Solo. Sólo rescoldos del fuego de mi vida, sólo rescoldos.
A tientas, arribo al puerto de mis sueños
tras subir las escalas del trinquete
y estoy más cerca del cielo.
Durante dos horas, navego por recuerdos
y al fin, vencido, me entrego a sus brazos.
Pasé toda la noche con ella, sin tenerla.
A tientas, arribo al puerto de mis sueños
tras subir las escalas del trinquete
y estoy más cerca del cielo.
Durante dos horas, navego por recuerdos
y al fin, vencido, me entrego a sus brazos.
Pasé toda la noche con ella, sin tenerla.


Přátelé věrní v úctě neskonalé
líbají hřeby, na nichž Kristus pněl,
a tělo svaté, bledší nad úběl
snášejí s kříže v radosti a žale.


Und kommt ein Frühling, dessen Blütenpracht
dem ärmsten Kind mit tausend Wonnen lacht, –
und eine Flamme, die, was Spreu, verzehrt,
wenn Christ der Herr als König wiederkehrt . . .


Po ptáku sedlák bičem šleh’,
leč ten se drzý nehnul,
zrak – rudý jas a chrapot hlas.
Pak zmizel v jeden ráz,
když sedlák pro kámen se sehnul.


O meu olhar azul como o céu
É calmo como a água ao so
É assim, azul e calmo,
Porque não interroga nem se espant
Se eu interrogasse e me espantasse
Não nasciam flores novas nos prados
Nem mudaria qualquer coisa no sol de modo a ele ficar mais bel
(Mesmo se nascessem flores novas no prado
E se o sol mudasse para mais belo,
Eu sentiria menos flores no prado
E achava mais feio o so
Porque tudo é como é e assim é que é,
E eu aceito, e nem agradeço,
Para não parecer que penso niss)


Nimmer werden meine Hände, bei der Schwäche, so verwegen,
Mit den Waffen deines Eifers, deinen Keilen, umzugehn,
Und mit donnerndem Verdammen Land und Volk zu widerlegen,
Die, nach meiner blöden Einsicht, deiner Wahrheit widerstehn!


Treu deinem Kaiserhaus
Breite die Schwingen aus,
Zweiköpf'ger Aar.
Was dir die Stärke schafft,
Was dich macht adlerhaft,
Das ist die deutsche Kraft,
Frei, kühn und wahr!


Denn der Geist gedeiht durch Weisheit,
Und das Herz gedeiht durch Schönheit,
Dieser Einklang rauscht in Stärke;
Dieser Adel führt zum Ziele
Dauernder Glückseligkei


quero beijar sua boca


A jako jsi matce jasně
roznítilo rozkoš v duši,
vyjasňuj též čelo otce,
když se strastmi pozasmuší,
libým úsměvem.


Rád bych tady dudal, třeba věčné časy,
ač mě čelo pálí, ač mně vlhnou řasy.


Dürren Lorbeer! Und für Liebe,
Was ist Lorbeer, was ist Kranz?
Wenn er dreimal ewig bliebe,
Für die süße, zarte Liebe
Nichts ist alles Ruhmes Glanz.


Und ich werfe mich im Bettchen
Nachts ohn Unterlaß,
Kehr mich links und kehr mich rechts hin,
Nirgends hab ich was,
lieb Mutter,
Nirgends hab ich was.


V srdci jenom dívčí obraz
Ach mně pozůstal! a touha
Věčnověká, touha lásky
Neznámé.


Již svítá – obzor krvavě se nítí...
Trub signály, děl rachot, hvizdot kulí...
Hle! Vlny Života a Smrti jak se vzduly,
že zdá se, celý svět se v propast řítí!


اللَهُ لا رَيبَ فيهِ وَهوَ مُحتَجِبٌ
بادٍ وَكُلٌّ إِلى طَبعٍ لَهُ جَذَبا
أَهلُ الحَياةِ كَإِخوانِ المَماتِ فَأَه
وِن بِالكُماةِ أَطالوا السُمرَ وَالعَذَبا
لايَعلَمُ الشَريُ ما أَلقى مَرارَتَهُ
إِلَيهِ وَالأَريُ لَم يَشعُر وَقَد عَذُبا
سَأَلتُموني فَأَعيَتني إِجابَتُكُم
مَن اِدَّعى أَنَّهُ دارٍ فَقَد كَذِبا


Havia uma formigacompartilhando comigo o isolamentoe comendo juntoEstávamos iguaiscom duas diferenças:Não  era interrogadae por descuido podiam pisá-lMas aos dois intencionalmentepodiam pôr-nos de rastosmas não podiamajoelhar-no


杖藜随处是乾坤
迦叶峰前便垛根
贪看烟峦三十二
到头不识老曹源


Und so haltet, liebe Söhne,
Einzig euch auf eurem Stand:
Denn das Gute, Liebe, Schöne,
Leben ist's dem Lebensband.


Se non che, in coltivar falsi guadagni,
superbia in lor fiorisce e valor langue:
onde, signor, sovra le rane è l'angue,
e i lupi son pastor fatti de gli agni.


Mig ezt cselekedte izmos balkezével,
Jobbjával a súlyos dárdát emelé fel
(Súlyos volna másnak, de neki csak álom)
S megcsapá vele a szegény ifjat vállon.
Egybe’ visszarántá. Dőlt a test utána,
Mert nyakába akadt a bárdnak szakálla:
Fővel esett, lábát felfogá kengyele,
Bokros paripája futni kezdett vele.


Also beherrscht sie den Mann; doch bald verlässet sie dies Reich


Sind es Träume: O so laßt mich träumen,
Bis im Tode sich mein Auge schließt.
Dort erwach' ich, wo bei Lebensbäumen
Ungetrübt der Quell der Freuden fließt.


Már szabadon pártolj, többet én rám ne vess,
Nem gondolok, akár gyűlölj, akár szeress,
Mindegy már énnékem bár könyezzél s nevess,
Mivel szines szíved belől álnok s eves.


Ach, man hört mich nicht,
Gott, ach nur ein Licht!
Sieht sich nochmals um!
Finster bleibt's und stumm.


两山盘屈水中分
紫翠深深日欲曛
孤枕短篷吟梦晓
一莺啼破半溪云


Para fazer alguma coisa
E não passar a eternidade em branco
        Fez o João Franc
Depois, como a paciência não lhe sobra,
(Que o Cristianismo não o deixa em paz)
Deu um golpe de vista à sua obra,
E zangou-se; já tenho água salobra
Na cabeça: de criar sou afinal capa
O último que criei foi Adão
Deixei ao tempo o resto e foi mau para mi
Em lugar de criar qualquer novo João,
Lá fui ressuscitar Cai


A v úmrtí den jeho
na hrob mu dáme svíčku,
a ještě z pšenky zbude dost
každému na žemličku.


Que a morte chamou da terra,
E em seu grande solar eternamente encerra.


col cred che el mej elocc di sò vertù
l'è propri quell de vesses daa de man
a piasess tucc e duu, la sposa e lu.


Den ospalý jest. Unaveně
mží řídkým deštěm na mou tvář
podzimní sprška míň a méně,
a svítilen jen matná zář
mne vítá v pustém perronu.


Picciola nube sua gran luce offende,
E poca nebbia oscura il chiaro volto:
Il mio fra nubi, ahi lasso!, e nebbie involto
Più gran chiarezza e maggior lume rende.


A nové dáš zas jistě,
plát na témž bude místě.


Und denk' ich dich des letzten Tages Richter,
Der Frevler all im Sturm zusammentreibt,
Ausbläst des hohen Himmels Lichter,
Und unsern Ball zerreibt;


Když se bránil, ony radu měly
Všecky spolu, co tu činiti,
Pak šly velikou síť uviti,
Kterou nade Turcem rozestřely:


Menny, föld, tenger az Istent dicsérje
És minden benne való. Mert megmenti
Az Sion hegyét, Judát megépéti,
Szép városokkal lakóhelyekre.
Ez helyet megülik ő szolgáji,
Békével lakják mint örökségeket,
És azoknak minden maradéki
Bírják, azkik szeretik te nevedet.


A že zbil mě pravidelně –
hanba mluvit, bídné klepy!
Viděli pár modřin jednou,
jež jsem měla na tváři,


Zu Morgens früh, wenn ich aufstehe,
Da putzet gleich mich die Mamsell,
Ach wenn ich in mein Schnürleib sehe,
Ich das Gefängniß mir vorstell. Ach dacht usw.


yüz ünlü türk


Pour les mystérieux combats,
Où parfois la victoire est vague,
Nous avons des paires de bas
Qu'on fait passer dans une bague.


Očka jako trnky,
korálové rtíky,
tváře sníh a růže,
dráždí bojovníky.
A jak zvučný hlásek
hochům mate hlavy!
Věru, div tu boží
nejlepší své zboží
na odivy staví!


细叶萧萧拥瘦枝
石间新笋迸根迟
轻筠为使儿童护
待看娟娟解箨时


Tu z rána kdys, jak prchly sivé chmury,
jež snesla kolkolem dlaň jeseně,
kýs divný šumot slyšel zníti s hůry
a hlavu s beder zvedl zděšeně.


Ja Kindt/ du must gedencken dran/
Es hat dem Herrn auch weh gethan/
Alß Er den Weg dir hat bereit/
Einzugehn in die Herligkeit;
Wapne dich mit demselbign Sinn/
Vnd folg ihm trewlich nach hirinn.


Nein! Ich muß nunmehr von hinnen;
es, es muß geschieden sein.
Stellt das klägliche Beginnen,
Liebste, stellt das Weinen ein!
Wol dem, wer beherzt nimmt an,
was er doch nicht ändern kan!


玉摧繁艳蕙消香
渐见园林绿叶光
莫诮春风少情思
为君开遍万红芳


Naquela roça que não tem chuva é o suor do meu rosto que rega as plantações;  Naquela roça grande tem café maduro e aquele vermelho-cereja são gotas do meu sangue feitas seiv  O café vai ser torrado, pisado, torturado, vai ficar negro, negro da cor do contratado!  Negro da cor do contratado!  Perguntem às aves que cantam, aos regatos de alegre serpentear e ao vento forte do sertão:  Quem se levanta cedo? quem vai à tonga? Quem trás pela estrada longa a tipóia ou o cacho de déndén? Quem capina e em paga recebe desdém fubá podre, peixe podre, panos ruins, cinqüenta angolares porrada se refilares?  Quem?  Quem faz o milho crescer e os laranjais florescer — Quem?  Quem dá dinheiro para o patrão comprar máquinas, carros, senhoras e cabeças de pretos para os motores?  Quem faz o branco prosperar, ter a barriga grande — ter dinheiro? — Quem?  E as aves que cantam, os regatos de alegre serpentear e o vento forte do sertão responderão: — Monangambéé  Ah! Deixem-me ao menos subir às palmeiras Deixem-me beber maruvo, maruvo e esquecer diluído nas minhas bebedeiras — Monangambéé


Welche Nacht des Wartens ist vergangen!
Wacht ich doch und zählte jedes Viertel:
Schlief ich ein auf wenig Augenblicke,
War mein Herz beständig wach geblieben,
Weckte mich von meinem leisen Schlummer.


Sparge in mezzo le corti un'aurea vena
Di faconda armonia ch'in versi scioglie,
Ma da mano real, cortese e piena,
Vena prodiga d'or giamai non coglie.


小阁争筹画烛低
锦茵围坐玉相攲
娇羞惯被诸郎戏
袖映春葱出注迟


Schaut um euch, sagt man: Alles still!
Die Lämmer gehn und grasen,
die ganze Welt ist ein Idyll,
was nützt es, Lärm zu blasen?
Ihr ruft zur Schlacht tagaus, tagein,
wer soll die Schlachten schlagen?
So laßt doch das Trompeten sein,
es will ja doch nichts sagen.


宣华西上是敖城
江水弓弯复镜平
五月行人西岭下
满山青树只闻莺


A tak plují v tichém tahu
v jakés kraje záhadné,
na věčnosti jistě prahu
dnes ukončí pyšnou dráhu,
než vzplá slunce záhadné.


Wie man von Loreley es weiß,
Ihr Haar tötete gern mit Fleiß.


城头士女出笆篱
喜色争瞻大使旗
尽道去年那有此
今年粥饭不曾饥


Der König Heinrich jagt im Wald
Mit Hof- und Jagdgesinde,
Es führt sein Ritt ihn alsobald
Auf eine weiße Hinde;
Und nach, durch Ginster und durch Porst,
Spornt er sein Roß, bis tiefer Forst
Das Tier in Schutz genommen.


sì che, seguendo questi van costumi,
arde sempre il desir, perché non puote
nulla nel foco star che non consumi.


رَأَيتُ الدَهرَ مُختَلِفاً يَدورُ
فَلا حُزنٌ يَدومُ وَلا سُرورُ
وَقَد بَنَتِ المُلوكُ بِهِ قَصوراً
فَلَم تَبقَ المُلوكُ وَلا القُصورُ


Tief im Innersten von Sachsen
Überfielen eines Abends zwei
Halbwüchsige Knorpel von Schweinshaxen
Eine Bulldogge aus der Walachei.


وَأَهلَ حَبَونا مِن مُرادٍ تَدارَكَت
وَجَرماً بِوادٍ خالَطَ البَحرَ ساحِلُه
صَبَحناهُمُ الجُردَ الجِيادَ كَأَنَّها
قَطاً أَفزَعَتهُ يَومَ طَلٍّ أَجادِلُه
أَلا إِنَّ ميراثَ الكُلَيبِيِّ لِاِبنِهِ
إِذا ماتَ رِبقاً ثَلَّةٍ وَحَبائِلُه
فَأَقبِل عَلى رِبقَي أَبيكَ فَإِنَّما
لِكُلِّ اِمرِئٍ ما أَورَثَتهُ أَوائِلُه
تَسَربَلَ ثَوبَ اللُؤمِ في بَطنِ أُمِّهِ
ذِراعاهُ مِن أَشهادِهِ وَأَنامِلُه
كَما شَهِدَت أَيدي المُجوسِ عَلَيهِمُ
بِأَعمالِهِم وَالحَقُّ تَبدو مَحاصِلُه
عَجِبتُ لِقَومٍ يَدَّعونَ إِلى أَبي
وَيَهجونَني وَالدَهرُ جَمٌّ مَجاهِلُه
فَقُلتُ لَهُ رُدَّ الحِمارَ فَإِنَّهُ
أَبوكَ لَئيمٌ رَأسُهُ وَجَحافِلُه
يَسيلُ عَلى شِدقَي جَريرٍ لُعابِهُ
كَشَلشالِ وَطبٍ ما تَجِفُّ شَلاشِلُه
لِيَغمِزَ عِزّاً قَد عَسا عَظمُ رَأسِهِ
قُراسِيَةً كَالفَحلِ يَصرِفُ بازِلُه
بَناهُ لَنا الأَعلى فَطالَت فُروعُهُ
فَأَعياكَ وَاِشتَدَّت عَلَيكَ أَسافِلُه
فَلا هُوَ مُسطيعٌ أَبوكَ اِرتِقائَهُ
وَلا أَنتَ عَمّا قَد بَنى اللَهُ عادِلُه
فَإِن كُنتَ تَرجو أَن تُوازِيَ دارِماً
فَرُم حَضَناً فَاِنظُر مَتى أَنتَ ناقِلُه
وَأَرسَلَ يَرجو اِبنُ المَراغَةِ صُلحَنا
فَرُدَّ وَلَم تَرجِع بِنُجحٍ رَسائِلُه
وَلاقى شَديدَ الدَرءِ مُستَحصِدَ القِوى
تَفَرَّقُ بِالعِصيانِ عَنهُ عَواذِلُه
إِلى كُلِّ حَيٍّ قَد خَطَبنا بَناتِهِم
بِأَرعَنَ مِثلِ الطَودِ جَمٍّ صَواهِلُه


Házet lístek za lístkem teplý, ryzí,
jak se krev tvá ohnivě na něm nítí,
a jen cítit, s každým jak plyne, mizí,
ztrácí se žití.


ВАКХИДА
О, непонятные, жестокие мужчины!
И охлажденье их и страсть к нам — без причинСемь дней тому назад еще в последний раз
Здесь предо мной вздыхал и плакал ЛизиаЯ верила, я им гордилась, любоваласТы видишь, Пифия? Всё нынче миновалось!
Зову — не слушае Спроси, отворожен
Он зельем, что ль, каким? Или обижен он
Вакхидой верною? Давно ль, склоня колены,
Преследовал меня богач из Митилены,
Швырялся золотом, нес мирры, пышных роз,
И руку предлагал? — О, сколько горьких слез
Мне стоил Лизиас!
ПИФИЯ
Я помню, ревновала
Его ты к флейтщиц Я знаю, та Цимбала
Тяжелокосая с Филлидою-змеей
Всегда вдвое — Куда ты, Лизиас? Постой!
Признайся лучше!
ЛИЗИАС
В чем?
ПИФИЯ
Я правдой не обижНедаром флейтщиц я лезбейских ненавижВот всепобедные сирены! Слушай смеВедь не Вакхида я смиренниц При всех
Скажу, что видела на дня Бываю часто
На пышных я пира Наследник Феофраста
Звал ужинат Он сам красноречив, пригож
И ласко Собралис В венках вся молодежь,
Вся раздушенная; в венке на крайнем ложе
С седою бородой мудрец известный тоже
Возле Мне не забыть сурового лицВсем хочется речей послушать мудреца…
Вдруг флейты ласковой, игривой, вдохновенной,
Фригийской флейты зов раздался вожделенный,
И легкая, как лань, лезбеянка вошла,
Остановилася, всех взором обвела
И старцу мудрому, исполнена тревоги,
Кудрявой головой, в цветах, поникла в ногНо старец ей, смеясь: «Нашла же, где упасть!
Беседе рад мудрец, но презирает страсть» —
И оттолкнул е Смущенная позором,
Лезбеянка встает; но флейты страстным хором
Зовут танцовщицу, — и вот уже она
Несется, кружится, полуобнажена
И беззаветного исполнена желаньЯ женщина — и то… Нет, страшные созданья!
Смотрю — философ наш, порыва не тая,
Встает, кричит: «Все прочь! сюда! она моя!»
Вмешался тут Дифил, повеса и гуляка,
Поднялся общий шум, и завязалась дракВенок у мудреца сорвали с головы…
Смех! — Вот лезбеянки, ты видишь, каковА ты еще ее, Вакхиду, голубицу,
Решился променять на флейтщицу-срамницу,
На черноглазую ЦимбалВАКХИДА
Нет, постой,
Подруга Пифия! Мне хочется самой
Ему напомнить ночь, как, веря юным силам,
Он пил наперебой с Тразоном и ДифилоПозвали флейтщиц к ва — Я не спускала гла —
Хотя Цимбалу ты поцеловал пять раз,
Ты этим лишь себя унизи Но Филлида!
Я всё заметила, не подавая вида, —
Как ты глазами ей указывал фиал,
Тобою отпитой, как ты рабу шептал,
Наполнив вновь его, тайком снести к ФиллидНет, вспомнить не могу я о такой обиде! —
Как, закусивши плод и видя, что Тразон
О Диогене в спор с Дифилом погружен,
Ты яблоко швырнул — и на лету поймала
Она его, смеясь; потом поцеловала
И спрятал — Ну что? Что скажешь ты теперь?
ЛИЗИАС
Я пьян был и шути Нет, Пифия, не верь
Ты ревности е Ее ты защищаешь,
Но скажешь ты не то, когда ты всё узнаешВакхида, выслушай! Довольно я молчал!
На ложе с отроком я сам тебя застал!
ВАКХИДА
Меня? О боги! Где? Когда? В какую пору?
ЛИЗИАС
Ты знаешь, что, меня строжайшему надзору
Отец из-за тебя подвергнув, приказал,
Чтоб раб мне по ночам дверей не отпираСемь дней тому назад, желаньем истомленный,
Позвал Дримона  Мой сверстник благосклонный
Подставил у стены мне спину — и по ней
Я переле Бегу — и вот я у дверей
Моей возлюбленно Была уж полночь, пели
Вторые петух Дверь заперт Ужели
Стучать, греметь? Махну я через двор, — знаком
Мне этот пут Вхожу я ощупью в твой дом,
Нащупал я постелВАКХИДА
О боги! Умираю!
Что скажет он еще?
ЛИЗИАС
Я слухом различаю
Дыхание двои Сперва мне мысль пришла —
Рабыню Лиду спать ты, видно, позвала;
Но тихо я впотьмах к вам простираю руки…
О Пифия! пойми, какие злые муки
Я вынес! Ищущей рукою я напал
На кожу нежную: то отрок возлежал,
Благоухающий, с обритой головою…
О, если б нож тогда случился под рукою!
Не смейся, Пифия: ужасен мой рассказ!
ВАКХИДА
И только? Вот за что ты в гневе, Лизиас?
То Пифия былПИФИЯ
К чему ты всё болтаешь!
ВАКХИДА
Зачем скрывать? Теперь, мой Лизиас, ты знаешь:
То Пифия былЛИЗИАС
С обритой головой?
Ну, скоро ж у нее роскошною косой
Успели локоны густые увенчаться!
Сам Феникс быстро так не может возрождаться;
На бритой голове коса узлом в шесть дней!
ВАКХИДА
Боясь, чтобы болезнь недавняя кудрей
Ей не испортила, она без сожаленья
Обрилась, — а на ней чужое украшеньСними ж его на миг, друг Пифия! Глазам
Ревнивец наконец пускай поверит саТы видишь, — вот она, невинная прикраса,
А вот и отрок злой, что мучил Лизиаса!


se máme, nutno přece vědět, proč?
Já ptal se, dav – a dav se rozhorlil.
Když lichá sláva jezdí ulicí,
vždy nadšení ji vítá nesmírné,
a jde-li za ní pravá myšlenka,
pak najde vždycky pusté náměstí,
a marně klepá jako žebračka
na uzavřené dvéře. Sláva má


Und leer' das Glas ich, füllt die Luft
Ein Duften wie Waldblumenduft,
Und schlag' ans Glas ich, tönt ein Klang
Wie durch Walddunkel Vogelsang.


Ihr macht mich krank
Mit eurem Gestank.
Ihr freßt an mir, anstatt
Mich zu nähren. Ich bin noch nicht satt.


vždy tepem něžné nožky své
do třásní kopla vlečky té,


Wo Liebe kümmt ins Haus,
Da zeucht die Klugheit auß.


Néha-néha szerelemmel
Telik meg az ilyen ember.
Néha-néha úgy megsajog,
Más bánat, bú és más bajok.
Gyönyörű-kék itt az Ég.


Io c'ho tutti i miei dì cacciando spesi
con quei che sono in ciò dotti e maestri,
e ch'era annoverato in quei paesi
tra i più veloci e tra i più cauti e destri,
oltre che sapea i luochi ove son presi
più facilmente gli animai silvestri,
ne la sua compagnia tosto raccolto
fui con grate parole e lieto volto.


Mit den fingern mag sie spielen/
aber mit den augen nicht;
dan die kraft macht schmertzen fühlen/
die aus ihren blikken bricht;
ja/ was mehr ist/ ihre zunge
reget mier auch hertz und lunge/
wan sie so beengelt singt/
und mich fast zum sterben bringt.


北庭茫茫秋草枯
正东万里是皇都
征人楼上看太白
思妇城南迎紫姑


Dein Zauber schuf zum üppigen Gefild
Das starre Graun der unwirthbaren Oede;
Zur Dichtung ward der Ferne reiches Bild,
Belebt erhielt das Stumme Sinn und Rede.


O, nehmt doch auch mein Haberrohr
Und sezt es hinter eure Flöthen;
Es greift, ihr seht es, keinem vor
Und hat geringen Plaz vonnöthen.
Mein Birnbaum hat es recht geschlizt;
Verehrt es doch nur dem zu Ehren,
Von dem wir Deutschen künftig hören,
Daß ihm die Lieb ein beßres schnizt.


Smutek a já jsme sami tu stáli
na skále krví hořící,
a černý orel nad mořskou dálí
vznášel se v letní vichřici.


Darauf die feurige Zeit, wo heiß zwischen Schmerzen und Freuden
Kindheit und Jugend sich trennt und der Gedanke beginnt.
Was gedenk' ich hartseliger Kämpfe und schlafloser Nächte?
Was meiner Tage voll Mühn, Mühen, die selber ich schuf?


Fui moça desse temp
Tive meus muitos censores
intra e extra-la
Botaram-me o cerc
Juntavam-se, revelavam-se
incansávei Boa gent
Queriam me salva
VI


Erwerb kümmt ein mit Untzen; die Steuer geht mit Pfunden;
Mich wundert, wie die Leute bey solcher Last bestunden!


Hommes des jours tardifs en germe dans le temps !
Sous l'amoncellement des siècles, dont l'écume
Vous rongera plus tard aux froideurs de la brume
Où vont s'évanouir les peuples haletants,
Ô vous, qui trouverez ceci ! Races futures !
Hommes des jours lointains, mais promis aux tortures
Anciennes ! ô mortels ! ô martyrs comme nous
Du mal de vivre accru par l'amas des années !
Vous tous qui, las aussi de plier les genoux,
Traînerez au hasard vos lentes destinées,
Mais non plus rayonnants de notre jeune orgueil !
Quand ce long avenir qui roule dans mon œil
S'effacera pour vous dans le confus mirage
Du passé radieux, fils d'Adam, fils du mal,
Écoutez ! — car voici, dans le premier naufrage
Du monde, ce que seul j'aurai su, moi, Jubal !


	Ora l'età, l'esperienza, e il core
Già stanco, ed il pensier, che ad altro è vólto,
Di me stesso potran farmi signore.


Wen des Genius Blick, als er gebohren ward,
Mit einweihendem Lächeln sah,
Wen, als Knaben, ihr einst Smintheus Anakreons
Fabelhafte Gespielinnen,
Dichtrische Tauben umflogt, und sein mäonisch Ohr
Vor dem Lerme der Scholien
Sanft zugirrtet, und ihm, dass er das Alterthum
Ihrer faltigen Stirn nicht säh,
Eure Fittige lieht, und ihn umschattetet,
Den ruft, stolz auf den Lorberkranz,
Welcher vom Fluche des Volks welkt, der Eroberer
In das eiserne Feld umsonst,
Wo kein mütterlich Ach bang bey dem Scheidekuss,
Und aus blutender Brust geseufzt,
Ihren sterbenden Sohn dir, unerbittlicher,
Hundertarmiger Tod, entreisst!
Wenn das Schicksal ihn ja Königen zugesellt,
Umgewöhnt zu dem Waffenklang,
Sieht er, von richtendem Ernst schauernd, die Leichname
Stumm und seelenlos ausgestreckt,
Segnet dem fliehenden Geist in die Gefilde nach,
Wo kein tödtender Held mehr siegt.
Ihn lässt gütiges Lob, oder Unsterblichkeit
Dess, der Ehre vergeudet, kalt!
Kalt der wartende Thor, der, des Bewunderns voll,
Ihn grossäugichten Freunden zeigt,
Und der lächelnde Blick einer nur schönen Frau,
Der zu dunkel die Singer ist.
Thränen nach besserem Ruhm werden Unsterblichen,
Jenen alten Unsterblichen,
Deren daurender Werth, wachsenden Strömen gleich,
Jedes lange Jahrhundert füllt,
Ihn gesellen, und ihn jenen Belohnungen,
Die der Stolze nur träumte, weihn!
Ihm ist, wenn ihm das Glück, was es so selten that,
Eine denkende Freundin giebt,
Jede Zähre von ihr, die ihr sein Lied entlockt,
Künftiger Zähren Verkünderin!


Fleuch, meine Taube, fleuch und rast in Christi Seelen,
Wo willst du dich sonst hin verbergen und verhöhlen?


wieder ihm aus Horst und Rock –
und besteigen ihren Bock,
der sie, wie ein Stein, der springt,
heim zu ihrem Hügel bringt.


Den Consul schick ich selbst und sein
Lechzend Legionenheer
In diese Hälfte des Reichs hinein,
– Diese Hälfte ist das Meer.«


Die Misgunst läßt je hier und dar
Und überall die Klauen blicken,
Man ist vor ihr stets in Gefahr,
Denn sie sucht jeden zu bestricken.
So gar ein Kind sagt uns von ihr,
Und kann uns ihre Spuren zeigen.
Sie geht uns nach, und solten wir
Auch auf die höchsten Berge steigen.


Já gastámos as palavra
Quando agora digo: meu amo
já não se passa absolutamente nad


Arkadien! sey mir gegrüsst!
Du Land beglückter Hirten,
Wo unter unentweihten Myrthen
Ein zärtlich Herz allein noch rühmlich ist!


Als sie noch am Eiteln klebte,
war ihr Eitels nicht gemein.
Selig war sie, weil sie lebte;
solte sie es itzt nicht sein?
Itzt, da sie nun ewig bleibet,
wo man seligs Leben treibet,


إن كان لفظي كريهاً فاصطبر فعلى
كره العلاج يصحُّ اللَهُ أبدانا
لولا العوارضُ ما طاب العتابُ لنا
لولا قصارتنا للثوب ما زانا
إني أُعاتب إخواني وهم ثقتي
طوراً وقد تُصقَل الأسياف أحيانا
هي الذنوب إذا ما كُشِّفَت درسَت
من القلوب وإلا صِرنَ أضغانا


Neslyšela – prchla – znikla v nekonečné pláni.


Im Hof der ollen Zuchthausschenke
Steht blutbespritzt ein Podium,
Der dove Pastor macht Menkenke,
Man sieht sich noch im Kreise um.
Im Mauereck blüht blauer Flieder,
Die Zunge klebt wie angepappt,
Da saust des Henkers Beil hernieder,
Es hat jeschnappt, es hat jeschnappt...


So hielt der Schein jedwedes Sein gefangen,
Indes vom Nord her, schon bereit zum Raube,
Barbarenstämme dumpfen Schlachtruf sangen.


Ein Wasser braußet unter mir,
Dein Bett ein böses Schifflein schier,
Will schlagen um,
Will jenen mich gesellen.


Die Grausamkeit und süsses lachen
wie können die Verwandnüs machen
in einem schönem Angesicht'?
Entwehn dich/ Kind/ der Ernst-gebehrden/
so wird der schönen Schönheit Licht
noch tausendfach verschönert werden.


جاءَ في قَدِّهِ اِعتِدالٌ
مُهَفهَفٌ ما لَهُ عَديلُ
قَد خَفَّفَت عِطفَهُ شَمالٌ
وَثَقَّلَت جَفنَهُ شَمولُ
ثُمَّ اِنثَنى راقِصاً بِقَدٍّ
تُثنى إِلى نَحوِهِ العُقولُ
يَجولُ ما بَينَنا بِوَجهٍ
فيهِ مِياهُ الحَيا تَجولُ
وَرَنَّحَ الرَوضُ مِنهُ عِطفاً
حَفَّ بِهِ اللُطفُ وَالدُخولُ
فَعِطفُهُ داخِلٌ خَفيفٌ
وَرَدفُهُ خارِجٌ ثَقيلُ


Kommt mir mit eurem historischen Lichte,
In dem ihr Daten und Zahlen gebt!
Ihr seid die Totenbeschauer der Geschichte,
Ich habe sie schauend durchlebt.


Jetzt in dichtbelaubten Hecken,
Wo es still verborgen blieb,
Rüstet sich das Volk der Schnecken
Für den nächtlichen Betrieb.


Őszi szelekkel zúgott versenyt a dal,
amely neked dalolt dícséretet.


Ein Kloster ist versunken
Tief in den wilden See,
Die Nonnen sind ertrunken
Zusamt dem Pater, weh!
Der Nixen muntre Scharen,
Sie schwimmen stracks herbei,
Nun einmal zu erfahren,
Was in den Mauern sei.


Драма с куплетами в пяти действиях
Перевод с французского  Перепельского
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Антони БернарМагдалина, жена егМария, дочь иКомандор де БуафлерМаркиза де СиврМаркиз де Сиври, под именем АндрПьеррЭрбо, пастоЖако, Шардо } савоярЛарок, управляющий командорЛафлеЛаура де ЕреваКавалеФаншетСлугДамы и кавалерСавоярПервое и пятое действия происходят в савойской деревне, а остальные в ПарижДействие первое
Старый волокита
Внутренность бедной хижин В стороне, противоположной зрителям, открытый вид на живописные долины и горы Саво Тут же дверь, ведущая в хижинЯвление 1
Магдалина, ПьеррПри поднятии занавеса Магдалина сидит на скамейке и прядет близ стола, на котором горит лампПьерро (входя) Как! уж вы за работой, тетушка Магдалина?
Магдалин А как же быть, дитя мое, нужно трудитьсПьерр Да не нужно слишком утомлять себМагдалин О! я не боюсь работы… Во мне еще довольно сил и здоровьПьерр Ну, вы не то, что Мария! Об ней нельзя сказать этого! С виду она похожа больше на горожанку, чем на савоярку! Да где она? ее что-то не видать сегоднМагдалина (тихо) Спит еще! она молода… ей нужен сон! ну а я за нее поработаПьерро (нежно) Вот, по чести, добрая мать! Она напоминает мне мою! Милая матушка Питу!
Она меня так горячо любила,
Трудилась век для счастья моего,
Мне, гладивши головку, говорила:
«Дитя мое! не делай ничего!»
(Плач)
Мать умерла! Но я с любовью нежной
Совет ее храню важней всего,
И видит бог, как свято и прилежно
Стараюся не делать ничего!
Вот все наши идут в Париж за пропитанием, а я не пойду! А ваша Мария тоже не уедет сегодня вместе с другими?
Магдалин Нет, нет, я не расстанусь с моей милой Марией! Бог милостив! У меня и отца ее есть руки! мы станем работать как можно больше, станем просиживать целые ночи, если нужно… И она не будет нуждаться в насущном хлебе! Ей не нужно будет просить милостину в ПарижПьерро (живо) Ах! как я вас люблю за это! Вот я, например, ни больше ни меньше как пастух… и что ж? поверите ли, я соглашусь лучше есть один черный хлеб здесь, чем самые лучшие кушанья в Париже… У меня нет ничего, но я всё-таки не расстанусь с родной стороной!
Явление 2
Магдалина, Бернард, ПьеррБернард (входит и кладет на скамейку, поставленную по левую сторону двери, свою шапку) Славный успех! Завидный успех!
Пьерро (поворотившись) А! вы здесь, Бернард!
Бернард (мрачный в продолжение всего действия) Умереть в бедности там или здесь! разве не всё равно? в Париже, по крайней мере, есть надежда устроить свое счастие! А здесь бедность! всё одна бедность! кредиторы… запрещения! Сам черт! то есть господин ЛароПьерр Управитель маркизы? Знаю… у него такая собачья физиономия… он всегда делает глупую рожу, когда хочет казаться умным, и кислую, когда вздумает любезничать!
Магдалин Так ты его видел, Антони?
Бернар Я только что сейчас от негМагдалина (с заботливостью) Ну, что ж! неужели мы непременно сегодня должны заплатить за нашу ферму — за этот скудный клочок земли, принадлежащий к замку де СиврБернар Да, сегоднМагдалин И нет надежды на отсрочку?
Бернар Никакой!
Магдалин Боже мой! (Работает с большим жаро)
Бернард (с усилием) Я просил, умолял его, как бога! Он не хотел ничего слышатПьерр Разбойник! плут! жестокосердый! (После небольшого размышлени) Подлый человек! собака!
Магдалина (мужу) Если бы ты сходил в замок и поговорил с маркизой, она, быть может…
Бернар Напрасный труд! соискателей слишком много: Жан Леблан, Томас Лавинь, Жак Руан… и другие богачи хотят нашей фермы! они могут дать верные залоги! и ферма останется за ними! кроме того, за три месяца мы должны ЛарокМагдалин Но господин Эрбо, наш пастор, обещал поговорить за наБернар Его ходатайство не принесет никакой пользы… Ларок объявил, что сегодня же продаст нашу бедную лачужку!
Магдалина (встает и роняет веретено) Продать хижину, где мы праздновали нашу свадьбу! где умерла моя мать! родилась наша милая Мария! Боже! возможно ли это? Куда мы денемся, Антони, куда мы денемся?
Бернард (со вздохом) Пусть будет, что угодно небу и… нашему притеснителМагдалин Тише! Мария!
Явление 3
Те же и МариВходит в дверь на правой стороне и ставит корзинку на небольшой шкап, поставленный у дверМариКак соловей
Поет по воле —
В тени ветвей
И в чистом поле…
Едва встаю,
Чуть день начнется —
Так я пою,
Пока поется…
Бегу гулять
Так шибко, шибко…
Глаза глядят
На всё с улыбкой,
А грудь моя
Так сладко бьется!И рада я,
Что мне поется!
Пьерр Соловей не поет так, как она…
Мари Здравствуйте, батюшка!
Бернард (сурово) Здравствуй! (Он целует ее в ло)
Мари Здравствуйте, ПьеррПьерро (весело) Здравствуйте, Мария! (В сторон) Как она мила сегоднМари Прежде чем обниму тебя, матушка, мне нужно с тобой побраниться… Ты никогда меня не разбудишь, а я так крепко сплю… и работаешь одна, вот и вчера и сегодня… Это нехорош (Обнимает е)
Пьерр Что у нее за сердце!
Бернар В самом деле, ты слишком балуешь ее, как будто она получает несколько тысяч годового дохода! как будто она готовится выйти за маркиза или герцога… Впрочем, кто знает, какую будущность готовит ей боМари О! я прошу только у него, чтоб он дал мне средства никогда не разлучаться с вами, батюшка, и моей доброй матушкой!
Магдалин И он исполнит твою просьбу, Мария, милое дитя мо (Обнимает е)
Пьерр На вот! кого это я видел там внизу? Нет, я не ошибаюсь… Это он!Мари Кто?
Пьерр Господин Л ароБернар Так скоро!
Пьерр С каким-то барином, которого я никогда не видывал… они идут сюдБернар Без сомнения, затем, чтоб нас выгнать из нашего жилища! Ну что ж! пускай придут! Я готов на всё!Мария (пораженная) Нас выгнать? (Смотрит на мать, которая рыдае) Матушка! что это значит? о чем ты плачешь?Магдалин Ты скоро узнаешь причину моих слез, бедное дитя мое! Молись богу, — теперь он единственная наша надежда!
Ларок показывается в дверях и делает знак командору, что он может войтЯвление 4
Прежние, Ларок, командоМария ставит стол в сторону и уносит веретено и лампу в комнату направ Все почтительно кланяютсПьерро (в сторону, рассматривая Ларока) Много бы я дал за удовольствие переломать ему ребрКомандор (в дверях) Ты говоришь, Ларок, что эта миленькая девочка, которую мы встретили, убежала в эту хижину?
Ларок (тихо командору) Точно так, сударь, — отец и мать ее перед вами! (Он с почтением отходит к дверя)
Командор (в сторону) Ах, черт возьми! будем красноречивы и величественны… (Подходя к сцен) Добрые люди… гм! добрые люди! Здравствуйте, добрые люди!Бернард (кланяясь) Здравствуйте, сударь!
Командо Кто из вас называется Антони Бернард?
Бернар Я, сударь!
Командо Послушай, старичок, не твоя ли это дочь, легкая и резвая, как бабочка, носит иногда работникам завтрак?
Мария выходиБернар Точно так, сударь… вот она… Подойди сюда, Мария… эти господа тебя спрашиваюМария (дрожа) Меня, батюшка? Я ничего не понимаю… (Узнает ег) Ах! боже мой!
Командор (тихо Лароку) Ты не обманул меня, Ларок, они очень бедны!
Ларок (тихо командору) Теперь она в наших руках, судар (Они тихо разговаривают между собо)
Магдалина (споря с мужем) Я тебе говорю, что я хочу этого…
Бернард (тихо жене) А я говорю, что не хочу!
Командор (приметя их спор) О чем вы спорите, добрые люди?
Магдалин Вот видите, сударь, в чем дело… мы содержали ферму, принадлежащую госпоже маркизе! Наша Мария ее крестница!
Командо А! крестница?
Магдалина (живо) Точно так, сударь! Маркиза в доказательство, что принимала Марию от купели… дала нам в управление эту фермКомандо Это достойный подарок такой хорошенькой крестницМагдалин И вообразите, не ужасно ли это! За то, что мы задолжали за три месяца… у нас отняли всё до последней ниткПьерр Даже корову… сударь… отняли у их дочери!
Магдалин И завтра, если мы не заплатим, завтра эта хижина! в которой родилась Мария, будет продан (Возвышая голо) И всё это потому… потому, что этого хочет господин Ларок!
Пьерро (приближаясь) Точно, всё это потому, что он этого хочет! Я свидетель!
Командор (с принужденной строгостью) Что я слышу? как! Ларок!Ларо Но, сударь, ведь вы сами приказали…
Командор (прерывая его) Молчать! ты дурак!Пьерр Прекрасно сказано!
Командор (в сторону) Это животное никогда не понимает моих импровизованных планов! (Громк) Успокойтесь, добрые люди! он не сделает вам никакого зла… Я пришел сказать вам, что сестра моя, маркиза, принимает в вас большое участие и сильно, очень сильно интересуется вашей дочериМария (в сторону) Как! она никогда меня не видана!Магдалина (с радостью) Слышишь ли, Антони?
Командо Маркиза хочет устроить ее будущую судьбMapи Возможно ли?
Командо Что касается до фермы… Я поговорю с сестрой… она, верно, не знает всех этих подробностей… на без сомнения она уважит мое ходатайство, и ферма останется за вамПьерро и Магдалин Какое счастие!
Командо В приданое милой МариМагдалин Ну что ж! Мария, поблагодари господина командора за все его милости!
Мария кланяется емКомандор (в сторону, подходя к авансцене) Не совсем-то ловка! Зато какая милашка! теперь нужно только побольше хитрости — и победа за мно (Громк) Ларок, я надеюсь, что всё это исполнится, иначе я прогоню тебя к черту!
Ларо В минуту всё исполнится, сударь!
Пьерро (кричит над ухом командора, который оборотился к нему спиной) Да здравствует командор!
Командор (отскакивает направо, зажимая уши) Кто этот крикун?
Ларо Это, сударь, Пьерро — горный пастуКомандо Он, кажется, столько же прост, сколько и беден… Поди за мной в замок, мой друПьерро (в сторону) В замок… чем он хочет сделать меня… может быть, дворецким? недурно! очень недурно! (Потирает рук)
Командор (тоном покровителя) Прощайте, добрые люди, прощайте… не бойтесь… я всё, всё устроПьерро (кричит, кидая свою шапку) Да здравствует командор!
Командор, Ларок и Пьерро уходяЯвление 5
Бернард, Магдалина, МариМагдалина (с радостью обнимает Марию) Ну что! не говорила ли я тебе, Антони, что она спасет нас? Милая моя Мария! Она была всегда счастлива! Ода всех нас сделает счастливыми!
Бернар Дай-то бог! Ну, Магдалина, пойдем же завтракат (Уходит направ)
Магдалина (идя за своим мужем) А ты что, Мария?
Мария (запинаясь) Нет, матушка; я так недавно встала, что мне совсем еще не хочется ест Мне нужно сходить к моим козочкам, и я позавтракаю в горах… (в сторону) с Андре!
Бернард (за кулисами) Жена!
Магдалин Ну что? чего ты хочешь… сейчас, сейча (Уходи)
Явление 6
МариМари Бедный Андре! он не большой господин, он не может помочь нам! Но я больше люблю его, чем этого скверного командора, который так испугал меня, когда я встретилась с ним сегодня около ручья… Но Андре так же, как и я, беде Он говорил мне, что всё его имение состоит в сильных и здоровых руках, которыми он достает хлеб! И он не позволил мне сказывать о наших свиданиях никому, даже нашему почтенному пастору, от которого никто ни в чем не скрывается, даже матушке… Он принужден на некоторое время скрываться в наших горах… Это тайна, о которой он также никому не велел говоритЯ прежде никогда не лгала
Пред доброй матерью моей,
Ей все секреты открывала,
Во всем советовалась с ней…
И вдруг теперь я всё скрываю!Ах! боже мой! как я грешу!
Как безрассудно поступаю!Пойду и всё ей расскажу!(Идет к двери, направо и возвращается, говор) А что, если она рассердится? если матушка запретит мне с ним видеться? Нет, лучше буду покуда молчатМеня она ведь не неволит,
Пойду к нему сперва спрошу…
И если он сказать позволит,
Тогда ей всё перескажу!
Он ждет меня, в этом я уверена… Он придет, как и всегда, попросить молока… сядет подле меня… мы вместе позавтракаем… потом так весело поболтаем… и день пройдет очень скоро! Он, я думаю, уж сердится на меня! Побегу скорей! (Она хочет идти, но перед ней является Эрбо, — в сторону со страхо) Кого я вижу? Господин Эрбо!
Явление 7
Эрбо и МариЭрб Куда ты идешь, дитя мое?МолчаниТы не отвечаешь, Мария, краснеешь! я пришел сказать тебе…
Мария (с ужасом) Ах! Господин Эрбо!
Эрб Ты сегодня в горах встретила мужчину,
Мария (тихо, с опущенными глазами) Да, это правдЭрб Он говорил тебе, что ты прекраснМари Правда, говориЭрб Он был сегодня здесь…
Мария (с живостию) Ах! что касается до этого…
Эрбо (строго) Мария… я знаю, ты никогда не лгала! Он был! я это знаю… говорил с твоими родителями… обещал им покровительство сестры своей маркизМария (в сторону) Боже мой! а я думала, что он говорит мне об Андре!
Эрб Он обнадежил вас, что ферма останется за вами… и что уже подписаны условиМари Неужели! Ах, какое счастье!
Эрб Скажи лучше несчастиМари Но я вас не понимаю!Эрб Мария, твое сердце еще чисто; ты добра, проста, неопытна; не знаешь ни света, ни этих придворных господ… Если они одолжают кого-нибудь, так думают получить за это более, чем они дали… вот и этот знатный барин… я его поня Если он обязал твоих родителей, то знай, что взамен куска хлеба, который он им дал, ему хочется погубить и обесславить их единственное дитМария (живо) Ах! Господин пастор, не думайте, чтоб я…
Эрб Я знаю, что Мария, в сердце которой я старался вкоренить все добродетели, не забудет никогда своего старого друга и устоит против всех обольщений… Но тебя преследует человек низкий и коварный; он будет грозить вам разорением, отнимет эту бедную ферму, ваше единственное богатство! Он поставит тебя между бедностью и бесчестием, и ты сделаешься тогда его жертвою или невольною причиною нищеты, а может быть, и смерти твоих родителеМари Великий боже!
Эрб Ты видишь, у него рассчитано всё; со всех сторон угрожает тебе опасностMapи Но, мой боже! что же мне делать?
Эрбо (с живостью, тихо) Бежать!
Мари Бежать?Эрб Сегодня же! через час наши горцы оставляют деревню и уезжают в Париж искать средств для пропитания, в котором им отказывает наша бедная бесплодная земл Нужно и тебе отправиться с нимМари Отправиться с ними! Боже мой! покинуть матушку!
Эрб Непременно, дитя мое, это единственное средство избавиться от гнусных замыслов старого негодя Здесь всё трепещет перед ним! Ты не можешь ему противиться… Даже я, увы! я не могу защищать тебя от его могуществ В Париже твоя неизвестность спасет тебя, а он, не видя более тебя здесь, забудет…
Мария (плача) Хорошо, я убегу, господин пастор… Но моя матушка! моя матушка!
Эрб Нужно решитьс От этой разлуки зависит твоя честь…
В соседней комнате слышен голос Магдалины: «Антони, кажется, господин пастор пришел?»
А вот и мать твоя; от нее нужно скрывать твою печал Оботри твои глазки, чтоб на них не было и следа этих глупых слеМари Извольте!
Эрб Хорошо, дитя мое!
Мария поспешно отирает слезы и силится улыбнуться отцЯвление 8
Те же, Магдалина, БернарМагдалина (с радостью) Знаете ли, господин пастор… Мария, верно, вам сказала… нашей хижины не продадут! Ах! какой добрый барин! Небо послало его к нам! Кроме того, он нас обнадежил, что и ферма останется за нами, и контракт будет возобновлеЭрб Он мог обещать вам это, Магдалина, потому что, я знаю, контракт еще вчера был приготовлен и подписаОбщее изумлениБернар Был приготовлен! подписан! что вы хотите сказать этим?
Эрб А то, слепые родители, что все эти угрозы, запрещения, эта милость, высказанная с такою ласкою, все эти благодеяния, так скоро обещанные, есть не что иное, как бесчестный заговор, который затеяли эти низкие люди для погибели вашей дочери!Магдалина (подбегая к ней) Мария!Бернар Я не могу поверитМагдалин Нет, это невозможно! Такое бесчестное дело!Эрб Тебя удивляет оно, бедная мать… Но знатные господа смотрят на бедных девушек как на игрушку своей прихоти, на развлечение в праздной жизни… Командор думает только о твоей дочери… он ищет средств сблизиться с ней и погубить еБернард (в продолжение некоторого времени казался размышляющим, с живостью прерывает его) Да, господин пастор говорит правду; теперь-то я понимаю все сегодняшние его ласкательства — и эту блестящую будущность, которую он обещал нашей дочер Да, да, они хотели обольстить ее, развратить! И всё это потому, что мы бедные люди!
Явление 9
Те же и ПьеррПьерро (прибегает запыхавшись) Вот он! Вот он! Я несу откуп фермы, укрепленный на шесть лет! в приданое Марии, а я произведен в лесничие!
Бернард (берет от него бумагу и останавливается перед ним) Замолчи, дурак! (Подает бумагу пастор)
Пьерро (в сторону) Дурак! Вот благодарность за мое известие! Дурр… Нет, лучше притворюсь, будто не понимаМагдалин Ну что, господин пастор?
Эрб Всё, что я сказал, здесь подтверждается!
Мари О небо!
Магдалина (заботливо) Что там, в этой бумаге?
Эрб Контракт, подписанный маркизою, и дальше…
Магдалин Что дальше?
Эрб Марии дают место садовницы в замкБернард (посматривая на жену) В замке!
Магдалина печально смотрит на Марию и прижимает ее к сердцПьерр В замке! Какое счастье! Мы будем вместе! и тогда, быть может, я осмелюсь…
Бернард (с гневом) Замолчишь ли ты, животное!
Пьерро (в сторону) Животное! опять! И что с ним сделалось? Притворюсь, будто опять не понимаю!
Пастор делает ему знак, чтоб он замолчал, и садится налево; Пьерро стоит перед ним и делает знак, что он повинуется его приказаниБернард (с решимостью, подходя к жене) Нужно от всего отказаться!
Пьерро (оборачиваясь) Что?
Магдалин А бедность?
Бернар Ну что ж? мы пойдем в поденщину, будем обрабатывать землю у других… я еще довольно силен для того, чтоб прокормить вас обеих… что касается до Марии…
Магдалина (с заботливостью) Мария…
Бернар Она уедет!Магдалин Уедет! Великий боже!
Бернар Я решился! (Жен)
Теперь не бедны мы опять,
Жена, вот наше состоянье,
Но должно за него отдать
Дочь нашу, дочь — на поруганье!
Нет, клад такой нам не к добру,
Позора ввек я не забуду…
Я лучше с голода умру,
Но жить бесчестием не буду!
(Разрывает контрак)
Магдалин Что ты сделал?
Бернар То, что внушил мне мой долг!
Магдалин Мы погибли!Бернард (с усилием) Зато спасена Мария!
Магдалина (подходя к господину Эрбо, который своим молчанием, по-видимому, одобряет Бернарда) Как, господин Эрбо, вы ничего не говорите! и вы также, и вы хотите отъезда моей дочери? Но если она уедет, знаете ли вы, что я умру от печали!
Эрбо (вставая, говорит ей с ласкою) Магдалина! если ты плачешь так потому, что добродетель разлучает тебя с твоей дочерью, — что же бы т стала делать, если б порок отнял ее у тебя? Когда-нибудь бог возвратит ее тебе, а покуда в Париже она не будет одна и без помощ Я написал письмо к одному старому моему другу, — он будет ее покровителем, поможет ей советамМагдалина (заглушаемая рыданиями) Нет! нет! Не требуйте от меня этого! я не могу… Никогда! никогда!Мария (подбегая к ней) Матушка, не плачь! я возвращусь!
Магдалин И ты тоже! Ты хочешь оставить меня! ты! неблагодарная! (Слезы заглушают ее голо)
Мари О! не говори этого, моя милая матушка; не ослабляй мою твердость! (В сторон) Я и так нуждаюсь в ней!
В отдалении слышно пение савояров, которое постепенно приближается… Оркестр играет пианЭрб Настает минута отъезда! они готовы!
Магдалина (вставая) Ах! они хотят отнять у меня Марию!
Бернард (с решимостью) Не плачь, Мария… Обними твою мать! я пойду приготовить всё нужное к твоему путешествию… (Уходи)
Магдалина (шатаясь, идет за ним) Бернард! Бернард! погоди! О! я несчастная, бедная мать! (Она также уходи)
Мария (плача) Я потеряла всю мою твердость!
Эрб Мария, ты не то мне обещалМари Я не видала тогда слез моей матерЯвление 10
Пьерро, Мария (поддерживаемая  Эрбо), Жако, маленькие савояры и савоярки с их отцамХоПрощайте, друзья, до свиданья!
Вернитесь скорее
Вернемся мы скоро | назад,
Пусть будет ваш
Пусть будет наш | путь без страданья
И радостен, счастлив возврат!
В продолжение хора Эрбо дает советы Марии и отдает ей письмо, которое она прячет за корсеЖак Вот и мы, господин Эрбо, совершенно готовы к отъезд Теперь нам осталось только проститься с вами!Эрб Благодарю, друзья мои… но вы мне должны оказать одну услуг (Он говорит с ними, показывая на Мари)
Пьерро (рыдая) Ах, боже мой! так она точно едет!Мария (плача) Да, Пьерро, нужно ехать… я должна, ты узнаешь причин Ты будешь утешать матушку, не правда ли, Пьерро?
Пьерро (рыдая) Разумеется, я буду утешать ее!
Мари Пожалуйста, чаще ходи к ней!
Пьерро (рыдая) Всякой день! больше, два раза в день! три раза, четыре, пять!Мари Завтра уж я не увижу ее! она не будет ласкать меня! О! боже мой! (Падает на руки Эрб)
Пьерр Ах! это раздирает мое сердце!
Явление 11
Пьерро, Магдалина, Бернард, Мария, Эрбо, ЖакБернард (входит с маленькой палкой в руке и узлом в другой; он поддерживает свою жену) Да полно, Магдалина, будь потверже! Что за черт! не то я тебя брошу… У меня тоже не меньше гор Притом Мария не навсегда же оставляет нас! Мы будем получать об нейизвестия от друга господина Эрб (Он кладет Магдалину бесчувственную на кресл)
Мария (приметя ее, бросается к ногам ее) Матушка!
Все савояры уходят с Жак Чрез двери видно, как они прощаются с своими отцами и удаляются в горы направ Некоторые, вместе с Жако, остаются ждать Мари Музыка тихо играеБернард (Марии) Пойдем, дочь моя! (Делает ей знак, чтоб она обняла мат)
Мари Матушка, я еду!Магдалина (поднимаясь) О! минуту! Антони, сжалься! подожди одну минуту! Мать не отталкивают, когда она прощается с своей дочерью!Бернард (нежно) Ну обними ее еще раз; я провожу ее! (Делает знак Жако, чтоб тот уходи)
Мари Матушка, благословите дочь свою, свою МариМагдалин О! да, да! милое дитя мое! благословение, которым некогда благословила меня мать моя… Оно всегда охраняло меня от несчастий! а мое охранит тебя, Мария! когда голос мой не будет достигать твоего слуха… носи в своем сердце эту песню, которую передала мне мать моя! Дочь моя, говорила мне она… (Магдалина кладет свои руки на голову Мари)
Ты начинаешь новый путь…
Твоя судьба от нас сокрыта,
Что будет? страшно заглянуть…
Один лишь бог твоя защита!
(Здесь Магдалина, ослабевшая от горя, садитс Мария падает к ногам е Магдалина продолжае)
Работай больше и честней…
Молись… с молитвой грусть забудешь…
(Мало-помалу голос Магдалины заглушается слезам)
И думай иногда о матери твоей,
За это… счастлива ты будешь…
Иди, дитя мое, иди!Бог да спасет тебя… прости…
Прости! Бог да…
(Голос ее прерываетс)
Мари Матушка! Матушка! (Уходит с Бернардо)
Явление 12
Те же, кроме Бернарда и МариМагдалина (приходя в себя) Мария! Мария! где она? (Она смотрит вокруг себя, потом встает и, шатаясь, идет по сцене, говор) Ах! Они отняли у меня мою дочь! (В эту минуту послышался голос Марии, которая повторяет в отдалении прощальную песню матер Магдалина, поддерживаемая Пьерро, жадно слушае Занавес опускаетс)
Действие второе
Молодой любовник
Театр представляет комнату на чердак В глубине дверь; налево от двери кровать с занавесам В стороне на втором плане дверь в кабине Направо главной двери — ками На той же стороне, на втором плане, окно, выходящее на улицу, близ окна образ мадонны и перед ним маленький геридон, у стены лютня и проЯвление 1
Мария и ПьеррПри поднятии занавеса они сидят за столом, поставленным посреди театра, и обедаюВместГоворя о прежней доле,
Забываю поневоле,
Что живу я с давних пор
Далеко от наших гоМари Ну что? не болен ли батюшка? а матушка, что матушка? Расскажи мне скорее об них, Пьерро…
Пьерр Они здоровы как нельзя лучше и меня просили благословить вас за них… подождите же, я вас благословлю… (Протягивает рук) Ну теперь конец концов! Я насилу отыскал вас… Этот Париж совсем сбил меня с толку… Гораздо больше нашей деревни! Я просто перепугался, увидевши такую огромную штукЗасовался словно кошка,
Перетрусил словно мышь,
Как являться понемножку
Стал мне издали Паршк…
А пришел… развесил уши
Среди улицы, как шут!Вот уже здесь так бьют баклуши!Не по-нашему живут!
Есть чему тут удивляться,
Всё тут очень мудрено,
Но всего хитрей, признаться,
Показалось мне одно:
На бульварах очень сходно
Фрак иль брюки продают…
Жаль, одно лишь непригодно —
Что примерить не дают!
Мари Так и ты, бедный Пьерро, покинул деревню!
Пьерро (кладет свою шапку на стул) Что вы станете делать? Я не мог там больше оставаться, вас там не было! Конец концов! Как всё здесь хорошо! не так, как в наших горах! Ах! черт возьми! У нас после вашего отъезда всё пошло вверх дном! Что ж, черт возьми, подумал я, буду здесь делать? Я продал свой участок земли, который достался мне в наследство после дядюшки Петра, купил лютню и пошел в Париж повидаться с вами, и теперь я уж музыкант, известный на всех парижских улицах! так же, как вы… Я потому-то и нашел вас так скоро: ведь вас во всем квартале зовут Савойской жемчужиной! вы в большой славе!
Мари Ну да, мой добрый Пьерро, то есть я в большой модПьерр И я буду в модМари Я заработала в продолжение шести месяцев столько, что могла завестись всей этой мебелью, которую ты видишПьерр И еще послали несколько денег своей матушке, этого вы не говоритМари Ах! этого не стоит говорить… Приехавши сюда, я имела подпору, надежду! Но скоро старый друг господина Эрбо умер, и я осталась совершенно одна среди этого огромного ПарижПьерр Мамзель Мария, вы умная и честная девушка, я напишу о том в деревню!Мария (с живостью) Ах да… ты умеешь писать… и я также, Пьерро, скоро буду…
Пьерр Как?Мария (в сторону) Что я сказала! (Громк) Я скоро… буду учиться!
Пьерр А покамест я ваш письмоводитель… Ну, как вы здесь поживаете?
Мари Совершенно одна!
Пьерр Как? и никого не принимаете?
Мария (запинаясь и опустя глаза) Никого!Пьерро (с радостью) Ах, как это мило! Никто не ходит сюда? как это лестно! Знаете, что это меня чертовски радует; потому что сейчас на лестнице я встретил…
Мари Кого?
Пьерр Камердинера, который, указывая мне вашу квартиру, говорил что-то о маркизМария (в сторону) Я отдыхаю! Это не он!
Пьерр Это так и ущипнуло мое сердце!
Мария (в сторону) Но он хотел прийти! Что, если он теперь придет…
В это время за дверьми слышны три удара в ладошЭто он!Пьерр На вот! Это что такое?
Мари Это…
Снова хлопаюПьерр Вам подают сигнал! Мари Это учитель…
Пьерр Учитель чистописания! я уйду, уйду! Мое почтение, я скоро ворочусь! (Берет лютн)
Мари Прощай, прощай, Пьерро! не забывай меня!Пьерро уходиЯвление 2
МариМари Бедный Пьерро! Не подозревает ли он чего-нибудь! Ах нет… Это невозможно! Я худо делаю, что скрываюсь от моих друзей! боюсь признаться им! Однако Андре так добр, так мил! и притом живет со мной на одной лестнице, могла ли я отказаться от свиданий? Я была знакома с ним целые шесть месяцев в горах, уехала оттуда, не простившись с ни Это очень худо! и вдруг эта чудная встреча, в двухстах лье от нашей деревцо, на лестнице, в одном доме, в том же этаже! не было ли это позволением неба видеться с ним? не оно ли послало мне его покровителем? Да, Андре мой друг! моя защита! покровитель мой! и кто что ни говори, а я вовсе не худо сделала, позволя ему ходить ко мне… Но он ждет… Нужно подать ему сигнал, как, бывало, я подавала ему в горах…
Уж наступает вечер темный,
Невольно голос мой нескромный
Зовет тебя, о милый мой!
Спеши увидеться со мной!
Услышь знакомое призванье
На наше тайное свиданье:
То голос, голос, голос той —
С кем ты любил в горах встречатьс(Она слушает: Андре повторяет снаружи последний сти)
Спеши скорей, лети стрелой
С твоей Марией повидаться!
Андре (являясь)Рад на призывный голос твой
Я в день хоть по сту раз являтьсЯвление 3
Андре, МариАндр Какое счастие! Я не думал застать тебя дома!
Мари В воскресенье всегда! в другие дни большая разница… я работаю для поддержания жизн Воскресенье посвящаю богу и…
Андр Кому?Мария (опуская глаза) МатушкАндр А мне, Мария, мне?
Мари Вам! вы мой друг, мой благодетель, который учит меня, простую, глупую савоярку…
Андр Это-то счастливое неведение, Мария, эта восхитительная простота и нравится мне в тебМари Ах! я ничего не знаю, совершенно ничего! Это меня печалит… сокрушает… несмотря на ваши прекрасные уроки, я не успеваю…
Андр Ты слишком строга к себе, милая Мария… Ты сделала большие успехи и читаешь совсем не так дурно, как тебе кажется… Сегодня мы прочтем эту бумагМари Но это писано, а я едва читаю печатноАндр Ничего… Это также легко… И я надеюсь, что ты можешь… (В сторон) Да, небо помогло мне… она может прочесть признание в пламенной страсти, которую я не смею высказать ей! Что-то из того будет!Мария (подбегая к нему) Начнем же скорей… Да извольте быть построже…
Андре (важно) Ты увидишь, я буду даже слишком строг…
Мари Тут нет ничего смешного… Ну, будем читат (Они садятся посреди театр Складыва) «Несмотря на то что мое сердце поняло вас» (Говор) Так ли?
Андр Совершенно таМари «С… тех пор… как я вас узнал…»
Андр Очень хорошМари «Со дня… как я вас увидел (складывая) ветре… встретил в горах» (Говор) Что! видите, как я бегло читаю… (От радости она припрыгивает на креслах и бьет в ладош)
Андр Как ангел!
Мария (читая) «Ваш божественный образ…» (Говоря с удивление) Отчего у вас так дрожит рука?Андре (слабым голосом) Но… и не знаю…
Мари Держите хорошенько бумаг (Чита) «Ваш божественный образ не покидал меня пи на минуту… Я с ним вместе засыпаю! с ним про… про… пробуждаюсь…» (Говор) Ах, как это мило! к кому же оно писано?Андре (с живостью) Продолжайте, продолжайте, и вы тотчас узнаетМария (читая) «Потому, что это вы, Мария!» (Говор) Ах! боже мой! (Она встает и прислушиваетс)
Андр Что с вами?Мария (прислушиваясь, показывая на дверь) Слышите! идут по лестнице…
Андре (в сторону) Черт их несет!
Мари Верно, это Пьерро!
Андр Пьерро? кто он такой?Мария (с замешательством) Пьерро! это крестьянин! он ничего не знает… я ему сказала только об учителе, что ж, я не обманула, вы точно мой учитель, но всё-таки лучше, чтоб он вас не видал! спрячьтесь, спрячьтесь!Андр Куда же?
Мария (показывает налево в кабинет) Там! в кабинет!Андре (в сторону) Что делать, нужно уступить свое место Пьерр (Уходит в кабине)
Мария (говоря ему) Минутку, одну минутку, мой друг! я его скоро выпровожу… (Бежит отворить главную дверь и тихо вскрикивае) Ах! это не Пьерро!
Явление 4
Мария, маркиза, потом командоМаркиз Вас ли зовут Марией?
Мария (робко) Точно так, сударынМаркиз Вы играете на лютне савойские песни на наших бульвараМари Точно так, сударынМаркиза (в сторону) Это она!
Мари Что вам угодно, сударыня?
Маркиза (с холодностью) Вы узнает (Она идет к дверям, говорит с слугою, тот удаляется и возвращается с командором; маркиза снова дает слуге приказание при первых словах командор)
Мари Какой надменный вид! повелительный той! чего хочет от меня эта дама?
Командо Черт бы побрал всех этих маленьких людей, которые забираются в свои жилища по таким высоким лестницам! По чести, я совсем разбился ногами… (Приметя Мари) Но я не ошибся!Мария (в сторону) Командор!
Маркиза (входя на сцену) Что у них происходит?
Командо Это она! (В сторон) Всё так же хороша!
Маркиз Вы знаете ее?
Командор (в сторону) Ай! Аи! (Громк) То есть я знал ее… ие зная… Вы также знаете ее, маркиз Э! Боже мой! ведь это дочь одного из ваших фермеров Савой! молодая Бернард… (Подает кресло маркиз)
Маркиза (садясь) Не правда ли, моя милая, и ты нас знаешь?
Мари Точно так, сударын Если не ошибаюсь, я имею честь принимать у себя маркизу де СиврМаркиза (в сторону) Это подтверждает мои подозрени (Громк) Скажи мне, зачем ты одна уехала в Париж?
Командо Ах да! зачем? А ну… зачем?Мария (не слушая его, отвечает маркизе) У нас, бедных жителей гор, у всех одна причина, которая заставляет покидать родину, — это бедность!
Командор (в сторону) Она как будто не узнает меня! очень, очень хитро!
Маркиз Но, сколько я помню, этой фермы, которую я вам отдала по просьбе моего брата, было бы достаточно для прокормления вашего семейства, значит, другая причина добудила тебя удалиться?
Мари Так точно, сударыня, и я вам скажу ее (посматривая на командора), потому что не умею лгатКомандор (в сторону) Неужели она будет так глупа, что всё расскажет сестре? Право, это из рук вон!
Мари Почтенный наш пастор сказал, что мне угрожала большая опасность!Командор (в сторону) А! ей пастор сказал! Я с ним справлюсь!
Мари Один сильный… (посматривает на командора) и неотвязчивый старик преследовал меня своим волокитством…
Командор (в сторону) Старик! Сестра не подумает на менМария (продолжая) Я должна была бежать, чтоб избавиться от его замыслоМаркиза (вставая) Я понима Кто же был этот старик?
Командор (в сторону) Неужели она скажет? Я стою как будто на горячих угольяМария (с достоинством, не смотря на командора) Я забыла его имя!
Командор (в сторону) Ах плутовка! это очень хорошо, хоть бы и не для старика, как она меня называет… Шутит, плутовка, шутит!
Маркиз Но с тех пор, как ты живешь в Париже, кто помогает тебе в твоих нуждах? (Говоря это, показывает на мебел)
Мария (простосердечно) Бог, сударынМаркиза (улыбаясь) Бог!
Мария (с гордостью) И мой труМаркиз Как! Твоя лютня, твои песни?
Мари Да, сударынМаркиза (в сторону) Ее ответы удивляют меня; но, может быть, эта наивность не больше как маска, чтоб отклонить мои подозрения?
Командо Маркиза, мне пришла в голову идея! богатая, глубокая идея! завтра у вас большое собрание?
Маркиза (наблюдая за Мариею, значительно) Да… по случаю представления моим друзьям Лауры де Ереван, невесты моего сына, маркиза Артура де СиврМария слушает равнодушнНикакой перемены!Командо Так видите: эта савоярка теперь в большой моде; она пела при королевской фамилии; нужно пригласить ее после обеда, перед отъездом на придворный бал: для дам это будет обольстительная новость! (Проходя мимо Марии, тих) И большое счастие для моего сердца, ах! (Громк) Что вы скажете на это, маркиза?
Маркиза (с явного радостью) Я скажу, командор, что ваша мысль превосходнКомандор (в сторону) Теперь дела мои пойдут чудесно! Ай да я!
Маркиза (в сторону) Да… таким образом я открою истин (Громко Мари) Ну что ж! согласна ли ты завтра дать нам понятие о твоем таланте?
Мари Не смею противиться вашим приказаниям!
Маркиз Очень хорошо!
В эту минуту Андре, не вытерпев, отворяет дверь; но, увидев маркизу, он быстро затворяет ее, говоря: «Боже мой» Шум заставляет маркизу обернутьсМаркиз Что такое?
Мария (в сторону) Боже!
Командор (в сторону) Э! э! э! значит, я опоздал! Но утешусь… лучше поздно, чем никогда!
Маркиза (в сторону) Если он там? (Громк) Посмотрите, командор, с каким вкусом и изящностью расположено всё в этой маленькой комнатКомандор (в сторону) Какой-нибудь прокурорский писарь разоряется на неМаркиза (идя к кабинету) И здесь еще комната, я думаю…
Командо Будуар, без сомнениМаркиз Посмотрим!
Мария (подбегая и становясь перед нею) Сударыня!
Маркиза (отворивши дверь в кабинет — в сторону) Никого! я ошибласКомандор входит на минуту в кабинет, напевая: «Ах, как пахнет розой здесь!»
Мария (в сторону) Боже мой! как я испугалась… (Отдыхая


Nad jasmínu bělostnými květy
vznáší se duch vůně sladkoletý,
kapkou rosy duha pohrává,
oranžově, rudě do tmava.


S Bohem buď matičko,
Bratře a sestřičko,
Víc doma nebudu spát;
Můj koník ten vraný
Hrabe jíž sedlaný,
Dál chce do války se hnát.


Es sprach von nordischen Bedenklichkeiten
Natur sie los und bannte Reu' und Harm.
Schwül sind die Tage und die Nächte warm –
Das Laster mag am liebsten nackend schreiten.


Lelkeimmel pörölnöm kéne
S élvén is vagyok most a béke.
Kristály patakvíz folydogál
Gyémántos medrü ereimben.
Szelid fényesség az ingem
És béke, béke mindenütt,
Pedig csak én élek vele!...
Fölemelnek a napsugarak,
Isten megcsókolja minden arcom
És nagy, rakott szekerek indulnak belőlem
A pusztaság fele.


Mrtvola k rákosí připlula,
na listí leknínu stanula. –


Hochheilger Gott! Ich falle dir zu fus!
Erbarm, erbarm, erbarm in Christo meiner!
Mein hertze ächtzt, seufftzt, lächst in ernst nach Bus:
Minutlich wird es sich in sich unreiner.
Ich thu und thu, was ich wil nimmer thun:
Ich ruh und ruh, da ich wil nimmer ruhn.
Ich fall der Sünd in ihren schwartzen Rachen:
Ja schnarche tiff im allertiffstem wachen,
Das gantz mit mir verlohren eignes machen.


Publicado no livro Poemas (1930) Poema integrante da série O Jogador de Diabol
In: MENDES, Muril Poesias, 1925/195 Rio de Janeiro:  Olympio, 1959


(Fällt mir plötzlich ein Gerede
Ein, eines Arztes mit schizophrenen Fraun.
Hielt der Arzt sie heimlich lieb am Zügel.
Sagte eine: »Hängen Sie meinen
Linken Lungenflügel
An den Gartenzaun!«)


Fromme Vögel seh' ich schweben
Nach dem tempelreichen Theben,
Bald fliegt meine Seele mit;
Wenn der Sternenkreis vollendet,
Wenn zum Tal der Nil sich wendet,
Siegeshoch im Segensschritt,
Nimmer weil' ich dann hienieden;
Hohe Nacht der Pyramiden,
Nimm mich auf, wenn ich um Frieden
Deine goldnen Tore bitt'!


Ey so mach mich dann aufrichtig,
Einen Leib, der ganz durchsichtig;
Licht sey, schaff und ruf in mir
Aus der Finsterniß herfür.


Co teď? Kdo v smrti mrak
z nás prvý vstoupí, tomu
ten druhý zamkne zrak
rtů pocely
a rozchvělý
ho vyprovodí z domu.


O native isle, fair Freedom's happiest feat!
At thought of thee my bounding pulses beat;
At thought of thee my heart impatient burns,
And all my country on my soul returns.
When shall I see the fields, whose plenteous grain
No pow'r can ravish from th' industrious swain?
When kiss with pious love the sacred earth,
That gave a BURLEIGH, or a RUSSEL birth?
When, in the shade of laws, that long have stood,
Prop'd by their care, or strengthen'd by their blood,
Of fearless independence wisely vain,
The proudest slave of Bourbon's race disdain?


Cajista.


قلْ لمنْ خدُّهُ من اللّحظِ دامٍ
رقّ لِي من جوانحٍ فيك تُدْمى
يا سقيمَ الجفون من غيرِ سُقْمٍ
لا تَلُمنِي إنْ متُّ منهنّ سُقْما
أنا خاطرتُ في هواك بقلبٍ
ركب البحرَ فيك أَباً وأُمّا


Die Orgel ist verklungen. – Im hohen Kaisersaal,
Da sitzen die Herren und Fürsten beim heitern Krönungsmahl;
Aus Silberurnen rieselt der kühle Wein hervor,
Und blaue Wölkchen kräuseln aus goldnen Schüsseln empor.


Denn schwarz war ihr Haar wie die schwarze Nacht
Und licht ihre Stirn wie der lichte Tag
Und röter der Mund wie Rubinenpracht –
Und der Schelm ihr in beiden Wangen saß.


Sábios em vão
Tentarão decifrar
O eco de antigas palavras
Fragmentos de cartas, poemas
Mentiras, retratos
Vestígios de estranha civilização


Così convien che in piccol tempo sta
Amor della mia vita quel che avanza,
Ben che sia poco omai mercè di Noi.


Aus Mannesadel wächst des Weibes Tugend;
er träumt ein Ziel, sie soll es ihm gebären.
Des Griechen Schönheitsinbrunst sah die Sphären
beherrscht von Aphroditens Reiz und Jugend;


Calamai, penne e inchiostro
chi spesso destro e volentier raccoppia,
util ricetta a far di scempia doppia.


Sni klidně o své lásky blahu,
zrak zasněn, v tváři ruměnec:
neb národ miluje svou Prahu,
žárliv! jak věrný milenec.


V mém sadu listí uvadlo,
štěp smuten v zem se chýlí,
mně na skráň sněhu napadlo,
chci oddechnout si chvíli,


锦园春色满西东
一笑相欢四老翁
八秩总开三百岁
乐天风味此时同


Ey doch lasset ab von schertzen/
Schröcket mich mit keiner noth;
Noch Soldat/ noch Martis hertzen/
Förchten immer kraut/ vnd loth.
Spieß/ vnd pfeil/ vnd blosse degen/
Rohr- pistoll- vnd Büxsen-spieß. 1
Macht Soldaten mehr verwegen/
Vnd sie lockt zum ehrenpreiß.


天王守太白
立国自有疆
舍此复何之
已具浮海航


Полузабытая отрада,
Ночной попойки благодать:
Хлебнешь – и ничего не надо,
Хлебнешь – и хочется опятИ жизнь перед нетрезвым взглядом
Глубоко так обнажена,
Как эта гибкая спина
У женщины, сидящей рядоЯ вижу тонкого хребта
Пеpeбeгaющиe звенья,
К ним припадаю на мгновенье –
И пудра мне пылит устСмеется легкое созданье,
А мне отрадно сочетать
Неутешительное знанье
С блаженством ничего не знат


Во всю готовитъ жизнь именіе скупой,
И веселится лишъ пожитокъ числя свой:
Не тратитъ ни чево, но смерть живетъ убого;
Чтобъ только при конце сказать: осталось мног


Zří z rámu svého ztracen v propast snění.
Svůj svět má v duši, vůkolní proň není,
a přece musí v každém jeho díle,
ten, kterým zhrdá, v plném květu, síle,
se věčně odrážet a zrcadliti,
jak škeble na dně spoustou vodní svítí.
Toť jeho věno, úkol, cíl a meta,
být v samotě své vykladačem světa,
ni vlásku skutečnosti neuzmouti
a v ideálu kruh ji pošinouti,
by každý řekl: „Ano, takto dýše,
tak je a žije!“ Takto orel s výše
zří do údolí na rozpjatém křídle.
Ó práce tuhá, city dávno stydlé
rozdmýchat do varu a překypění!
Lesk barev zašlých, mroucích zapomnění
zas oživiti v ducha svého výhni,
myšlénce říci, libellou se mihni
a motýlem po květech citů těkej!
O srdce, buš, o kapko potu, stékej!
Zde Rhodus tvůj, zde vítěziti třeba
pro malé sousto nebeského chleba,
dát noci, dny a sednout v trudů kolo.
A proto na rám vrýt dal: „Volo, volo!“
Neb chtít je všecko; to juž půl je zdaru,
to první k světlu blesk, šleh první k žáru,
to první v poušti květ, za kterým duhy
se rozvinou. Chtít, jest juž deptat kruhy,
a letět cizím světům do objetím.
Kdy první: „Chci!“ dí druhé Volo: „Letím!“


Der Tartarfürst, der hörte
In Neumark ist mein Kind
Gemordet und beraubet,
Den Körper man noch findt.


So gings der Solmsischen Comtessen,
Die eine Erstgeborne war,
Gleich andren, die sich selbst vergessen,
Und scheun nicht Schande, noch Gefahr:
Denn der Durchbrecher aller Klippen
Drang vor ihr hin zu Gottes Heer,
Und in der Arche Seiner Krippen
Durchschifte sie das wilde Meer.


Jim jediným však básník děl:
Tam na své pouti drahou zem’
pozdravujte! – Hlas její sem
s májovým vánkem doletěl.


A všecko, což lásky jsou symboly,
tož dopisy, potítka, stuhy,
mé znuděné srdce vždy rozbolí,
já v aférách lásky jsem tuhý!


actuar así, tenerla
cerca mientras mudaba
su gesto, confortaba.
Tienes que detenerla
—insistió. Ya es muy tarde,
no lo puedo evitar
—le respondí—, no hay nada
que hacer. En un alarde
teatral, fingió llorar
aunque reía, helada.


Não peço hoje para mim;
Bem coberto anda meu peito;
Inda beijo, inda respeito
Uma vestia de selim.
Triste irmão tem já no fim
Farda rota e chamuscada;
Tem má cor, e é mal fadada;
Quer que a mão piedosa e franca,
Que a mim me deu vestia branca,
Lhe de casaca encarnada.


i tre più belli e più lodati inchiostri
rivolga Smirna a te, Fiorenza e Manto,
e la Chiesa di Dio rivesta il manto
che già spogliò quand’hebbe l’oro e gli ostri.


que estos espacios entre segundos
se llenan con tu nombre
que el desvaído de estas tardes
no hacen otra cosa que invocarte
y aunque las brisas de domingo
me distraen con suspiros,
trato aun de recordarte,
mientras de a poco te olvido,
para no pedirte que me dejes,
ahora que ya me he ido.


Nuevo prodigio del Mar
Le admiraron los Tritones;
Con centellas, y no escamas,
El agua le desconoce.
Ya el Mar le encubre enojado,
Ya piadoso le socorre,
Cuna de Venus le mece,
Reino sin piedad le esconde.
Pretensión de mariposa
Le descaminan los Dioses:
Intentos de Salamandra
Permiten que se malogren.
Si llora, crece su muerte,
Que aun no le dejan que llore;
Si ella suspira, le aumenta
Vientos que le descomponen.
Armó el estrecho de Abido,
Juntaron vientos feroces
Contra una vida sin alma
Un ejército de montes:
Indigna hazaña del Golfo,
Siendo amenaza del Orbe,
Juntarse con un Cuidado
Para contrastar un hombre.
Entre la luz y la muerte
La vista dudosa pone;
Grandes Volcanes suspira
Y mucho piélago sorbe.
Pasó el mar en un gemido
Aquel espíritu noble:
Ofensa le hizo Neptuno,
Estrella le hizo Jove,
De los bramidos del Ponto
Hero formaba razones,
Descifrando de la orilla
La confusión en sus voces.
Murió sin saber su muerte,
Y expiraron tan conformes,
Que el verle muerto añadió
La ceremonia del golpe.
De piedad murió la luz,
Leandro murió de amores,
Hero murió de Leandro,
Y Amor de envidia murióse.


K tetě do hor Maria se brala,
nesouc v lůně požehnaný plod;
Josef, jejž si za průvodce vzala,
bedlivě ji střehl od nehod.


Die Sprache will ich dir verwandeln,
Dein Hörer sei der Mißverstand,
Mißlingen sei mit deinem Handeln,
Entzweit auf immer Kopf und Hand;


So können wir die frohe Bahn durcheilen,
Weil schon das hohe Ziel uns lacht
Und der Bestimmung Sporn, ein Feind von trägen Weilen,
Uns froh und emsig macht.


Povídá cápku cápek:
„Kdo mi dal políček?“
Povídá Kč (Čapek):
„Wo bist du, Kodíček?“


Der brullend Hirsch nie schwinder sprang,
In durst vnd heißer Sonnen,
Wan er vernam den wasser-klang
Vom fall der kühlen Brunnen:
Als ich nach dir: lauff mit begier,
O Gottes Statt du schöne.
Nur tag vnd nacht: nach dir ich tracht,
All frewd ich sonst verhöne.


Aber dem Jüngling, so willig er jeder Frage Bescheid that,
Waren doch Sinn und Seel' allein in der Einen versunken,
Die er vergebens gesucht in allen Reichen und Landen;
Bis sie in wilder Oed' ihm erschien, ein freundlicher Lichtstrahl.
Sie nur sah und vernahm im traulichen Kreise der Jüngling.
Ihn entzückte zu schaun der Formen hohe Vollendung.
Innig erweicht' ihn der Klang der melodischen Stimme, des Auges
Himmlische Klarheit, das Liebe verhieß und unnennbare Güte.
Tief gerührt von dem Werth der Seltenen, trachtend, von Stund' an
Zu gewinnen um jeglichen Preis so Schönes und Gutes,
Wünscht' er mit Ungeduld die Schwester zu sprechen, zu forschen
Nach der Frage Sinn, der befremdenden: »Ist sie es, Bruder?«
Drauf er, verwundert zwar: »Wohl ist sie's!« zurück ihr gegeben.
Höchlich gelüstet' ihn, zu erspähn solch zartes Geheimniß.
Als nun Jucunde, besorgt um den alternden Vater, beyseitging,
Wider die Kühle zum Schutz ihm zu holen den wärmenden Flausrock,
Wählt' er den Augenblick, da auch der Pfarrer davon ging,
Seiner Tochter entgegen, und zog bey Seite die Schwester.


Sing' Heldenlieder, Preußenvolk,
Daß sich dein Krieger freut.
Der König steckt sein Banner auf
Und Alles läuft den Heldenlauf,
Zu streiten solchen Streit.


O blute nur, du nie geschloßne Wunde,
Laß zögernd mich im langen Schmerz vergehn,
Bis sanftverhaucht des Lebens leises Wehn
Sich seufzend trennt von meinem bleichen Munde!
Und wenn dann erst in dunkler Schattenrunde
Um's Lager mir die Todesengel stehn,
Dann laß, o Gott, noch einmal sie mich sehn,
Die ich geliebt bis an die letzte Stunde!
Dann sinke sanft ihr Haupt zu mir hinab!
Der erste Kuß, den ich von ihr empfangen,
Er löse süß des Lebens Fäden ab!
Still riesle dann, wenn ich dahin gegangen,
Die erste Thrän' um mich von ihren Wangen
Und fall' umsonst, ach, auf mein stummes Grab!


Weil kraus wie Rebenringel
Dein Haupthaar wallt,
Und hell wie eine Klingel
Dein Stimmchen schallt;
Weil leicht, und wie gewehet,
Ohn' Unterlaß
Dein schlanker Wuchs sich drehet:
Das meinst du, das?


A to mne nejvíc dráždí, příteli,
já, Říma syn, vždy zvyklý skutečnosti
v tvář pozírati bez vší škrabošky,
že záhadě mám dívati se v líc.
Na křemen křemen, blesk na zpupný dub,
na dlažbu kola vítězného vozu,
na jisté jistým odpovídám jen.
Však záhady a taje od jakživa
těch nesnesu, ty se mi protiví!
A Bar-Kochba a Betar, Israel
jsou záhady – co s nimi, rci, jak k nim?


Vzdech... sopot... časem přitlumené steny...
A zase ticho... v daleku vyl pes...
Nějaké vsi jsou vzadu zapáleny,
plam zmítá se a dým jde do nebes...


Stínem letí ztemnělým
kol paláců chmurné řady
padnouc trilkem veselým
v serenady!


Und wie wohl eines Sternes kleines Licht
Verheißungsvoll in schwarzen Höhen funkelt
Und milden Strahls durch finstre Wolken bricht,
So, süße Hoffnung, wenn mein Sinn umdunkelt
Von trübem Ahnen, dann erscheine du,
Mit Silberschwingen fächle mich in Ruh!


Nein, nicht dir allein
Frommer Johann von Fiesole,
Oder dir, hoher Signorelli, wird hier gehuldigt.
Ei, wie mundet hier der leichte, liebliche Wein,
Den ich in Rom fast verschmäht,
Mit dem Genuß wächst das Verständniß.
So hat doch jedes Wort und jeder schöne Vers
Im Gedicht des Lebens
Die rechte Stelle, wo sie verstanden werden.


Mitten auf dem Platz,
wo die Kinder lärmen,
bleib ich stehn.


jsi jako pohádka, jak fantóm báje –
zda ty či Máj, kdo z vás je rozkošnější??...
Má láska k tobě novým žárem jásá!


Wo Godt nicht sulffs dat huß vpricht
vnd schafft all dingk darynne,
Szo ist mit vnß nicht vthgericht,
vorlorn ys sterck vnd synne,
All möyg vnd sorg vorgenes geyth,
wo gades hülp nicht by vnß steyt,
all arbeydt ys vorloren.


V tom zmizel s očí mojich sen,
neb žhavý záře proud paď do oken.


未向夔门访武侯
禅房杖屦谩通幽
题诗况有诗僧和
深喜庐山得胜游


L' tenant l' dernier d'la maisonnée
J' crois frôler les mains et les gʼnoux
D' tous les chers en allés d' cheux nous
Qui l' firʼ marcher dʼvant cʼte chʼminée ! »


Ich werd, O schmertz! zum Lucifer gepaart!
Und beigezählt hochfeurigen Cometen!
Ach Jesuslicht! mach sanfft di Feuerart!
Dein Licht bringt Licht! ein Licht ohn alles röthen!
Find ich Genad! Steht alles hergestellt!
Es ist der Herr! Er machs, wi ihms gefällt!


Тацит велик; но Рим, описанный Тацитом,
Достоин ли пера его?
В сем Риме, некогда геройством знаменитом,
Кроме убийц и жертв не вижу ничегЖалеть об нем не должно:
Он стоил лютых бед несчастья своего,
Терпя, чего терпеть без подлости не можно!


点检春工首到梅
枝枝羞涩未全开
试看诗句相料理
换得清香入梦来


„Komu teď daň dáme krvavou,
komu vybrané losem dcery?“
Hlas zahřměl nad nimi jako s nebe,
čáp, moudrá hlava, jim prál:


إنْ كانتِ الجنّةُ موْجودَةٌ
في الأرضِ قُلْنا جنّةُ الزّاويَةْ
يا بُقْعَةً فازَ بِها المُشْتَري
فأمُّ مَنْ خلّفَها هاوِيَهْ


Ó, česká kniho, jak ty sama
přestálas krve, ohně křest,
i lid, jenž prožil hrůzné drama,
vstal v žití nové, byl a jest!
A za život svůj tobě vděčí,
jež drahou, sladkou, rodnou řečí
jej budilas, když spjat byl snem.
Ó, česká kniho, tys to byla,
jež zázraky ty učinila,
že promluvil, kdo dosud něm,
že onen počal žíti znovu,
jejž nést už chtěli ke hřbitovu –
že znovu vstal, na kraji rovu
když zachráněn byl Jungmannem.


Lösche, tilge Brand und Flammen,
Eh Phöbus gar zu Asche wird.
Der Thetis Flut, der Wellen spielen,
Reicht hier nicht zu, uns abzukühlen,
Auch Jovis Naß ist viel zu klein.
Der Perlen Thau der mich entzücket
Und deine süssen Lippen schmücket,
Löscht solches Feuer ganz allein.


Himmel/ ach! schaue mein hertzliches leiden/
schaue/ wie hertzen von hertzen abscheiden.
Ach! Herzog/ Du hast mier das hertze gezogen/
Du hast mich durch liebe zur liebe bewogen.


Der lichte Engel ladet
Die frommen Hirten ein
Zum Kripplein, hoch begnadet,
Zum süßen Jesulein.


Mit Disteln kehr ich üm. Es ist/ was blüht hierinnen
Nicht für dein Distelmaul/ mein Klügling. Von dem Sand/
Ein Distel-kraut Salat geht lieblich-wohl zurhand
Dem Esel Risel-ein. Nun/ Disteln hier zerrinnen/
Hier findet Blumen-füll für Disteln dein Verstand/
Mein Hochge Ohrter Herr: Es ist kein Distel-rand/
Den unsre Pegnitz wäscht. Ob Disteln Lust gewinnen/
Heist Eselhafter Trieb. Dein Distel-hungerband
Macht dich zum Müllertier. Es hasst der Disteln Land
Ein Blumen-buntes Feld. Auf/ Distelmaul! von hinnen.
Laß Blumen unbeschnarcht/ die nicht für Distel-Sinne
Vnd deinen Distelkopf. 1 Ich thue mein Blumen-pfand
Nur ädlen Teutschen ein; du bist ihr Distel-brand:
Drüm ghört ein Distel-krantz auf deiner Ohren Zinnen


É de tudo o que perde entre os azares
O dinheiro por certo
O objeto de menor preço e valia,
Que perde o jogador menos experto.


Ve světě dosti
Pelyňku rosti
Zříti mi bylo:
Už je ten tam –
Ať je ten tam!


وأَحْوى رَمى عَنْ قِسِّيِّ الحَوَرْ
سِهاماً يُفَوِّقُهُنَّ النظرْ
يقولون وَجْنَتُهُ قُسِّمتْ
فرسمُ محاسِنِهِ قد دُثِر
وما شقَّ وجنتَه عابثٌ
ولكنّها آيةٌ للبشر
جلاها لنا اللهُ كيما نرى
بها كيفَ كان انْشِقاقُ القمر


Rafales, ruez-vous sans mors !
Ronce, égratigne ; caillou, mords !
Nuit noire comme un drap des morts,
Je ris de votre acharnement,
Car l'horreur est un aliment
Dont il faut qu'effroyablement


Édes, kínos emlékezet,
Oh Badacsony szürete!
Múlatságos gyülekezet,
Te rabságom kezdete!
Ott tudtam meg, ki légyen ő,
S mi légyen a szerelem;
Amor nyila miként sebző,
S mi az édes gyötrelem.
Nem úgy mentem, a mint jöttem;
Nagy különbség volt közöttem,
A ki valék az előtt,
S a ki lettem, látván őt.


O süßigkeit der stimmen!
Wie pfeiffens also rein!
Im lufft wie lieblich schwimmen/
Die flügend psälterlein:
Wie zierlich thuts erschallen
Im krauß- vnd holen holtz?
Wil mirs ja bas gefallen
Als alle music stoltz.


El espacio sin tiempo.
La luna es del color de la arena.
Ahora, precisamente ahora,
mueren los hombres del Metauro y de Tannenberg.


Csendes liget! boríts el
Sötétes alkonyiddal,
Mig én e hantra dőlvén,
Keservemet kisírom.
Nem fogja az zavarni
Elszenderűlt magányid,
S mézajku fülmilédnek
Szívolvasztó panasszát.


Birjátok a cifra várost!
Minket nem von csarnok, oszlop,
S lázas óra, mit a dőre,
Az éjből a nappalhoz lop;
Nem sovárgunk kényelemre,
Sanyar, tűrés szokva nálunk,
Szokva harc, vész; - reng az erdő,
S nyugodalmas benne álmunk!


Ciò ch'io ti dico non va insino all'effe:
pensa quand'io sarò condotto al rue!
Sappi ch'io aro, e non dico da beffe,
col cammello e coll'asino e col bue;
e mille capannucci e mille gueffe
ho meritato già per questo o piùe;
dove il capo non va, metto la coda,
e quel che più mi piace è ch'ognun l'oda.


Reisst aus di seel in sich den wahren Christussaat,
So geht das warnen an vom Christus in der seel.
So lang dis leben daurt, daurt auch zur Bus der ruf,
Wo nicht der gantze funk aus Gottes Rach erstökkt,
Weil sich di seele selbst verteufelt schon im leib.
Christ ruffet stets der Seelen zu,
Di auf dem irrweg eilt, anbitend ihr sein licht.
Natur und Schrifft erschrekken stets di seel,
Di von Natur und Schrifft im eignem willen laufft:
Es wird des Satans gifft ihr allenthalben offen.


O, nur ein Sonnenblick, ein Hauch
Von eines bess'ren Frühlings Weh'n,
Und sichtbar deinem theuren Aug'
Sollt' es in Gluth und Flammen steh'n!


Rég volt... a temető minden göröngye
Azóta, hejh, de sok halottra hullt.
S utódnak vágya nem rezdűl, se könnye.
Ugy érzi, hadd maradjon mult a mult.
Hiszen szép volt a kardok villanása
S a »moriamur!« - ám elhangozott;
Mig az idő csak egyre folydogálva,
Sok új törekvést, új eszmét hozott.


    Vem do encéfalo absconso que a constringe,
    Chega em seguida às cordas da laringe,
    Tísica, tênue, mínima, raquítica
    Quebra a força centrípeta que a amarra,
    Mas, de repente, e quase morta, esbarra
    No molambo da língua paralítica!


E se bene alla ingiuria et a quell'onta
ch'oggi fatta ti fu per ignoranza,
l'onor che ti fai qui s'adegua e sconta,
o (per più vero dir) supera e avanza;
la satisfazion ci serà pronta
a tutto mio sapere e mia possanza,
quando io conosca di poter far quella
per oro o per cittadi o per castella.


Das Licht, entquollen einst in Strahlen
Dem Lämpchen jenes Bergmannssohns,
Es flog vom Schacht zu Höhn des Throns
Und leuchtet' einst auch diesen Thalen.


Es weiß ein Christ und bleibt dabei,
Daß Gott sein Freund und Vater sei;
Er hau, er brenn, er stech, er schneid,
Hier ist nichts, das uns von ihm scheid,
Je mehr er schlägt, je mehr er liebt,
Bleibt fromm, ob er uns gleich betrübt.


E que roupagem ridícula
Nos impõe o tal Paris!
Que não leve rabos tais!
Às damas puseram rabo! —
Pois não é um menoscabo
A esta terra infeliz? —
()


三年过了又三年
阅遍华岩满五千
功德完满珍重去
何劳使者上高田


Aspettano. Oh! che notte di tempesta
piena d'un tremulo ululo ferino!
Non s'ode per le vie suono di pesta.


Ő intézget karjaival
Paphus virulmányain,
S béfedez hív szárnyaival
Az öröm hullámain.


Kdes v pralesích u jezer safírových
jsou zvláštní ptáci, jichž hlas stříbrný je,
jichž rod z paprsků luny fosforových
prý žije.


Stringer con dolce forza al braccio segno
Di fuor mi fe', ma l' alma entro mi prese,
E 'l doppio incarco di sì care offese
Portar col corpo, e col pensier fui degno;


— J’ai, dit Hetzel, fait un bon somme,
Mais je me suis levé matin,


A Nap, mikor feljő, s köd emelkedik
Súgári ellen, fényszekerén nevet,
És megszokott útját kijárja:
A buta pára lehúll, s enyészik.


So heiß mir nie ein Mantel war,
Wie in der Nacht des Weibes Haar,


Süh! dar liggt de Kark so grot!
An de Mür dar slöppt de Dod.
Slap du sund un denk an mi!
Ik dröm de ganze Nacht vun di.


Er hat es weit im Denken gebracht,
Er versteht schon halb, was er selber gedacht,
Und was er versteht, halb kann er's dir sagen,
Mit den Worten magst du dich weiter plagen.


Unser Vater ist Franz, der siegreiche Franz!
Der Tag, der uns ihn gegeben,
Sieht heut ihn gekrönt mit dem Siegeskranz,
Der ewig wird über ihm schweben,
Denn des Sieges Kranz in ewigem Licht,
Ist der Kranz, den Liebe der Völker flicht.


One by one thy deeds review,
Sieges, battles, thick appear;
Former wonders, lost in new,
Greatly fill each pompous year.


und bringt e par Grumbireli,
und leits ans Fuͤuͤr, und brotet ſie,
und ſchloft by’m Setzer uffem Erz —
ſchlof wohl, und troͤſt der Gott di Herz!


A ty spí v tmavu s rakví chladnou
v hluboku na dně mohyly,
a lilije jim bílé vadnou,
jež v ruce dnes jim vložili.


Rinaldo, quando vide il suo cugino,
per gran dolcezza il cor si sentì aprire,
e disse: - Poi ch'io veggo il paladino,
contento sono ogni volta morire.
Or oltre seguirem nostro camino:
a Carador promesso abbiam di gire;
tosto sarem con Orlando alle mani
e con questi altri saracini o cani. -


Mir sind dahin die leichten Zeiten,
Es läßt mich nüchtern, läßt mich kalt,
Ich bin für diese Herrlichkeiten
Vielleicht zu deutsch, gewiß – zu alt.


Noch dieselben, wie ihr geblüht, als drüben
Dort am Rücken einst des Vulkans im Haine
Ferentina's Latiums Bürger sich am
Altar versammelt.


So darfst du auch an seiner Kraft
Gar keinen Zweifel haben.
Wer ists, der alle Dinge schafft?
Wer teilt aus alle Gaben?
Gott tuts! Und das ist auch der Mann,
Der Rat und Tat erfinden kann,
Wann jedermann verzaget.


一间茅屋傍溪斜
三径荒于靖节家
但得鹤粮随分足
更须锄月种梅花


V těch verších parfum ležel zakletý.
Jej necítil jsem tehdy před léty.


O du, die steigt zu dem Himmel hinauf,
Hofnung gegeben von Gott!
Ein kurzer, schneller, geflügelter Augenblick,
Er heisset Tod! dann werd' ich es seyn!


Daß der unerforschliche,
Das Weltall bewegende,
Unnahbare Urgeist
Zu mir, dem Atome,
Gnädig herniederschaute,
Ach, kann es sein?
Er, dem allein
Ich mein innerstes Leid vertraute?


cuando vio a una pastora que pudiera,
con sólo la hermosura que alcanzaba,
hacer que, cuando el sol se nos mostraba
más claro, muy oscuro pareciera.


Rozběhla se a já osel za ní,
moh jsem klidně zůstat seděti,
o utopení že ani zdání,
moh jsem tenkráte juž věděti.


Byl pozdní podzim, doba umírání,
to doba smutných vidů, divných slechů,
kdy myšlénka se v srdci teplém chrání,
by neutuhla v mrazném zimním dechu.
Aj hora zpustlá teď a hlína holá
a hnědá jako rozkopané hroby,
a němý obraz hory žalně volá
ty duše květův z jarní zašlé doby.
Z hor vichr – ledový jak ženská pýcha
a ostrý, zlých jak posměch – v kraje věje
a pere v les, až každá haluz vzdychá
a každý list se svadlý třesně chvěje. –
Však zanedlouho háj se ve smrt vesní
a zbude lístek leda osamělý,
jak pamětník té krásné, loňské vesny,
jak národ starý, v zvycích zkamenělý.


Der hochgeborne Hausherr, Excellenz,
Schwankt wie ein Rohr umher auf bleicher Düne,
Die erſte Redekraft des Parlaments
Fehlt heute abermals auf der Tribüne.
Zwar trat man geſtern erſt in den Etat,
Doch hat ſein Fehlen diesmal gute Gründe:
Schon viermal war der greiſe Hausarzt da
Und meinte, daß es ſehr bedenklich ſtünde.


Měls, otče, věřit mně, jak suchou větev
bych odťal je od kmenu života,
a s nimi věru nepočítal víc.
Vždy byli proti nám, vždy těkaví
a ve všem nespolehliví, kde blud
se cenil, hravě přisvědčili jemu,
kde sekta jaká, zatleskali v souhlas,
kde rozkol, tam byl všady domov jich.
A skoro věřiti jsem nakloněn,
co bájí pověst, chrámu pod dlažbou
že tají modlu, sochu Ašery,
foinické Venuše té neřestné,
jíž v noci holdují pak v orgiích.
Ó stopuj celé naše dějiny
od staletí, vždy byly záporem
všech velkých, silných, sjednocených snah.
Pryč s nimi proto s kmene života,
nač počítati s nimi? Utni je
a vrhni v oheň, nezaslouží víc!


Er willfahrte dem Gesuche,
Beizuwohnen einem Feste,
Das in ihrer Burg die Spanier
Ihm zu Ehren geben wollten –


Ich bin ein Mauerwerck, das wol gegründet stehet,
Und meine Brüste sind als zweene Thürn' erhöhet.
Willkommen, edle Ruh; ihr Waffen gute Nacht,
Ich bin nun franck und frey, der Fried ist schon gemacht.


Za toho, který odešel v dálku,
manžel či syn?
Ten bledý stín,
by byla milostná, prosí válku?


Entretanto encontrei, na curva dos teus braços,
Toda a paz para os meus formidáveis cansaços,
Toda a consolação para os meus sofrimentos...


去棹来帆一聚尘
个中那复有诗情
晚来应是卢仝过
留得茶烟一抹横


Da naht der Feind, und mit ihm naht der Hader!
Aufzischt gen Himmel die Signalrakete,
Die Trommel wütet, und an die Lafette
Schlachtatmend tritt das rüst'ge Volk der Lader!


Freudig ahnen's ihre Priester, rufen's in des Weltalls Dom:
Du allein, o Mutter Erde, bist kein schlummerndes Atom!


S'accosta alla spelunca spaventosa,
e percuote a gran colpo con un'asta
quella ferrata porta, mezzo rósa
da' tarli e da la rugine più guasta.
L'Invidia, che di carne venenosa
allora si pascea d'una cerasta,
levò la bocca alla percossa grande
da le amare e pestifere vivande.


Gingen froh zum alten Vater,
Trinkrat Thibus, dort die Römer
Keck zu schwingen, bis daß Eos
Stieg empor mit Rosenfingern.


渺渺万里涛
风疾乱帆驶
惆怅对金焦
愁心满江水


Hugo portait déjà dans l'âme
El commençait à s'occuper


أَتاني عَن أُمَيَّ نَثا كَلامٍ
وَما هُوَ في المَغيبِ بِذي حِفاظِ
بَنى لِلُّؤمِ فَاِقتَصَرَت يَداهُ
عَنِ المَجدِ الرَفيعِ لَدى اللِفاظِ
سَأَنشُرُ إِن بَقيتُ لَهُ كَلاماً
يُسَيَّرُ في المَجامِعِ مِن عُكاظِ
قَوافِيَ كَالسَلامِ إِذا اِستَمَرَّت
إِلى الصُمِّ المُعَجرَفَةِ الغِلاظِ
نَبَيتُ لَهُنَّ أَبياتاً صِلاباً
كَأَسرِ الوَسقِ قُعِّصَ بِالشَظاظِ
تَزورُكَ إِن شَتَوتَ بِكُلِّ أَرضٍ
وَتَرضَخُ في مَحَلِّكَ بِالمَقاظِ
سَتَعلَمُ إِن جَرَيتَ لَدى رِهانٍ
بِخَيلٍ مَن هَجَوتَ وَمَن تُلاظي
إِذا جِئنا عَلى جُردٍ عِتاقٍ
بِسُمرٍ في عَواليها خَواظي
وَسِرنا بِالخَميسِ نَثيرُ نَقعاً
فَتَهرُبُ لِلمَهالِكِ مِن لِفاظِ
وَتَنطِقُ إِن نَطَقتَ بِلا صَوابٍ
وَأَيقَنَ بِالمَخازي وَاللِفاظِ
مُجَلَّلَةً تُعَمِّمُكُم شَناراً
مُضَرَّمَةً تَأَجَّجُ كَالشُواظِ
كَهَمزَةِ ضَيغَمِ يَحمي عَريناً
شَديدِ مَغارِزِ الأَضلاعِ خاظي
تَغُضُّ الطَرفَ أَن أَلقاكَ دوني
وَتَرمي حينَ أُدبِرُ بِاللِحاظِ


Přitisknu uši –
naslouchám celou duší.
Marně, hlavy nemá to, paty,
co mluví telegrafní dráty...


圉圉洋洋乐有馀
谁言我独不知鱼
纵教九岛回千里
那比江湖得自如


Az őrház pici jelző-csengettyűje
Csengett csupán az őszi némaságba,
Olyan volt ez az örök-hang a csendbe’,
Mint templomokban örökmécsek lángja.


To není lásky tvář, co na mne zří.
Toť dávná vášeň, starší příkoří!


Mentre il novo dolor dunque l'envia
là ove spera saziar la voglia accesa,
prima che turbi la vostra alma pace,


L'Arcaliffa ribaldo di Baldacco
uccise Ulivier nostro a tradimento,
e prima fe' della tua gente un macco,
tanto che molto ci dètte spavento;
Riccardo cadde morto per istracco,
Ottone e Guottibuoffi ognun è spento,
Marco e Matteo del Monte a San Michele:
non fu battaglia mai tanto crudele.


A nemám sil – vše, vše se ztrácí –
bych za uzdu jej vzdorně chyt’,
než myšlenky mi utrmácí
a v strnulosti znikne cit.


Nun empfind ich's endlich auch, was Verdruß und Arbeit können
Und wie zeitig Creuz und Gram unsrer Jugend Marck verbrennen:
Kraft und Blut und Geister schwinden, Aug und Feuer löschen aus,
Und des Leibes schwache Säulen tragen kaum ihr morsches Haus.
Also schlies ich meinen Tod aus den innerlichen Zeichen
Und so mach ich mich gefast, ihm getrost die Hand zu reichen,
Nicht aus Ungedult im Jammer, sondern mit Gelaßenheit,
Weil mich dies die Weißheit lehret, jenes die Vernunft verbeuth.
Mancher, deßen Eigensinn Gottes Allmacht schlecht betrachtet
Und den schönen Erdenkreiß vor ein Haus voll Kummer achtet,
Flucht dem eiteln Jammerthale, wie er dieses Ganze nennt,
Und erwarthet kaum die Stunde, welche Leib und Seele trennt,
Da hingegen manches Herz, wenn sich nur ein Fieber wittert,
Vor Erschröcken schlägt und bebt und aus Unmuth zagt und zittert
Und, sobald des Arztes Zweifel neben ihm die Achsel zückt,
Mit entsezlichem Geheule Lager, Haupt und Hals verrückt.
Beide, wo ich's sagen darf, handeln als verblendte Thoren,
Denn der Lezte sinnt nicht nach, daß ihn Fleisch und Blut gebohren,
Und der Erste sollte wißen, daß der Eitelkeiten Weh,
Die er am Geschöpfe tadelt, blos in seinem Kopfe steh.
Freylich ist's ein harter Stoß und ein Kelch voll Myrrh- und Gallen,
Wenn ein junger Baum verdorrt und die ersten Blüthen fallen;
Freylich braucht es tapfre Füße, sonder Gram dahin zu gehn,
Wo die Träger unser warthen und die Baaren fertig stehn.
Doch da Schickung und Gewalt keinem etwas Neues machen
Und das alte Muß erklingt, nehm ich unter Scherz und Lachen
Meinen Abschied von der Erde, wie ein Gast bey später Zeit
Lustig von dem Schmause wandert und noch mancher Jauchzer schreyt.
Könt ich leben, nähm ich's mit; muß ich fort, ich bin's zufrieden.
Diesen Nothzwang leid ich gern, weil ihn die Natur beschieden.
Nach der Neigung dieser Mutter lenckt sich mein gesezter Geist,
Der die Ordnung aller Dinge seines Willens Richtschnur heist.
Weil ich aber doch nicht weis, welche Stunde mich entrücke,
Brauch ich die Gelegenheit und das säumende Geschicke
Und entwerfe die Gedancken, die vielleicht ein Leser liebt,
Weil mir Redligkeit und Liebe alles in die Feder giebt.
Erstlich zeug ich von mir selbst auf mein gut und rein Gewißen,
Daß ich mich nach Mögligkeit meiner Pflicht gemäß beflißen,
Gott zu kennen und zu ehren, meinem Nechsten wohlzuthun,
Dann auch selbst in meinem Herzen in Vergnügligkeit zu ruhn.
Falschheit, Boßheit, List, Betrug hast ich als die ärgsten Schlangen,
Und worinnen sich mein Fuß irgend hier und dar vergangen,
War ein allgemeines Straucheln, und den Fehltritt, so ich that,
Sah ich kaum so schnell und plözlich, als ich um Vergebung bat.
Das, worauf mein Ruhm noch trozt, ist ein ehrliches Gemüthe.
Diesen Adel, diesen Schaz kriegt ich von des Himmels Güte
Mit dem Blute deutscher Eltern; dieses ward so gut gemengt,
Daß mein leicht versöhnlich Herze keinem was zu schaden denckt.
Lieb und Lust zur Wißenschaft trieb mich von den Kindheitsjahren
Bis auf diesen Augenblick, stets was Höhers zu erfahren;
Und ich kan mich noch erinnern, daß ich schon ums zehnte Jahr
Um die Würckung meiner Seele vor der Zeit bekümmert war.
Sonderlich ergözt ich mich an Natur- und Weltgeschichten,
Aber noch weit eifriger fühlt ich einen Trieb zum Dichten,
Daß auch weder Ernst noch Zuruf, ja wohl gar kein Prügel galt,
Wenn mein Vater auf die Arbeit dieser leeren Brodtkunst schalt.
Mit der Jugend wuchs die Lust zu den holden Piërinnen,
Und am deutschen Helicon wollt ich noch wohl Plaz gewinnen,
Würde nur nicht Fleiß und Fortgang mir so zeitig abgekürzt
Und mein Alter vor den Jahren ins Vergeßungsbuch gestürzt.
Doch wie kan es anders seyn? Mein Verhängnüß und mein Leiden
Bringen mich um Glück und Hals. (Ich beklage mich bescheiden.)
Was mein Herz und Leib gelidten, ist nur jenem recht bekand,
Der mich etwa nur zur Plage in dies Marterhaus gesand.
Unruh, Kälte, Hiz und Durst, Hunger, Elend, Armuth, Blöße,
Schande, Misgunst, Ärgernüß, Kranckheit und Verfolgungsstöße,
Fälschliche Beschuldigungen, blinder Eifer, Elternhaß
Und verlogne Freundschaftsmäuler, o wie schmerzlich peinigt das!
Du im Himmel weist es wohl, denn kein Mitleid wohnt auf Erden;
Jezo braucht ich's auch nicht mehr, da die Menge der Beschwerden
Mit der morschen Hütte sincket, den gefangnen Geist erlöst
Und ihn aus dem Sclavenhause in das Land der Freyheit stößt.
Mein Gehorsam opfert dir, dir mein Vater, diese Lieder,
Ja, er wirft sich jezo selbst zwischen Lieb und Ehrfurcht nieder
Und erkennt die treuen Sorgen und erwegt den treuen Fleiß,
Weil er, wo dir die nichts taugen, sonst mit nichts zu lohnen weis.
Arme Mutter, die du jezt mein entferntes Grab bethränest
Und vielleicht den krancken Leib auch schon an die Baare lehnest.
Nimm samt meiner lieben Schwester eine kurze gute Nacht,
Weil die Wehmuth des Gemüthes Reim und Kiel zu Schanden macht.
Euch, ihr Lehrer, gilt es auch, so wie allen Mäcenaten,
Die mir jemahls wohl gethan, die mir etwas Guts gerathen.
Milich ist der gröste Nahme, deßen rein- und theures Gold
Ihr veränderlichen Zeiten hier auf ewig schonen sollt.
Glaubt, ihr Freunde guter Art, glaubt, ihr alten Schulgesellen,
Daß mir fast vor Herzeleid Brust und Mund und Auge schwellen,
Da ich den gelehrten Umgang (o empfindlicher Verdruß!)
Eurer mir geneigten Seelen schon so früh verlieren muß.
Deckt die leichten Fehler zu, die ich noch wohl beßern könte,
Wenn mir nur des Himmels Gunst eine längre Frist vergönnte.
Doch erlaubt mir nur den Tittel, daß ich, weil ich hier gelebt,
Sonder Eigennuz und Blendwerck aller Warheit nachgestrebt.
Sollt auch einer unter euch um mein Grabmahl Kräuter lesen,
O so wüntsch er mir dabey ein geruhiges Verwesen
Und erinnre seinen Nachbar: Hier schlief unser Bruder ein,
Der uns oftermahls ermahnte: Brüder, last uns lustig seyn!
Du mein andrer Pylades, du mein Pfeifer, wollt ich sagen,
Machst mir noch das Sterben schwer, das ich sonst so leicht ertragen;
Das Verhängnüß, dich zu laßen, ist mein allerschärfster Streich,
Und ich nennt es gar die Hölle, wüst ich nicht ein Himmelreich.
Unsrer Freundschaft edles Band knüpfte Kunst und Fleiß zusammen;
Muß ich auch gleich Leipzig sonst als mein Jammerthal verdammen,
O so muß ich ihm doch dancken, da ich beßer nachgedacht,
Weil es mir in seinen Mauren deine Liebe zugebracht.
Dencke, bitt ich, dann und wann an die wohlverbrachten Nächte,
(Daß mir doch die Todesnacht auch so süße werden möchte!)
Denck an unser kluges Scherzen, denck an unsre kurze Zeit,
Die wir den verstohlnen Küßen, doch mit Unschuld, eingeweiht.
David schied von Jonathan und beschenckt' ihn mit den Wafen;
Soll ich dir, mein Jonathan, auch ein treues Denckmahl schafen,
So empfang die beste Regel, die uns Glück und Heil gebiehrt:
Wohl dem Menschen, deßen Weißheit Höll und Furcht gefangen führt!
Allerliebstes Vaterland, Günther wird nicht wieder kommen.
Da ihn nun ein fremdes Grab aller Noth und Last entnommen,
Danck ich deinen schönen Gränzen vor das erst gegebne Licht,
Das sich allgemach verzehret und mir schon im Auge bricht.
Jezo werd ich dort nicht mehr die vergnügten Saythen stimmen,
Noch in Filindrenens Schoos den erhizten Nacken krümmen,
Noch an jenem Teiche schlafen, wo das Ufer oftmahls sprang,
Wenn ich auf der Hirtenflöthe meines Mägdgens Haar besang.
Schwerd und Hunger, Brand und Pest weich aus deinen Lustgefilden,
Und der Seegen träncke dich, Edens Anmuth abzubilden.
Wachs und blüh an Volck und Glücke unter Österreichs Gewalt,
Deßen Stammhaus Kayser gebe, bis die lezte Stimme schallt?
Alles, was mich je geliebt, unterrichtet und gepriesen,
Was mir Trost und Rath ertheilt, was mir Höfligkeit erwiesen,
Was mir eine Handvoll Waßer und ein Stücke Brodt verliehn,
Deßen rühmliches Geschlechte müß in tausend Gliedern blühn.
Wem ich etwan aus Versehn bis daher zu nah getreten,
Dieser glaube, durch dies Blat sey ihm alles abgebethen.
Wem ich Ärgernüß gegeben oder sonst nichts Guts erzeigt,
Bleibe dennoch meiner Asche aus Versöhnligkeit geneigt.
Doch genug, die Stunde kommt, und der Seiger läuft zum Ende.
Warthe doch noch, liebster Tod, da ich mich zur Seiten wende,
Las den Schatten an dem Zeiger einen Grad zurücke gehn
Und die Sonne meines Lebens nur noch etwas stille stehn.
Denn ich muß mich allerdings, eh mir Herz und Augen brechen,
An der liederlichen Schaar meiner wilden Feinde rächen.
Tretet her, ihr frechen Spötter, höre, du erhizter Schwarm,
Jezo streck ich meinen Eifer wider deinen stolzen Arm.
Der, so allen Hochmuth stürzt, fluche deinen bösen Sitten,
Die so wohl mein Ehrenkleid als mein Glück und Wohl beschnidten;
Er erleuchte deine Thorheit und bekehre deine List,
Die so schädlich als verborgen und so böß als höflich ist.
Hör, ich fluche deiner Wut mit Gedult und Wuntsch und Seegen,
Unglück beßre deinen Sinn, Kummer zieh dich von den Wegen,
Die dich zum Verderben führen, und die Noth, so mich gedrängt,
Dränge dich von allen Seiten, bis sie dich zum Himmel lenckt.
Wo verbleibt das Testament? Gut, ich theile meine Sachen.
Läst mich gleich die Dürftigkeit keinen großen Schaz vermachen,
So besiz ich doch noch manches, deßen rein- und frommer Werth
Meinen guten Willen zeiget und in aller Welt erklärt.
Meinen Leichnahm mag der Sand, meinen Fleiß die Faulheit faßen,
Meine Fehler will ich gern der Vergeßung überlaßen,
Meine Thränen nimmt die Buße, meine Drangsahl die Gedult,
Meine Sünden die Erbarmung, mein Gebeth des Heilands Huld.
Die geheime Liebeskunst, so ich ziemlich ausstudiret
Und, verböth es nicht die Zeit, einst in Deutschland aufgeführet,
Schenck ich dem geschickten Kopfe, der nach mir die Lauthenimmt
Und sie mit gelehrten Grifen nach der griechschen Cither stimmt.
Ihr, o Schönen dieser Zeit, ihr galanten Schäferinnen,
Anders hab ich nichts vor euch, nehmt den besten meiner Sinnen,
Nehmt das zärtliche Gefühle und die treue Redligkeit,
Die ich nechst in unsern Linden Leonilden eingeweiht.
Was ich noch erinnern will, ist das grünende Gerüchte
Meiner in der Jugendzeit schlecht verfertigten Gedichte.
Doch ich seh, sie sind nicht würdig, Glut und Untergang zu fliehn.
Warum hastu, karger Himmel, mir nicht beßre Ruh verliehn?
Doch, gelehrter Brandenburg, spricht dein Urtheil was gelinder,
O so sammle, wo du kanst, die zerstreuten Musenkinder.
Du verdienst dir, wie ich hofe, an der unerzognen Schaar
Dieser vaterlosen Waisen ein gewißes Danckaltar.
Ewas drückt mir noch das Herz, daß ich jezo doch nicht wüste,
Daß die Liebe, wenn sie trennt, gar zu heftig plagen müste.
Komm, du Liebste meines Herzens, schau, es geht zur lezten Ruh,
Komm und drücke, schönste Seele, mir nur noch die Augen zu.
Ich gesteh es ofenbahr in dem Antliz aller Zeiten:
Seit mich deine Tugenden in den Liebesseilen leiten,
Hab ich in der That erfahren, daß Verfolgung kluger Treu
Bey den halbverstohlnen Küßen starcker Lebensbalsam sey.
Brich mir jezt den Hofnungsstab, reiß den Myrthenkranz in Stücke,
Halt den zugesagten Ring und beweine das Geschicke
Und gedenck an deinen Dichter, der dich mit Gefahr geliebt
Und dir jezt die kalten Thränen, den betrübten Brautschmuck, giebt.
Glaub es, Kind, der süße Trieb, der in mir dein Bild erlesen,
Ist kein kindisches Vergehn oder flatterhaftes Wesen.
Dein Verstand zieht kluge Seelen und entschuldigt meine Brunst.
O was braucht es, dich zu laßen, vor so große Sterbenskunst!
Gute Nacht vor dieses Mahl. Auf den Eliseerfeldern
Will ich, bis du nach mir kommst, unter Palm- und Lorbeerwäldern
Deines hellen Anblicks warthen und, sobald nur dies geschehn,
Meine Seeligkeit vollkommen, meine Flammen ewig sehn.
O was werden wir alsdenn vor Ergözligkeit erfahren,
Wenn wir uns mit jener Zahl der verliebten Dichter paaren,
Wenn dir dort die schöne Laura, gleich wie mir Petrarch, erzehlt,
Wie sie beiderseits ihr Scheiden in der Eitelkeit gequält.
Welch bethörtes Fabelwerck treibt mich in den lezten Zügen?
Nein, mein Kind, wir finden dort noch ein gründlicher Vergnügen.
Davids Saythen, Assaphs Harfe und die schöne Sulamith
Rufen uns nach Zions Bergen, wo man Sarons Rosen tritt.
So ein ungezehltes Heer von des Allerhöchsten Knechten,
So viel tausend Heilige, so viel Seelen der Gerechten
Werden uns Gesellschaft leisten und nach überstandner Pein
Vor des Lammes Gnadenstuhle lauter Jubelchöre schreyn.
Seele, fort, du hast nun Zeit, deinen Frieden zu bedencken;
Aber welch ein Zweifelmuth mehrt dein innerliches Kräncken?
Wirstu durch dies Ganze wandern? Bistu etwas oder nichts?
Oder ein getrennter Funcke von dem Wesen jenes Lichts?
Las den Kummer, er bethört. Geh am sichersten und glaube
Deines Wesens Ewigkeit. Mach es wie die Turteltaube,
Fleuch vor Angst und Sturm und Wetter aufs Gebürge Golgatha,
Fleuch und suche sichre Rizen, denn der Räuber ist dir nah.
Du gecreuzigte Gedult, die du leidest und doch schweigest,
Und so viel du Grausamkeit auch Erbarmungszeichen zeugest,
Du mein gütiger Erlöser, Heil der Welt und Lebensfürst,
Der du erst mein Mittler worden und dereinst mein Richter wirst,
Ich ergreife dein Verdienst, ich vertraue deinen Wunden,
Hat doch auch des Schächers Herz Ruh in dieser Freystatt funden,
Ich gesteh, ich bin ein Sünder, doch du bist auch Gottes Sohn,
Und verspreche mir das Leben so gewis, als hätt ich's schon.
Lebe wohl, bethörte Welt, leb, ich wüntsche dir's zum Poßen,
Ob ich gleich in dir bisher wenig gute Zeit genoßen.
Auf dem Schauplaz deiner Erde stellt ich einen Jüngling vor,
Der vorher nicht viel beseßen und doch täglich mehr verlor.
Hat sich etwa noch dein Zorn nicht genug an mir gerochen,
O so sättige dein Maul mit den abgefleischten Knochen.
Dieses Spiel mit meinem Cörper gönn ich dir zur Danckbarkeit,
Weil du mich durch so viel Stöße einmahl aller Last befreyt.


Let  sav'd the Column high erect,
Than  higher, or than ;
Where sembling Art may carve the fair Effect,
And full Atchievement of Thy great Designs.
In a calm Heav'n, and a serener Air,
Sublime the  shall on the Summit stand,
From Danger far, as far remov'd from Fear,
And pointing down to Earth Her dread Command.
All Winds, all Storms that threaten Human Woe,
Shall sink beneath Her Feet, and spread their Rage below.


日催红𩉾鞢
雪放绿蒙茸
莫向东郊去
王春在九重


Vlnou, jež se blíží, roste zpěvu síla,
a jak na peřeji pěna bílá
řada poutnic nočních stoupá, kráčí
ku Blaníku, vzrušenému spáči.
Hle, tu předstupuje z řady děv
náčelnice kajícího sboru,
děva statná jako Vlastin zjev,
ale v oku plá jí něha místo vzdoru.
Ruka její – zdaž to palmou mává?
Ne, toť vlajné kapradí
s květem, jenž mu sílu kouzla dává;
tímto čaroproutkem zavadí
děva o Blaníka bok – a dí:
„Probuďte se ze sna,
rytířové Boží!
Po vlasti se množí
pohroma tak děsná
a tak úpěnlivý
jako nikdy dosud
volá z české nivy
po vás teskný hlas –
nikdy nezachvátil ji tak hrozný osud!
Vstaňte, bohatýři! Dovršil se čas!“
Třikrát mávla jako peruť letem
kapradina s tajným pod lístečky květem.
Byl by čaromocný květ, i hlas ten žalný
vzbudil ve Blaníku spící reky as,
ale že to byl jen ženský hlas,
nebyl účinek tak valný:
ve Blaníku jen se pozatměla
rozpuklina úzká, sotva na půl těla;
rekové se z mrákot pouze trochu vzpjali,
zívli, lehli na bok a zas dále spali.
Jenom nejkrajnější strážce při otvoru
zcela povstal, hlas ten uslyšev,
hlavu vypjal, zíral po tom dívčím sboru;
v cestě natažen mu ležel spící lev,
šelma nezáhubná.
Rek byl statný vousáč, bohatýrský zjev –
Heřman z Bubna.


Im Hochwald sonngesegnet
hats lange nicht geregnet.