que el de Elena
negarte mi alma tributo;
y así le cuento a Cupido
la vez que a su templo acudo
más quejas que en el Senado
el villano del Danubio.
Todos los amantes oye,
para mí está sordo y mudo;
no sé si el traidor procura
lo que yo también procuro;
que según es tu belleza
aunque tenga de Dios humos,
no deja de ser quien es
en ser de tus siervos uno;
y si va a decir verdades,
aunque de falsa te acuso,
a manos de tu ira muera
si fuere de otra y no tuyo—».


Yo no puedo tener un verso dulce
que anestesie el llanto de los niños
y mueva suavemente las hamacas como una brisa esclava.
Porque yo no he venido aquí a hacer dormir a nadie.
Además... esa tempestad ¿quién la detiene?
¡Eh, tú varón confiado que dormitas!
      Levántate, recoge tus zapatos y prosigue...
Porque yo no he venido aquí a hacer dormir a nadie.
Hacia las cumbres trepan los dioses
      extenuados buscando un resplandor.
Y aquí voy yo con ellos,
entre el sudor y el polvo de sus inmensos pies descalzos,
  aquí voy yo con ellos, atropellado y sacudido
  pero agarrándome a sus plantas como las
  pinzas de un insecto, clavándome en su carne,
hundíendome en su sangre
como un pulgón,
como una nigua... maldiciendo, blasfemando...
Porque yo no he venido aquí a hacer dormir a nadie:
ni a los niños
ni a los hombres
ni a los dioses.


Ten podivný dělník v směsi budov a skladů
s vyhaslou lulkou v ústech, námořnickou měl bradu,
měl ruce jako chapadla, jak jestřáb zrak,
měl chuchvalce obočí, v šedinách jediný černý mrak,
on o svých výpravách mlčel nejraděj v neděli,
když mladí i staří pod lipou seděli.


松风百步到灵阳
千古风流忆长房
竹杖化龙无处觅
空馀陂水绕堤长


A Alambuša letěla jí vstříc
a zvolala. „Jen rychle mluv, ó, mluv,
co vzkazuje? Ó, rci to doslovně!“


Sie kan uns unvermerket führen
durch so viel wolverwahrte Tühren
den Tritt kan sie so leise lehren/
die Mutter solt' auff Kazzen schweeren.


Lépe při světélku státi,
Nežli ve tmě, vše kryjící;
Komu nelze slunce dáti –
Tomu podej aspoň svíci!


磨砖岂解成明镜
打坐如何作佛身
静闹头头须认着
暑中冰冻雪中春