Детский водевиль в двух действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Г-н Видовский, помещиФеденька, его сын, 12 леДальвиль, гувернер ФеденькВолодя, 13 лет, приятель ФеденькИван, слугПервое действие
Театр представляет хорошо убранную комнат В глубине сцены софа и несколько кресел, по бокам зеркала, направо дверь, ведущая в залу, а налево дверь в кабинеЯвление 1
Видовский и ДальвилВидовски Всё ли готово для бала?
Дальвил Буфет убран, мебель расставлена; всё готовВидовски А что делает Феденька?
Дальвил Иван его завивает, я думаю, уже в третий раВидовски Ах, как это вы позволяете!
Дальвил Что ж делать! Бал, который вы сегодня даете, вскружил ему голову; он говорит, что хочет сегодня танцевать, прыгает, рвется, повертывается и беспрестанно портит свою прическ Это ни на что не похожВидовски Это непостижимо! Прошлый год он решительно не любил танцеДальвил А теперь совсем друго Он так их полюбил, что встал сегодня прежде меня и, не думая о завтраке, принялся танцеватВидовски Что ж это значит? Верно, у него есть к тому причинДальвиль (смеясь) Разумеется, естВидовски Какая же? Объясните ее мне поскорей!
Дальвил Причиною тому то, что маленькая Софья будет на балу, что она очень хороша собою и что она отлично танцуеВидовски Вы так думаете?
Дальвил Я уверен: он любит Софью всем сердцеВидовски Но ему не более двенадцати лет!
Дальвил Я вас уверяю, что он судит о красоте и достоинствах Софьи как двадцатилетниВидовски Нет, это слишком много! Надо его образумит С двенадцати лет начать любить: это ни на что не похоже; он должен быть поскромне Погодите здесь, я сейчас приду, мне нужно кой-что приказат (Уходи)
Явление 2
Дальвиль и ФеденькФеденька (вбегает, напевая и припрыгивая)Что за наслаждение
Ловко танцевать!
Дальвил Monsieur! Вы опять уже растрепанФеденькМожно, без сомнения,
Всех очаровать!
(Делая несколько п) Это проклятое па! я никак не могу его затвердить!
Дальвил Феденька, я вам говорФеденьк Ах, monsieur Дальвиль…
Дальвил Я удивляюсь вашему послушанию и твердости вашего слова… «Я не буду больше танцевать, — говорили вы мне, — я вам обещаю»Феденька (обидясъ) Это правда, я обещал, но не давал честного слова… Я никогда не поступаю против моего честного словДальвил Поэтому вам нельзя верить, покуда вы не дадите клятв Но как не должно расточать клятв, их должно употреблять только в важных случаях жизни, то с нынешнего дня я вам вовсе не буду веритФеденьк Вы не будете мне больше верить?
Дальвил Да, разумеетсФеденьк Но…
Дальвил Не скрою от вас, что если я должен буду не верить вашему честному слову в пустяках, то в важных делах и подавно…
Феденька (плачевным голосом) Это значит, monsieur, что вы меня больше не любите… мы всегда верим честному слову любимого человек Я верю всему, что вы говоритДальвил Разве я вас когда обманывал?
Феденьк НеДальвил Итак, вы мне во всем верите, хотя <я> никогда не давал вам честного слов Знайте, Феденька, что да и нет честного человека стоят всех клятв, что правда есть первая добродетель человека и что улика есть самая жестокая и ужасная обида, какую только можно получитФеденьк А! так я вас уверяю, что с нынешнего дня я никому, исключая моего папеньки, не позволю уличить себя в чем бы то ни былДальвил Вы будете драться!
Феденьк Разумеется…
В двенадцать лет уж мой папа
Губил врагов ружьем и шпагой,
И мне грудь щедрая судьба
Согрела тою же отвагой,
И я готов прицелить в лоб
Тому, кто честь мою затронет,
Он оплошал; я хлоп-хлоп-хлоп!
И полумертвый он застонеДальвил Но не лучше ли употреблять свое мужество на врагов отечества, чем драться с своим соотечественником?
Феденьк Всё это я очень хорошо понимаю, monsieur Дальвиль, и даю вам честное слово говорить всегда правдДальвил Ваше обещание меня очень радует; надеюсь, что оно будет непоколебимо и что ваши слова да или нет будут стоить всех клятв на свет А, вот и ваш папенькЯвление 3
Видовский, Дальвиль и ФеденькВидовски Я пришел сказать тебе, милый Федя, неприятную новость: ананасов нигде не нашли, и потому мороженое, которое ты приказал приготовить…
Феденьк Ничего, папенька; всё равнВидовски Это тебя не огорчает?
Феденьк Нет, папенькВидовски А я этому не верДальвил О, как скоро mieur Theodore сказал нет, то будьте уверены, что это правд Его нет стоит всякой клятвы…
Видовски Тем лучш Как мне приятно, что я вижу в моем сыне такие прекрасные качества!
Феденька (печально) Папенька…
Видовски Что с тобой, мой друг? Отчего этот печальный голос?
Феденьк Так-Дальвил Да у вас слезы на глазах, что с вами?
Феденьк Оттого, что я сейчас провинился… вы не скажете, что я не сдержал своего слова?
Дальвил Скорое, откровенное раскаянье уничтожит всё, что вы ни сделали…
Феденька (печально) Папенька… я не люблю ананасного мороженого, для меня всё равно, если его не будет, но мне всё-таки это неприятно, потому что на прошлом бале многие барышни спрашивали у моей тетеньки этого мороженог Вот мне и хотелось, чтоб оно сегодня у нас былВидовски Ну так ты не должен бы говорить: всё равнФеденьк Для меня всё равнВидовски Полно, мой Феденька, не отпирайся! Вот, видишь ли, ты сейчас сказал маленькую неправду и теперь, чтоб оправдаться, ослабляешь смысл своих слов и хочешь как-нибудь увернутьсФеденьк Не гневайтесь, папеньк Я сейчас поправлюсь и расскажу вам всё…
Видовски Ну, хорошо; расскажи нам, кто эти барышни, которые любят ананасное мороженое?
Феденька (в замешательстве, довольно тихо) Это Софи, папенькВидовски Гм, я не слышу!
Феденьк Софи!
Видовски А другие?Феденьк Да вот и все, папа…
Видовски Зачем же ты сказал многие барышни? (Улыбаяс) Верно, от ветрености?
Феденьк Нет, папа… нарочно…
Видовски Для чего?
Феденьк Я не смел говорить об одной СофьВидовски Поди, поцелуй меня, добрый Феденька! Вот что значит отвечать прям Если б ты знал, как это меня радует! Дитя мое! у тебя добрая душа, не вселяй в нее никогда этой пустой скрытностФеденьк Уверяю вас, милый папенька, что я всегда буду справедлив и откровенеЧтоб вас не гневать никогда
И быть достойным вашей ласки,
Чтоб при улике от стыда
В лице не вспыхнул пламень краски,
Я обещанье вам даю
И свято выполню, поверьте!
Во всех делах, всю жизнь мою
Лишь правду говорить до смерти!Видовски Ну, теперь скажи мне, отчего ты боишься говорить об Сонюшке?
Феденьк Право, я сам не понимаю…
Видовски Говорят, что ты расположен к ней, что ты беспрестанно повторяешь ее имя всем и говоришь об ней; только мне одному ты еще ни слова не сказал о твоей страсти… А знаешь ли, что это значит? Видно, что ты не имеешь ко мне должной доверенностФеденьк О нет, папенька; я только и имею доверенность к вам да к monsieur Дальвилю…
Дальвил Неправда, Феденьк Вы мне много говорили о m-lle Sophie, но я не могу забыть того, что самые важные тайны на этот счет были рассказаны сперва Ивану, Климу и всем лакеяВидовски Есть кому доверять! Итак, все, думая, что Сонюшка вскружила тебе голову, обманываются: если б ты ее в самом деле любил, то верно б был поскромнеФеденьк Ах, папенька, уверяю вас, что она еще ни разу не оказывала мне никакого предпочтениВидовски А если б она тебе его оказывала, разве ты на это согласился бы, Феденька?
Феденьк Нет, папВидовски Можно подумать, что ты скрываешь привязанность, которую она тебе оказываеФеденьк Папа, миленький папа, прошу вас, запретите Ивану и Климу кому-нибудь об этом говоритВидовски Но, может быть, они уже рассказали всё пятидесяти человекам, Феденька! Убегай особенно пороков, ведущих к другим, которых уже нельзя поправить… Про тебя еще говорят, что ты всегда носишь в кармане розан, который дала тебе СофьФеденька (быстро) Который она мне дала! Ах, боже мой! Можно ли так лгать! Этот розан упал из ее волос на прошлом балу, а я его поднял так, что она не приметилВидовски Видишь ли, как правда уничтожается, переходя из уст в уст Ты гораздо бы лучше сделал, если б ничего не говорил об этом розанФеденьк Но кто ж вам сказал такую ложь?
Видовски Твоя тетенькФеденьк Тетенька! Может ли быть?
Видовски Может быть, ей кто рассказал, ты знаешь, и между добрыми людьми есть злыДальвил Впрочем, это очень неприятно для m-lle СофФеденьк Миленький папенька, прошу вас, напашите тетеньке…
Видовски Я знаю, что это не было бы бесполезно, но она так уверена, и я…
Феденьк Как… Папенька, вы уверены?
Видовски Но отчего же ты так привязан к этой розе? Нельзя не поверитФеденьк О, папа! уверяю, и даже божусь… Я вам всё рассказал, ваше сомнение приводит меня в отчаяни Ах! эта роза! Я ее закину куда-нибудь! Я вас уверяю, что Софи не оказывала мне никакого преимущества, она даже не любит танцевать со мной и говорит, что я худо танцую…
С ней в танцах мне всегда неловко,
Она с другими так резва,
Приветно машет им головкой,
Твердит веселые слова,
Они кружатся, как голубки;
Но только я, скрепясь душой,
К ней подойду — надует губки
И просто ходит лишь со мной,
А не танцует, как с другими;
И говорит она, папа,
Что не сравнюсь я в танцах с ними,
Что будто я сбиваюсь в па!
Вот как она со мной поступае (Умоляющим голосо) Ах! если б вы всё это написали тетеньке!
Видовски Может быть, Софья и не давала тебе розана, я не видел, чтоб она когда-нибудь кокетничалФеденьк О, папенька, будьте уверены, что она этого не сделает, если б она кокетничала, то я никогда не любил бы ее таВидовски Если ты ее любишь, то постарайся, по крайней мере, приобресть те качества, которые тебя в ней прельщаю Не будь больше так ветреФеденьк Я надеюсь, папа, что вы разуверены насчет этой розВидовски Если я увижу большую перемену в твоем поведении и характере, то я уверюсь, что ты Софью любишь основательно, и о розе говорить больше не будФеденьк Хорошо, папа, увидите; вы будете довольны мноЯвление 4
Те же и ИваИван (подавая Видовскому письмо) Сейчас принесли-Видовски Хорош (Читае) А! это от тех, которые не будуФеденьк Сегодня вечером?
Видовски ДФеденька (с любопытством) Ну что же, папенька?
Видовский (смеясь) Ах, какой ты любопытный!
Феденьк Что, папа?
Видовски Не бойся, не бойся, от m-lle Софи неФеденьк А Володя будет?
Видовски Будет; я думаю, тебе было бы жалко, если б он не приехаФеденьк Ну… не слишком…
Видовски Как… вы были сперва такие верные друзья!
Феденьк Мы уж больше не друзьВидовски Почему?
Феденьк Он такой невежа, особенно на балу… Словом, мне бы не хотелось видеть его у нас сегоднДальвил Он довольно хорошо танцует, и я уверен, что он никогда не сбивался в пФеденьк Так неужели он всегда хочет танцевать? Я уверен…
Видовски Ты уверен… продолжай, ФеденькФеденьк Что он не раз выбирал Сонюшку, потому что она очень хорошо танцуеВидовски Так за это вы и поссорились?
Феденьк Да, отчастВидовски А, так ты ревниФеденьк Но, папа, она с ним танцует, а со мной просто ходиВидовски Согласен, что это неприятно; но, чем дуться, лучше учись хорошенько танцеватФеденьк Ах, папа, вот уж неделю, как я учусь беспрестаннВидовски Знаю, мне даже сказали, что ты для танцев пренебрег все другие заняти Видно, ты уверен, что понравишься Сонюшке, если будешь хорошо танцевать; в таком случае она не стоит любви, и мне жаль тебФеденьк О нет, папенька, она такая умнаВидовски Ну так твоя ревность совсем не у мест Когда я не беру тебя играть с собой в вист, заключаешь ли ты из того, что я тебя не люблю?
Феденьк Нет, папа; это потому, что я худо играВидовски А здесь разве не всё равно? Сонюшка предпочитает тебе того, кто хорошо танцуе Знай, Феденька: ревность также большой порок в человек Ты непременно хочешь быть ревнивым, а вместо того просто завистлив и презираешь ВолодФеденьк А разве нет, папа, случаев, в которых ревность извинительна?
Видовски Я еще не видывал таких случаеЯвление 5
Те же, ИваИван (Видовскому) Музыканты пришли; не прикажете ли освещать залу?
Видовски Д Я сейчас сам туда пойду, пойдемте, monsieur ДальвилУходяЯвление 6
Феденька (один)Феденьк Боже мой! я всё еще не выучил хорошенько этого трудного па! Неужели мне опять не удастся протанцевать лучше Волод Нет, выучусь… (Танцует и пое)
В кругу стройных пар
Теперь Вольдемар
Не будет уж лучшим танцором;
Начну танцевать
И всех чаровать
Мельканьем воздушным и скорым;
Не скажут теперь,
Что Феденька зверь,
Неловкий, степной и упрямый,
«Вот, вот кавалер,
Для всех он пример!» —
Воскликнут прекрасные дамНе нехотя мне
Уж руку оне
Теперь подадут, — с восхищеньеХоть всех их зови;
И даже Софи
Посмотрит тогда с удивленьем!
(Напевая, убегае)
Под конец действия слуга приносит несколько шпаг и кладет их на софВторое действие
Театр представляет ту же комнату, что и в первом действиЯвление 1
Иван (один)Ива Ах, как здесь хорошо, там так душно! уж как я устал, беспрестанно подавай то пирожное, то морожено Ох уж эти барчата, даром что малы, а едят так скоро, что не успеешь подават Что это с молодым барином сделалось; он не съел ни одного пирожка… А, да вот и он!
Явление 2
Иван и ФеденькИва Как, барин, вы разве не будете больше танцевать?
Феденьк Я пришел только отдохнутИва Что вы, сударь, такой печальный?
Феденьк Так, ничегИва Полноте, сударь; ведь я вас знаю… ступайте скорей, а то Софья Николаевна будет ангажированФеденька (с досадой) Я больше не хочу танцевать с ней, точно так как и с другими…
Ива А роза, ананасное мороженое, стихи? Позабыли!
Феденьк Я шути Роза, которую я тебе показывал, и не думала быть СонюшкиноИва Значит, вы совсем не любите этой барышни?
Феденьк Нет, право, неИва Верю, верю, сударь; так и надФеденьк Отчего?
Ива Оттого, что в ней, по мне, нет ничего особенногФеденьк Разве ты заметил что дурное в ее лице?
Ива Я мало смотрел на неФеденьк Ты, должно быть, принял за нее другую, а ее никогда не видываИва Позвольте, позвольте, кажется, раз двадцать я видел ее у вашего папеньки на детских концерта У нее русые волосы?
Феденьк ДИва Большие голубые глаза с длинными ресницами?
Феденьк И зрачки черные; прекрасные, шелковые волосы, маленький носиИва Да, сударь, барышня недурна, нечего сказатФеденьк Еще бИва Она, кажется, немного плохо играет на фортепьянаФеденька (с досадою) Что ты лжешь! Она играет, как ангел!
Иван, хитро улыбаясь, уходиКак он смеет так смеяться над Сонюшкой!
Явление 3
Видовский и ФеденькВидовски Что ты здесь делаешь, Феденька? Отчего ты не в зале?
Феденьк Я сейчас пойду тудВидовски Но зачем ты ушел? Говори правду и не увертывайся, ты мне это обещаФеденьк Право, оттого, что мне скучнВидовски А отчего тебе скучно?
Феденьк Оттого, что я танцевал только один раВидовски Кто же тебе помешал?
Феденьк Я не мог, — она всегда ангажированВидовски Она… верно, Сонюшка? Но танцевать весь вечер с одной невежливо и неумнФеденьк Но ведь я без дурного намереньВидовски Тем лучше, я того и хоч Но тебе пора танцеват Сонюшка скоро должна танцеватФеденьк Я уже ее ангажироваЯвление 4
Видовский (один)Видовски Он не предвидит горя, которое его ожидает, она уже танцевала с Володе Как он рассердитс Бедный Феденька, мне его жаль!
Явление 5
Видовский и ДальвилВидовски Ну, что делает Феденька?
Дальвил Он зол ужасн Сонюшка подошла к нему и сказала, что она долго ждала его, но наконец, по приказанию маменьки, танцевала с Володе Феденька покраснел и не мог ничего сказать, слезы навернулись на его глаз Я стоял за колонной и наблюдал за ни Он подошел к Володе и сказал вполголоса очень сурьезно: «Милостивый государь! Я хочу с вами поговорить в той комнате», — и указал на дверь, ведущую сюдВидовски Что это значит?
Дальвил Выслушайте до конц Когда Володя спросил: для чего? — он повторил в другой раз, что хочет с ним поговорить наедин Наконец они условились сойтись в этой комнат Я приказал Ивану известить нас, когда они выйдут из залВидовски Посмотрим, что будет дальшДальвил Что вы хотите делать?
Видовски Спрячемся в кабинет, оттуда мы услышим и увидим всё, что они будут говорить и делать здесЯвление 6
Те же, ИваИва Кадриль кончилась, они сейчас придут сюдВидовский (Ивану) Когда они придут, оставь их одни Спрячемтесь, ДальвилДальвил Но вы, кажется, боитесь?
Видовски Да, признаюс Вы знаете, как мне дорого это дитИва Они идуВидовски Пойдемте скоре (Иван) Когда они спросят, где мы, скажи, что с гостямВидовский и Дальвиль уходят в кабинеЯвление 7
Феденька, Володя и ИваФеденьк Иван, оставь нас; нам нужно быть одни Если папенька или monsieur Дальвиль спросят, где мы, скажи, что повторяем здесь contre-dance, который мы сейчас будем танцеват Мы здесь ненадолго запремся, смотри, чтоб нам никто не меша А где папенька?
Ива С гостями в зал Как же вы будете танцевать без скрипки?
Волод Скрипач придет, ухода только поскореИва Слушаю- (Уходи)
Явление 8
Володя и ФеденькФеденьк Теперь запрем двер (Запирает дверь, ведущую в зал)
Волод Этот бедный Феденька сегодня с ума сошеФеденька берет с софы две шпагФеденька, чего ты там ищешь?
Феденьк Выбираю две шпаги, одну для себя, другую для тебВолод Ты хочешь драться, что ли?
Феденька (держа в руке две шпаги) Вот возьми себе этВолод Понима Если так, то скажи, по крайней мере, за что мы будем дратьс Я совсем не знаФеденьк Давеча я был на тебя очень сердит, ты сам должен догадаться за что, и просил тебя сюд Но теперь гнев мой несколько остыл, мне не хочется огорчать папеньку, и потому, если ты попросишь у меня прощения, то мы не будем дратьсВолод Прощения! А в чем я у тебя буду просить прощения?
Феденьк Я знаю только то, что ты или должен просить у меня прощения, или со мной дратьс Если не хочешь извиниться, то давай дратьсВолод Но я имею гораздо больше права требовать, чтоб ты просил у меня извинени Ведь ты всё начаФеденьк Оттого, что ты виноваВолод В чем я виноват?
Феденьк Мне сказали, что ты про меня говорил то, что мне совсем не нравитсВолод Неправд Я про тебя ничего худого не говори Впрочем, назови мне того, кто тебе это сказал: я с ним должен драться, а не с тобоФеденьк Никогда я тебе не скажу его имени; я дал честное словВолод Ну так ты это сам выдумал для того, чтоб придраться ко мнФеденьк Что? Ты говоришь, что я выдумал? Бери скорей шпагу — и начнеВолод Погоди, погод Ведь я знаю настоящую причину твоей на меня злобы, она произошла оттого, что я гораздо чаще танцую с Сонюшкой, а тебе не удаетсФеденьк Ты плохой отгадчи Чтоб тебя в этом уверить, я сознаюсь, что совсем не расположен к Сонюшке, а люблю другуВолод Давно ли?
Феденьк Еще прежде, чем узнал Сонюшк Впрочем, оставим этот разговор и приступим к делВолод Но послушай, я не хочу и не должен драться с тобой: я старше и сильнее тебя, ты предо мной ребеноФеденька (в гневе)Я ребенок! нет, не числю
Я себя в кругу детей,
Я уж чувствую и мыслю,
Понимаю цель вещей!
Я ребенок! нет, не плачу
Я над сломанным коньком,
Разных лакомств я не прячу,
Чтоб их после съесть тайкоЯ ребенок! нет, сознаньем
Уж забилась грудь моя,
Уж волнуюсь то мечтаньем,
То безвестным чем-то Я ребенок! нет, игрушки
Уж не радуют меня,
Не боюсь я грома пушки,
Не бегу я от огнЯ ребенок! нет, я знаю,
Для чего свинец и меч,
И обиду понимаю
Точно так, как ласки речЯ ни другу, ни злодею
Той обиды не прощу;
А что смыть ее умею,
Становись! — я отомщ(Махает шпаго)
Волод Ха-ха-ха! Право, ты забаве Но моя шпага лучше и длиннее твоей, как же я стану драться? На моей стороне двойной перевеФеденьк Послушай, я подумаю, что ты трусишь, если будешь еще отговариватьсВолод Трушу! о, теперь я так же хочу драться, как и т Но не хочу, чтоб бой был неравный, поменяемся шпагами — и я готоФеденьк Если ты думаешь, что моя хуже, то я нарочно оставлю ее у себВолод Не забудь, что, кроме того, я сильнее тебФеденьк А я ловче тебя и лучше фехту Ну, становисВолод Погоди немногБыстро приближается к Феденьке, вырывает у него шпагу и бросает ему своФеденьк Ах, боже мой! что ты делаешь!
Волод Теперь мы можем дратьсФеденьк Отдай мне мою шпагВолод Я тебе говорю, возьми мою и кончим скорей; ну, защищайся!
Феденьк Я иначе не буду драться, как ровными шпагам На софе много шпаг, пойдем и выберем ровныВолод ХорошФеденьк ПоторопимсИдут к софе, выбирают ровные шпагВот теперь прекрасно; ну, не теряем временВолод С радостьСтановятся в позицию; в ту минуту Видовский и Дальвиль входяЯвление 9
Те же, Видовский и ДальвилФеденька (в испуге) Боже! мой папенька!Видовски Феденька и ты, милый Володя, хотите ли взять меня своим посредником?
Волод Очень хорошо!
Дальвил А что скажет monsieur Theodore?
Феденьк Папенька, я ожидаю ваших приказаниВидовски Итак, если вы меня делаете своим судьею, то я начинаю: Феденька виноват кругом, но я надеюсь, что он постарается исправить свои ошибкФеденьк Да, папенька, я чувствую, что винова Умоляю вас, научите меня, как просить прощения у ВолодВидовски Нет, я тебе ничего не скажу; помни только, что ты оскорбил того, кого прежде любиФеденьк Если он мне позволит, то я с радостью готов обнять егВолодя (идет к нему) Поди сюда, милый ФеденькФеденькПрости мне, Воля, ради бога,
Тебя я много оскорбил!
ВолодЗа то ты и наказан много,
Поди ко мне, я всё простиФеденькМы прежде очень дружно жили,
И был с тобою счастлив ВолодМы дружбу ту возобновили,
И будем вечные друзья!
ФеденькДа, да; ничто уж, друг сердечный,
Нас с этих пор не разлучиФеденька и Володя (вместе)Мы будем дружны вечно, вечно!
Бог наш союз благословит!
(Обнимаются и целуютс)
Дальвил Вот славные дети!
Видовски Теперь, Феденька, проси у меня прощень (Протягивает ему руку, Феденька целует е) Ты сегодня очень оскорбил меня и обещал исправитьс Прощаю тебе, всё забыт Надеюсь, что этот случай заставит тебя быть скромнее и что с этого дня ты будешь стараться хорошо учиться и вести себФеденьк Да, папенька, будьте уверены, что с сегодня я не сделаю ничего для вас неприятног (Целует его рук)
Я буду хорошо учиться
И хорошо себя вести,
Лишь стану с умными дружиться,
А шалунам скажу простСперва обдумывать я стану
То, что я сделать захочу,
И уж ни Климу, ни Ивану
Своих я тайн не сообщу;
А побегу, папа, к вам прямо,
Всё откровенно расскажу
И без надменности упрямой,
Как поступить, у вас спрошИ поступлю, как вы велите,
И благородней, как могу,
Вы обещание примите,
Папа, поверьте, я не лг(Ласкается к Видовском)
Видовски Ну хорошо, я на тебя надеюсь… Теперь, друзья, идите в залу, танцуйте, веселитесь хорошенькФеденьк Пойдем, ВолодВолод Пойдем, милый Феденька; и прошу сдержать слово, больше не ссоритьсУходяЯвление 10 и последнее
Видовский и ДальвилВидовски Я горю нетерпением увидеть отца Володи и рассказать ему эту забавную историДальвил Но прежде заставьте Феденьку танцевать с СонюшкоВидовски Да, непременно! Пойдемт


Bellt und lacht und pfeift vor Entzücken,
Wehrlos Volk zerriß sie zu Stücken.


城边河水碧如葱
城外扁舟晚渡风
日落月来天在水
行人浑入镜光中


绿树清江晓涨平
春帆遥指六龙城
吴中父老相迎问
为说新宽百万征


Teď pohnula se... Ticho!... opět sází
se víčko na zrak její hvězdotkaný,
však tknete-li se lože čisté panny,
blesk očí zamčených vás ve prach srazí.


Ein rauher, wilder Krähenschrei
Klingt plötzlich durch das Wehen,
So frech und frank, so krächzen nicht
Die schwarzen, westfälischen Krähen.


Divou vojnou rostly zmatky
V každé zemi hynoucý.


Cos mne s bolem odkojila,
hle, již syna jsi ztratila! –


لقاؤُكَ يُدني مُنى المُرْتَجي
ويفتَحُ بابَ الهَوى المُرْتَجِ
فأسرِعْ إلينا ولا تُبطِئَنَّ
فإنّا صِيامٌ إلى أنْ تَجي


彪列星光盼斗南
正须问道结云庵
烧符叱咤风霆合
百尺蜿蜒奋碧潭


Ach ich kann sie nicht erreichen! – –
An der Gluth, die mich zerstört,
Wird mein Leben bald verbleichen,
Ungeliebt und ungehört.


Hie wird die trübe Zeit
Im Licht verschlungen,
Und der DreyEinigkeit
Triumph gesungen.


En la buhardilla, a donde luz incierta
Entra por los resquicios de la puerta,
Riñen con ademán amenazante.
Ebrio llegó a acostarse, y ya mediado
El día despertó... brutal, airado,
Turbia la vista y lívido el semblante.
Hambre sentía y bostezó. La frente
Se apretó con las manos impaciente;
Tendió en torno la estúpida mirada,
y al observar que en la buhardilla todo
Se encontraba en desorden, el beodo
Le dijo a la mujer con voz airada:
¿Qué has hecho toda la mañana? ¿En dónde
Te estuviste?... ¡Respóndeme! ¡Responde!
«Siempre en la calle»
«Y tú, siempre en el juego
y en la taberna. Voy de arriba abajo,
Mientras tú bebes, a buscar trabajo,
Que es preciso comer y encender fuego».
«¡Hago lo que me place!»
¿Y qué me importa?
Yo haré lo mismo, que la vida es corta...
«Busco lo que me gusta».
«¡Y yo al que quiero!»
«¡Miserable!» «¡Canalla!»
Y cual dos furias,
ambos se lanzan a la faz injurias,
como vaho de inmundo estercolero.
Y el hombre dijo de repente: «Nada
Sacamos con gritar. Si estás cansada
También reniego de vivir contigo.
Cada día que asoma, una rencilla...
Aborrezco esta mísera buhardilla.
Donde es la vida para mí castigo».
Y la mujer repuso: ¡Ya comprendo!...
Que acabe pronto este suplicio horrendo.
¡Porque vivir contigo es imposible!
¡Debemos separamos!... A ti unida
Nunca más viviré... ¡Qué amarga vida!
¡Es un martirio!... «¡Es un infierno horrible!»
«¡Vete, pues! ¡Pero ahora! ¡Te lo exijo!...
¡En el instante!»... la mujer le dijo
Colérica, mirándolo de frente.
«Tu libertad recobra y yo la mía:
Hace tiempo ser libre yo quería...
De hambre no moriré... tenlo presente».
«Vete; de trabajar estoy rendida
Para ti. Trabajar, eso es mi vida,
y llorar en silencio y resignada.
¡Vete a beber, y en la taberna duerme,
y si vuelves de noche no has de verme,
Porque la puerta encontrarás cerrada!»
«¡Sea! Comprendo lo que estás pensando.
¿Juzgas que al irme para siempre, cuando
Deje tu compañía y lejos huya,
Quedarás con los muebles, la vajilla,
La ropa y cuanto ves en la buhardilla?
¡Te engañas! Sólo la mitad es tuya».
Y el mobiliario, mío lo creía...
Mas como sólo la mitad es mía,
Según dices, hagamos el reparto.
Y entre gritos y horrendas maldiciones,
y vaciando gavetas y cajones
Queda en desorden, al momento, el cuarto.
Aquí una mesa, más allá una silla,
Retablos, ropa, vasos y vajilla,
El piso obstruyen, y el reparto empieza...
y sigue la faena comenzada,
Hasta que ven, con infernal mirada,
Dos montones iguales en la pieza.
Y de pronto el obrero, jadeante,
En la tabla más alta de un estante
Un bulto vio, con un cordón atado.
Empezó a abrirlo y ¿qué será? decía;
¿Una blusa tal vez?... ¿Mía, muy mía?
¿Será un vestido que dejé olvidado?
¡Un ajuarcito blanco!... y al momento
Un recuerdo vivaz el pensamiento
A herirles viene y su dolor despierta.
Sorprendidas se encuentran sus miradas,
y reconocen ambos las amadas
Tristes reliquias de su niña muerta.
Sienten el corazón atravesado
Por una luz que viene del pasado...
Callan ambos y trémulos suspiran,
y ven que surge en la buhardilla oscura
La hija amada, angelical y pura.
Con el vestido que sus ojos miran.
«¡Es mío!», dijo pálido el obrero;
«¡Jamás!», repuso la mujer; «¡Lo quiero,
Lo cosí, lo bordé!... ¡Pobre hija mía!...
No podrás a mis manos arrancarlo...
¡Déjalo en mi poder para besarlo
Como solo consuelo en mi agonía!
¡Tres años hace que partiste al cielo,
Encanto, amor!... ¡Tres años ya de duelo!...
Tres años de amarguras en la vida!
¡Hija mía! ¡Sin ti, todo ha acabado!»...
y al vestido, en un mueble desdoblado,
Acercose en silencio y conmovida.
Tomó las prendas de su amor, e impreso
Dejó en sus pliegues el calor de un beso;
Luego volvió a doblarlas con cuidado,
E inclinando en silencio la cabeza,
Dijo con hondo acento de tristeza:
«¡Ya todo, para siempre, ha terminado!»
¿Para siempre? ¿Eso dices?.. ¡Si ella vive!
¿Acaso no la has visto?... ¡Ella prohíbe
Que dividamos su vestido blanco;
Para traer a nuestro hogar la calma,
Para hablamos de amor, volvió su alma!..
¡Aquí me quedo! y se sentó en un banco.
«¡Perdonémonos!» díjole el obrero
Con hondo acento de un dolor sincero;
y ella repuso: «¡Ya no más rencillas!
¿Lloras? ¡Tiembla tu mano, y está yerta!»
Y besando el vestido de la muerta,
Abrazados cayeron de rodillas.


Zwar du littest meine Küsse,
Doch erwidertest kaum einen,
Flammen schwebten auf den Lippen,
Und berührten schon die deinen;
Doch getäuscht floh'n sie zurücke
Und verzehrten sich alleine.
Böses Kind, um diese Kälte
Könnt' ich wie ein Kind fast weinen.


Y solo me encuentro
como los montes, como el amanecer
encadenado dentro de un poema
que nunca te llegará. Confío en la primavera.


Da werd ich mählich matt und willenlos.
Die Ruder laß ich, lautlos sinken sie
Rechts, links ins Wasser, und ich lege mich,
Wie eine Leiche lege ich mich lang,
Als ob ein Sarg er wäre, in den Kahn.


s úgy akkor is, meg máskor is,
bár must csurran föl vagy bor-íz
amint a hébért szürcsöli


Längst schon hätt ich euch gern von jenen Tierchen gesprochen,
Die so zierlich und schnell fahren dahin und daher.
Schlängelchen scheinen sie gleich, doch viergefüßet; sie laufen,
Kriechen und schleichen, und leicht schleppen die Schwänzchen sie nach.
Seht, hier sind sie! und hier! Nun sind sie verschwunden! Wo sind sie?
Welche Ritze, welch Kraut nahm die entfliehenden auf?
Wollt ihr mir's künftig erlauben, so nenn ich die Tierchen Lazerten;
Denn ich brauche sie noch oft als gefälliges Bild.


Der Leser, dem man schreibt, bestimmt des Autors Pflicht:
Wenn Newton Lehrer lehrt, les' ihn kein Schüler nicht.
Sagt, was den Dichter zwingt, nur Lesern ohne Denken,
Ein Lied, das höher strebt, beständig zuzusenken?
Unglücklich, wenn ihn nur die Dichtergluth entflammt,
Daß ihn ein harter Spruch zum Pöbel hin verdammt!


Kumt de Sünn dœr de Wulken
Un de Hadbar opt Nest –
Un Abends en Maanschin,
Denn kumt eerst dat Best.


V tu noc, než počals dýchat, já měl sen:
Kraj tonul širý, v kalu zatopen,


Il reprend : J'ai mis aujourd'hui
Mars et Jupiter dans les bagnes.
Ah ! veillaques ! je suis celui
Dont le fer tranche les montagnes !


e sovra il volto, ch' un bel fior parea
da verginella mano allor reciso,
lagrimando facea dolce armonia.


Die Sonn' ist untergangen/
die wangen seind verhangen
mit kohl-pech-schwartzen tüchern;
Ich sitze bei den büchern/
und schwitze/ da mich frühret/
bin stille/ da mich rühret
der innerliche schmertze/
der schmertze/ der mein hertze/
mein schwaches hertze kwehlet/
ja der mich fast entseelet.


Rég nem látta bizony vidámnak e nyájt,
Minden nyara - új seb - a régire fájt:
De talán most e nagy mezei jószág
Áldást hoz az egyszer: szép Magyarország.


Teď druhý úder na zvon třesk,
sáh’ na ledové sobě čelo
a oko v orkestr mu sjelo
a srdce schvátil divý stesk.
Od v zvonek druhé rány k třetí
si začal hudce prohlížeti.


Sie hat ihn bescheiden genommen
Und fand, eh der Tag vorbei,
Als Plätterin Unterkommen
In einer Wäscherei.


二公诛茆今几年
至今山下一炉烟
驻舟薄致伊蒲馔
欲结诸公寂静缘


	se picciol tempo io non faccia valido
a satisfar de' mali quand'era calido.


Ja in Hannover ist man nicht power,
Da schätzt und ehrt man noch die Kunst,
Da lohnt sogar sich schon die Lyrik,
Der Dichter dichtet nicht umsunst.


Koho peníz v kapse píchá,
v nedostatku často vzdýchá.


Voi sentirete fra piu degni Heroi
che nominar con laude mi apparecchio
ricordar quel Ruggier che fu di voi
de gli avi & maggior vostri il ceppo vecchio
lalto valore e chiari gesti suoi
vi faro udir se voi mi date orecchio
e vostri alti pensier cedino un poco
si che tra lor miei versi habbiano loco


وَأَبي المَنازِلِ إِنَّها لَشُجونُ
وَعَلى العُجومَةِ إِنَّها لَتُبينُ
فَاِعقِل بِنِضوِ الدارِ نِضوَكَ يَقتَسِم
فَرطَ الصَبابَةِ مُسعِدٌ وَحَزينُ
لا تَمنَعَنّي وَقفَةً أَشفي بِها
داءَ الفِراقِ فَإِنَّها ماعونُ
وَاِسقِ الأَثافِيَّ مِن شُؤوني رِيَّها
إِنَّ الضَنينَ بِدَمعِهِ لَضَنينُ
وَالنُؤيُ أُهمِدَ شَطرُهُ فَكَأَنَّهُ
تَحتَ الحَوادِثِ حاجِبٌ مَقرونُ
حُزنٌ غَداةَ الحَزنِ هاجَ غَليلَهُ
في أَبرَقِ الحَنّانِ مِنكَ حَنينُ
سِمَةُ الصَبابَةِ زَفرَةٌ أَو عَبرَةٌ
مُتَكَفِّلٌ بِهِما حَشاً وَشُئونُ
لَولا التَفَجُّعُ لَاِدَّعى هَضبُ الحِمى
وَصَفا المُشَقَّرِ أَنَّهُ مَحزونُ
سيروا بَني الحاجاتِ يُنجِح سَعيَكُم
غَيثٌ سَحابُ الجودِ مِنهُ هَتونُ
فَالحادِثاتُ بِوَبلِهِ مَصفودَةٌ
وَالمَحلُ في شُؤبوبِهِ مَسجونُ
حَمَلوا ثَقيلَ الهَمِّ وَاِستَنعى بِهِم
سَفَرٌ يَهُدُّ المَتنَ وَهوَ مَتينُ
حَتّى إِذا أَلقَوهُ عَن أَكتافِهِم
بِالعَزمِ وَهوَ عَلى النَجاحِ ضَمينُ
وَجَدوا جَنابَ المُلكِ أَخضَرَ وَاِجتَلَوا
هارونَ فيهِ كَأَنَّهُ هارونُ
أَلفَوا أَميرَ المُؤمِنينَ وَجودُهُ
خَضِلُ الغَمامِ وَظِلُّهُ مَسكونُ
فَغَدَوا وَقَد وَثِقوا بِرَأفَةِ واثِقٍ
بِاللَهِ طائِرُهُ لَهُم مَيمونُ
قَرَّت بِهِ تِلكَ العُيونُ وَأَشرَقَت
تِلكَ الخُدودُ وَإِنَّهُنَّ لَجونُ
مَلَكوا خِطامَ العَيشِ بِالمَلِكِ الَّذي
أَخلاقُهُ لِلمَكرُماتِ حُصونُ
مَلِكٌ إِذا خاضَ المَسامِعَ ذِكرُهُ
خَفَّ الرَجاءُ إِلَيهِ وَهوَ رَكينُ
لَيثٌ إِذا خَفَقَ اللِواءُ رَأَيتَهُ
يَعلو قَرا الهَيجاءِ وَهيَ زَبونُ
لِحِياضِها مُتَوَرِّدٌ وَلِخَطبِها
مُتَعَمِّدٌ وَبِثَديِها مَلبونُ
جَعَلَ الخِلافَةَ فيهِ رَبٌّ قَولُهُ
سُبحانَهُ لِلشَيءِ كُن فَيَكونُ
وَلَقَد رَأَيناها لَهُ بِقُلوبِنا
وَظُهورُ خَطبٍ دونَهُ وَبُطونُ
وَلِذاكَ قيلَ مِنَ الظُنونِ جَلِيَّةٌ
صِدقٌ وَفي بَعضِ القُلوبِ عُيونُ
وَلَقَد عَلِمنا مُذ تَرَعرَعَ أَنَّهُ
لِأَمينِ رَبِّ العالَمينَ أَمينُ
يابنَ الخَلائِفِ إِنَّ بُردَكَ مِلؤُهُ
كَرَمٌ يَذوبُ المُزنُ مِنهُ وَلينُ
نورٌ مِنَ الماضي عَلَيكَ كَأَنَّهُ
نورٌ عَلَيهِ مِنَ النَبِيِّ مُبينُ
يَسمو بِكَ السَفّاحُ وَالمَنصورُ وَال
مَهدِيُّ وَالمَعصومُ وَالمَأمونُ
مَن يَعشُ ضَوءَ الآلِ يَعلَم أَنَّهُم
مَلَأٌ لَدى مَلَإِ السَماءِ مَكينُ
فُرسانُ مَملَكَةٍ أُسودُ خِلافَةٍ
ظِلُّ الهُدى غابٌ لَها وَعَرينُ
قَومٌ غَدا الميراثُ مَضروباً لَهُم
سورٌ عَلَيهِ مِنَ القُرانِ حَصينُ
فيهِم سَكينَةُ رَبِّهِم وَكِتابُهُ
وَإِمامَتاهُ وَاِسمُهُ المَحزونُ
وادٍ مِنَ السُلطانِ مُحمىً لَم يَكُن
لِيَضيمَ فيهِ المُلكَ إِلّا الدينُ
في دَولَةٍ بَيضاءَ هارونِيَّةٍ
مُتَكَنِّفاها النَصرُ وَالتَمكينُ
قَد أَصبَحَ الإِسلامُ في سُلطانِها
وَالهِندُ بَعضُ ثُغورِها وَالصينُ
يَفدي أَمينَ اللَهِ كُلُّ مُنافِقٍ
شَنَآنُهُ بَينَ الضُلوعِ كَمينُ
مِمَّن يَداهُ يُسرَيانِ وَلَم تَزَل
فينا وَكِلتا راحَتَيكَ يَمينُ
تُدعى بِطاعَتِكَ الوُحوشُ فَتَرعَوي
وَالأُسدُ في عِرّيسِها فَتَدينُ
ما فَوقَ مَجدِكَ مُرتَقى مَجدٍ وَلا
كُلُّ اِفتِخارٍ دونَ فَخرِكَ دونُ
جاءَتكَ مِن نَظمِ اللِسانِ قِلادَةٌ
سِمطانِ فيها اللُؤلُؤُ المَكنونُ
حُذِيَت حِذاءَ الحَضرَمِيَّةِ أُرهِفَت
وَأَجادَها التَخصيرُ وَالتَلسينُ
إِنسِيَّةٌ وَحشِيَّةٌ كَثُرَت بِها
حَرَكاتُ أَهلِ الأَرضِ وَهيَ سَكونُ
يَنبوعُها خَضِلٌ وَحَليُ قَريضِها
حَليُ الهَدِيِّ وَنَسجُها مَوضونُ
أَمّا المَعاني فَهيَ أَبكارٌ إِذا
نُصَّت وَلَكِنَّ القَوافي عونُ
أَحذاكَها صَنَعُ اللِسانِ يَمُدُّهُ
جَفرٌ إِذا نَضَبَ الكَلامُ مَعينُ
وَيُسيءُ بِالإِحسانِ ظَنّاً لا كَمَن
هُوَ بِاِبنِهِ وَبِشِعرِهِ مَفتونُ
يَرمي بِهِمَّتِهِ إِلَيكَ وَهَمُّهُ
أَمَلٌ لَهُ أَبَداً عَلَيكَ حَرونُ
فَمُناهُ في حَيثُ الأَماني رُتَّعٌ
وَرَجاؤُهُ حَيثُ الرَجاءُ كَنينُ
وَلَعَلَّ ما يَرجوهُ مِمّا لَم يَكُن
بِكَ عاجِلاً أَو آجِلاً سَيَكونُ


zlomené ruce, na krku provaz,
v kalužích krve nahý a sdraný
český král leží – z Emberku Berthold
v tvář se mu šklebí, německé pány


So ists, so gings! Ich stund auf festerm Fus,
Weil du mit mir vollzogen deinen Schlus!
Es blib und blib dem Freund und Feind verborgen,
Weil ichs verbarg, und lis dich selbsten sorgen.


Was in dem eigenen Busen geboren,
Krieg dem eigenen Busen erregt,
Das sein Ich zum Gott sich erkoren
Und dem Moloch, dem es geschworen,
Das eigene Kind in die Arme legt;


Diß Armseyn lehrest du; du weisest uns zur Tugend,
Du leytest auff Verstand das Alter und die Jugend
Und auff die Wachsamkeit, deß guten Nahtes Kind,
Die jetzt und immerfort in deinen Augen sind.
Wann deine Macht uns drückt, so lernen wir erkennen
Wer Freund ist, oder nur sich also pflegt zunennen
Und tregt geschminckte Gunst; dann mancher ist der Zeit
Und nit deß Freundes Freund, wie die Gelegenheit
Es etwan mit sich bringt. Du hast ein Land geziehret
Durch eines andern Geld, hast hier hinweg geführet
Und dorthin eingebracht. O Mars, o Mars August,
Vergönne doch ein mal uns Teutschen diese Lust,
Weil gleichwol diß und das in Brieffen ist verflogen
Und sonsten über Berg und Meer hinaus gezogen,
Vergönn' uns doch ein mal den lieben schönen Tag,
Das unser einer auch hergegen holen mag!
Ein Tausch der schadet nicht. Du machst die Welt zur Beute,
Durchwanderst Statt und Land, verwechselst ihre Leute
Und jagest auß und ein, wie wann die See ergrimmt
Und die betrübte Flut biß an die Wolcken klimmt
Die Wellen fort für fort einander weiter schlagen,
Und auff das Ufer zu mit schneller Hitze jagen
In ungezehlter Zahl. So mußte der Breton
Durch unsrer Anglen Zwang auß seinem Albion,
So hat der Langobard Italien verheeret,
Der Francke Gallien in Franckreich umbgekehret;
Der Hunn Pannonien zu Hungern ihm gemacht,
Der Gohte Spanien in seine Hand gebracht.


Až bude čas, vy schválíte
vám předložený účet.“
Všichni tím byli dojati,
někteří počali bručet.


Druhého dne u knížete horníci
Vedli stížnost, jak jsem zbořil doly,
Jak jsem skákal po nich přímo k měsíci,
Jak jsem z jejich bytů ztrolil žmoly;
Že to bylo právě o půlnoci,
A že nijak nemohli mě zmoci.


Akkor óh, mert e szavának
Oly édességi valának,
Hogy élet ömlött belénk
Egy legédesebb mennyei
Öröm gyönyörködései
Kezdtek repesni felénk.


Mou zprávu vyslyš, velký legate,
a po radě pak učiň Licia
a jak jen můžeš, dej se na útěk!


Hajolj rám örök szerelemben,
Hevítsen ihlető napod,
Szent arcodat fürösszed bennem,
Hogy mondhassam: fiad vagyok!


Geh ich zehnmal hin und wieder,
Wird er zehnmal mich nicht sehen;
Und doch leuchtet rot mein Mieder,
Und die hellen Röcke wehen.


Lampička na stole
svítí tak mile
na svaté, na Krista
na stěně bílé.


A přece, přece člověkem pak zůstanu,
nástrojem v tvůrčích větrů průvanu.
Jen prsty něčí nevidné se budou do strun klást, a v nich
se radost ozve s úžasem,
Svědomí zazvučí – bůh strun to tknul se mých.


Nicht lang mehr werden Mut und Tatlust rosten;
Siegreich in neuen Morgenröten stieg
Der Taten Sonne wieder auf im Osten,
Nachdem sie zürnend manch Jahrhundert schwieg.
Der Süden flammt, die Abendlande glosten,
Und alles deutet für die Völker Sieg.
Von allen Höh'n, der Knechtschaft überdrüssig,
Macht junges Licht das Eis der Vorzeit flüssig.


Fejér ábrázatot mutat a teljes Hold,
fénlik, mint tiszta ezüst,
Julia is fejér, kivel szép téj sem ér,
sem gyolcs, kit nem fogott füst,
Édes szóval tudós, mint az Mercurios,
kitűl szívem fűl, mint üst.


Werdenden Frühlings verkündende Zeichen,
Alte Genossen von Lust und Schmerz,
Ach, wie entzückt ihr, ihr ewig Gleichen,
Ewig auf's neue das Menschenherz!


Gross ist der Herr! und jede seiner Thaten,
Die wir kennen, ist gross!
Ozean der Welten, Sterne sind Tropfen des Ozeans!
Wir kennen dich nicht!


Die Seel ist groß von Macht, Gott selbst muß ihr gestehn
Und kann ihr nimmermehr ohn ihren Willn entgehn.


Alix, alors, avant qu'il rompe son dessein,
Saisissant une dague aux parois arrachée,
Se l'enfonce d'un coup rapide dans le sein.


Wie gekrümmt Gewürm und Eidechs durch den Schutt jetzt kriecht und steigt,
Kroch einst zwischen diesen Steinen Schranzenbrut, schmiegsam verneigt!
Krumme Rücken rings und Kratzfuß! Ei, was Wunder, wenn am End'
Selbst die alten Mauern machten tief ihr furchtbar Kompliment!


Там, где жили свиристели,
Где качались тихо ели,
Пролетели, улетели
Стая легких времиреГде шумели тихо ели,
Где поюны крик пропели,
Пролетели, улетели
Стая легких времиреВ беспорядке диком теней,
Где, как морок старых дней,
Закружились, зазвенели
Стая легких времиреСтая легких времирей!
Ты поюнна и вабна,
Душу ты пьянишь, как струны,
В сердце входишь, как волна!
Ну же, звонкие поюны,
Славу легких времирей!


Vy píšete mi, jak vás život děsí,
že přijdouc domů v mukách zoufáte si,
že naděje vás opouští,
že svět se celý tmí vám před očima,
že kolem vás je tma a krutá zima,
že jdete jako po poušti.


玉壶浸梅花
为郎治春酒
冰心故映玉
原是顾家妇


Als Petrus noch verhanden/
Spricht eine Magd: fürwar
Er kennt den/ der in Banden/
Vnd ist auß seiner Schaar.
Nein/ sagt Er: Ich weiß von Ihm nicht/
Vnd geht bestürtzt mit Schanden
Auß ihrem Angesicht.


V pláči dlel Diego Lainez,
ukláněje hlavu k stolu,
prolévaje hořké slzy
o své urážce snil v bolu.


Mezi lesy, které žloutnou,
zpozdila se moje paní,
za ní kráčím se svou loutnou
od svítání do smrákání,
roven lani,
která bloudí pustou strání.


Nestačí péro, vypsati slávu,
vzdávanou Ježíši ze srdcí všech,
vyslovit nelze blaženost davů,
nebeských pocitů, blaživých těch.
Tisíce křesťanů, nábožných duší,
na zemi nebeské radosti tuší.


Auf den Fildern, unter den Bäumen,
Gab einst Gott den Segen ihr:
Lerne lieben, schaffen, dulden,
Sprach er: Kind, ich bleib' bei dir!


Ditmar spielte mit Minetten
Und sie war ihm zugewandt,
Als ob Beyde sich gekannt
Mondenlang schon hätten.
Auf sein Knie hub er das Kind,
Und wie nun die Kinder sind,
Rasch und leicht wie Mayenwind,
Flüchtig wie des Rehes
Jugendlicher Sprung ins Gras,
War Minettchen, und da saß
Eine Nadel bei dem Spas
In dem Schürzchen, und des Wehes
Von dem kleinen Nadelstich
Schämte Ditmars Finger sich,
Hing herunter und verheilte
Sich mit seinem eignen Blut;
Ein halb Viertelstündchen weilte
Dieses Schmerzes Wuth –
Aber wenn der Ditmat künftig
Mit erwachsnen Mienchens spielt,
Die schon groß sind, und vernünftig,
Wenn Er da Verwundung fühlt,
Von des schönsten Auges Blicken,
Von der Lippen Grazie;
O dann thuts im Herzen weh,
Und man muß sich flehend bücken,
Daß Gott Amors Bruder eilt,
Der die Wunde heilt.


„Nosila jsem sice meč jen před Libuší
na soudě; leč v půtce vlásti jím a kuší
dovedla bych také!“ „I my!“ po Častavě


»Du hast gesiegt, o Mann der süßen Töne!
Sie sollen leben, leben allesamt!
Ob lang' das Herz der Milde sich entwöhne, –
Es bleibt der Grund, daraus sie ewig stammt.
Zwar schwor ich Tod für alle Guelphensöhne,
So lange rot wie Blut mein Helmbusch flammt –« –
Der Sänger sprach: »Du brichst den Schwur mit nichten:
Der Himmel will auch diesen Zweifel schlichten.«


Za okamžik u kouřící
snídaně již zvoní lžicí –
a pak hajdy po práci!
táta v pole – na budoucí
zasít skyvu pot svůj vroucí –
s brašnou stojí školáci.


E po' prese lo specchio, e sì·ll'apella,
E disse: «Vien' qua, figliuola cortese.
Riguàrdati se·ttu se' punto bella».


لله أبعثُ رغبتي مُتيقناً
ألا يُخيّبُ راغبٌ للّه
للّه ترتفعُ المطالبُ كلُّها
أنجحْ بمطلبِ طالب للّه
لله جودٌ لا تغيضُ بحارُه
لا جودَ إلاّ ما انتمى للّه
لله فضلٌ في الوجود أفاضه
كم نعمةٍ وتفَضُّلٍ للّه
لله في أيدي الأنام مواهب
فجميعُ ما ملك الورى للّه
للّه ما أوفى وأوفَرَ منة
في كل شيءٍ منةٌ للّه
لله فينا رحمةٌ مبثوثةٌ
نحيي بها وبرَأفَةٍ لله
لله ألطافٌ تعاظم شأنُها
تخفى ويَظهرَ سرها لله
لله في أحكامهِ وقضائهَ
حكمٌ فسلِّم أمرَها لله
لله عاقبةُ الأمورِ فمالنا
علمٌ بأمرٍ راجعٍ لله
لله نحنُ فما يشاءُ فحقُّنا
فيه انقيادٌ بالرضا لله
لله ملكُ رِقابنا
فجميعُنا طوعاً وكرهاً أَعبُدٌ لله
لله أسلمتْ الوجوه تذلّلاً
أسلمتُ وجهي خاضعاً لله
لله ألجأُ في الشدائدِ كلها
والله يعصمُ لاجئاً لله
لله آوي في المخاوفِ إنّه
ما ضاع عبدٌ قد أوى لله
لله أبسُطُ راحتيَّ تعرضاً
لنواله وتضرُّعاً لله
لله أسألُ من خزائن فضله
ما رُدَّ قبلي سائلٌ لله
لله أدعو باضطرارٍ إنّه
ليجيبُ مضطراً دَعَا لله
لله عفوٌ واسعٌ وتجاوزٌ
يرجوه مثلي عاصياً لله
لله وسلتُ النبيَّ محمداً
أكرمْ بتلك وسيلةً لله
لله ما أجدى تشفُّعُ مذنبٍ
مُتشفعٍ بمحمدٍ لله


A velký smutek mával kolem křídly,
šleh’ v duši a tam velikou poušť nechal;
však život přírody sterými zřídly
vřel pod mechem a za svým dílem spěchal.


蜀江险处是夔州
滟滪堆边看竞舟
为报鄱阳相识道
去年人在此登楼


Und endlich fing der König,
Fiderallala fideralla!
Und endlich fing der König
Sogar zu jagen an.


Dem edeln Greise, dem das Looß des Todes fiel,
Münchhausen – Rinnt herab
Auf seine Urne, wie der Thau vom Rosenstrauch,
Er ist der Thränen werth!


pırlanta kolyeler açıyor ağaçlarda


Die Schlüssel kreischen, der Riegel knarrt,
Aufthut sich des Thores Weite,
Die Schergen, die schon des Fangs geharrt,
Umstellen die edle Beute.
Voran ein Priester, des Heiles Pfand,
Das Kruzifix in der Rechten,
Und hinter ihm, im roten Gewand,
Der Henker mit seinen Knechten. –


Liebchen tritt von Bergeshöhen
In das Tal: da wird es Freude!
Wald und Flur wie neu erstehen
Vor dem Kind im Rosenkleide;
Alles drängt sich nach der Süßen,
Alt und jung will sie begrüßen,
Nur der Knabe bleibet aus.


Und sah ich fern ihn ragen,
Geschah mir's wie ein Leid;
Ich schaut' in ihm zerschlagen
Die deutsche Herrlichkeit.


EUGEN ist tod! ihr Musen weint!
Denn eure Stütze ist gefallen.
Kommt, laßt um euren besten Freund
Dort auf dem Helicon ein Trauer-Lied erschallen.
Beklagt den schönen-Bücher-Saal,
Den so viel auserlesne Sachen.
Berühmt und fast unschätzbar machen.
Bezeugt durch matten Thon des Herzens bange Quaal.
EUGENENS Tugend hat verdienet,
Daß auch auf eurem Hayn Sein Angedenken grünet.


Aus Tag und Nacht hat wohlbedacht
Der Herr alles Lebens die Welt gemacht,
Die Dichtung ist Tag in klarer Pracht,
Musik die Welten verkündende Nacht.


Getreuer Gott, gieb, daß wir all'
Im Elend, Jammer und Trübsal
Gedultig uns erweisen,
Und daß wir dort
Nach deinem Wort
Dich ewig mögen preisen.


Obrůstá révou besídku,
jasmínem ploty a hráze,
slunéčku vláha pomáhá,
slunéčko na vzájem vláze,
bystřina sucho vyhání,
obláček dusnotu vedra,
hruše i jabloň schylují
štědrotou bohatá bedra.


Es seuselt Zefyr auß dem Weste
durch Pomonen äste/
es seufzet sein verliebter Wind
nach meinem Kind'.
Ich seh es gerne daß er spielet
und sie kühlet/
weil sie mir
folgt durch die Garten-Tühr/
und doppelt den geschwinden Liebes-tritt.
Bring/ West/ sie bald und tausend Küsse mit.


mas luego vi romperse el negro velo
deshecho en agua, y a su luz primera
restituirse alegre el claro día,


Spokojen vstoupil mezi hosty
a v brzku v rozmaru se brodil:
„Já sen měl – fi donc! – je to hrůza,
tak jak živ jsem si neuškodil.“


Okoslepný oblak, jenž ji slonil,
Odchvěl anjel vůdce ohebně,
Pak zde nechal mne a služebně
Při odchodu koleno své sklonil;


桂长丛枝竹长荪
山中怀抱向谁论
东风似却知人意
时捲云霞独闭门


In deinen Augen springt heilig ein Quell,
An dem die dunkle Nymphe singt;
Heilig ein Quell,
Drinnen Märchenmonde hell funkeln.


Triumphant Hymen hail'd the blissful hour,
And saw a white-rob'd social train approach,
For whom the Pleasures dress'd the happy bower,
And scatter'd roses o'er the destin'd couch.


Wi' bonnet aff, quoth I, "Sweet lass,
" I think ye seem to ken me;
"I'm sure I've seen that bonie face,
" But yet I canna name ye. "
Quo' she, an' laughan as she spak,
An' taks me by the han's,
" Ye, for my sake, hae gien the feck
"Of a' the ten comman's
A screed some day."


A má tužba vždy se zmáhá
tak, že chtěl bych bez lekání
čísti slova ta předrahá
při hromu a při blýskání.


ما دامَ الزوجُ الأصلُ دَيُوثْ


Diákszobákba visznek léptei,
ha közeleg a csöndes esti óra,
s ha négyest fogott aznap nebulója,
szellem-ujjával megfenyegeti.


Alusznak a füvek, virágok...
Közöttök halkan énekelve csak
Az éji őr szalad sietve,
Az éber éji őr, a kis patak.


Er ist ein Herzog im Bezirk des Gartens.
Die Pyramiden-Bäume wuchsen nur
So durch die Kunst. Er spottete des Wartens,
Ihn zog die Natur!


Wie lieb' ich euch, ihr Ranken, schön und heiter,
Ihr grünen Sprossen einer Frühlingsleiter!
An euch empor ziehn kletternd meine Träume,
Neugierig blickend in des Innern Räume.


Als ider seinen lauf in langer zeit vollendet,
So rif mich Jesus selbst höchheimlichst zu dem Werk.
Ein Engelpaar das war fünff Jahr zum schirme,
Bis näher mir mein göttlich ruf entdekket.
Printz Michael und König Uriel
Umschlossen mich gleich drauf mit millionen.
Wi Rothe, Tanneke, und Höllgraf mir verwand,
Fängt wesentlich der himmel durchzubrechen;
Und dint di Erd mit idem Element,
Weil alle geister sich nach ihrer art eröffnen.


Wenn die Sonne scheint, wenn die Sonne scheint,
Kannst du singen immer-, immerzu;
Aber bei der Nacht, aber bei der Nacht
Raubt dein Lied mir alle meine Ruh.


Están sin luz las sendas; los atajos
bañándose en la sangre derrochada.
En dientes sin blancor gimen pedazos
de carnes en agraz. Balan su ira
los castos y en temor, que nada impiden.
Transcurre todo así; bilis y sangre
debajo de los puentes lujuriosos.
Codicias y ruindad, grandes altezas
imperan bien aquí, donde yo clamo.
¡Abridme como res que todos matan,
sacad mi sangre entera, destruidme,
que quiero deshacerme entre vosotros!
—¿Soñar mis sueños ya..., decir mis sueños
en este mismo idioma de lamento?
¡No voz del mundo y mía; voz humana
que entiendan y desprecien los humanos!
Celeste y misterioso oído mío,
augusta majestad que me responde:
¿en qué pozo de luz, en qué caverna
de minas sin hollar puedo decirte
la enorme angustia mía, mi ternura,
inútiles las dos? ¡Cómo las siento
secándome la fe de mi destino!


Nun sieht der zweite Lenz mich hier
Ihm jeden Sonntag weinen;
Denn todt ist er. Ach wehe mir!
Wann wird uns Gott vereinen?...


A když se vzpamatoval, tichý vzdech
jak atom Boha vyšel z jeho rozevřených úst:
„Já zhřešil s vámi přijav okamžik


Kadischa.


独凭吟几坐清朝
闲看行云面碧霄
忽忆故人秋寺里
西风琪树雨潇潇


Drauf, wie ein Schrei verhallt,
Es durch die Kammer klingt,
Als ihre Finger kalt
Sie an die Saiten bringt.


Ahi, dov'è pompa inutile
Al vivere civile
La donna, ivi non ornasi
Il costume virile
Di forza e verecondia,
E turpe incombe a' gravi spirti amor.


E disselo a Margutte, e non a sordo,
che vi pensò di sùbito malizia,
e disse all'oste: - Questo è buon ricordo,
poi che tu di' che vi si fa tristizia.
Or oltre, a letto; e saren ben d'accordo,
ch'io non istò a pagar con masserizia:
io son lo spenditore, e degli scotti,
come tu stesso vorrai, pagherotti:


Du sollst nicht wirre Träume neu beleben,
Mein innres Herz nicht rufen an das Licht,
Laß ab, du täuschest dich, du kennst mich nicht,
Ich habe nichts als Liebe dir zu geben.


Fahrt wohl denn, Weib und Kind daheim,
Und ihr Hochlandsseen und Heiden! –
Und nun, Kameraden, gebt Feuer, mit Gott!
Und die Schwerter hervor aus den Scheiden!«


Tableaux! A húsvét végleg felvirrad. Ünnepi csend,
melyben csak az üzleti élet halk pangása hallik:


Zu hart ward ich behandelt.
Ich habe menschlich, jugendlich gefehlt,
Das Aergste weiß die Welt von mir; doch ich
Kann sagen, ich bin beßer, als mein Ruf; 4
Denn der ist schlecht. Doch konnt' ich anders?
Sollt' ich's ihm wehren? Konnt' ich's, da ich ihn
So brünstig sah? Ihm wehren! Eher hätt' ich
Den Schwanz mit eigner Hand hinein gedrükt
Und bin ich strafbar, weil ich lüstern war?
Ist Gailheit Sünde? 5


يا من أعزّ النصارى بابن جنسهم
يحيى بن إسحاق بعد الذل والحرب
اغضب لدينك وامنع من تهضّمهِ
فقد هوى كلّه للويل والعطب
وابعث له عادلا ترضى خلائقهُ
من خالص الترك أو من سائر العرب


Jaký ruch a jaké plesy,
v sněhu mlčícími lesy
když se ozvou zvonky kdesi!


O eile nicht so
Zum grünlichen See!
Jüngling! du bist noch stark wie ein Gott!
Frei wie ein Gott!


Welch eine Wolke, die kein Sonnenstral durchblinkt,
Hängt sich um jedes Aug?
Wem fließt die Zähre, die auf jeder Wange steht,
Der Trauer Heroldin?


Como um
livro
Folheei o
teu corpo como um livro
à procura da tua alma : encontrei-a no índic


雨余芳草绿新齐
亭树无人绣幕低
忽漫好风传笑语
流莺飞过杏花西


Was ist doch seliger/ als sorgen ohne Sorgen/
Wenn das Gemütte nun die Last beyseite legt.
Der Arbeits-müde Leib/ der fremde Bürde trägt/
Sein Eigenthum versäumt/ zu seiner Hütte kümmt/
Die längst-gewünschte Ruh auff seinem Lager nimmt.
Und brinnen ungestört erwart den lichten Morgen.


O poeta é visto todos os sábados no bar com um grupo de
jovens barbados


Daleko, daleko,
dlouho jsem bloudila.
než jsem ti, srdce mé,
na věky patřila.


Siebzig Priester dienten Baal, dem Gotte.
Siebzig Priester traten mit dem König
in den Tempel, und es sprach der Aeltste:


恐是凝酥染得黄
月中清露滴来香
定知何逊牵诗兴
借与穿帘一点光


Die Geißel erhob Klearch zum Schlag,
Die hingesunken am Boden lag:
»Was? Mitleid mit der verruchten Brut?
Auf, Hunde! Träg nicht länger geruht!
Sonst fort in die Steinbruchgruben!«
Da rafften die Sklaven sich mühsam empor,
Begannen die Arbeit und sangen im Chor,
Indes sie die Quadern huben:


儿童随伯氏
渔此供宾庖
江湖四十载
往迹惟神交


Schwarze Kohlenäste sprießen,
Sprühen Asche auf das bleiche Eiland.
Ätherrauch erstickt das helle Eis.
Ferner rinnt das Singen welker Blüten.
Du mein dunkles Bild, grau versengt,
Müde löschen deine Augen,
Müde glimmst du in dem welken Licht.
Rot aus meinem Blute brechen
Feuerflügel, greifen nach den roten nahen Ufern.


Daß nichts Ewigs hier zu hoffen/ lehret uns das schnelle Jahr/
Macht die rauberische Stunde/ die den Tag entführet/ wahr.
Linder Sudwind bricht den Frost/ Sommers Glutt vertreibt den Mäyen/
Weicht dem Herbst/ der Früchte streut/ und bald will es wieder schneyen.
Doch der Mond erholt sich wieder/ wenn er abgenommen hat;
Wir/ wenn wir einmahl erreichen unsrer Vätter Lagerstatt
Werden nach dem Leibe Staub/ sehen diese Welt nicht wieder.
Wer weiß ob uns morgen noch geht die göldne Sonne nieder!
Warum suchst du denn dein Geld so begierig auffzuheben?
Was des Erben Geitz entgeht/ bringt dir Danck bey deinem Leben.


Ty nevíš, jaká v něm je síla,
nevíš, zda Bůh je neposílá,
by vedlo v zaslíbenou zem.
Snad sílit myšlenkou a snem
mu souzeno. Snad světlem jejím
kdys bude, čelíc beznadějím
a ohrožen-li bude lid,
své vlasti bude meč a štít.
Šťastní-li budem’, nešťastni
snad rozhodne. Kdo může říci?


Kdo v světě hledáš přítele,
nehledej tichou duši;
tať nejspíš ve vší tichosti
ti slib i věrnost zruší.


la rosa de opulenta vestidura,
que es gloria y embriaguez de los sentidos
y en los verdes jazmines florecidos,
cual rojizo relámpago, fulgura;


Unser Sinn soll doch nicht wancken/
Sondern standhafft hier bestehn/
Wo die güldnen Quelle gehn;
Er soll bleiben in den Schrancken/
Er sol seyn zu Tag und Nacht
Auff Beständigkeit bedacht.


Благословенный плод проклятого терпенья
За цену сходную он отдает в печать;
Но, к большей верности, зачем не досказать:
За цену, сходную с достоинством творень


Such' in der Arbeit deine Ruh',
Nachdem du emsiglich den Himmel angefleht;
Die Arbeit hört 1 der Welt, dem Himmel das Gebet,
Der Müßiggang der Hölle zu.


青蛇出袖尚依依
忽看仙舟一叶飞
箫鼓不闻人已远
暮云烟树正熹微


Netušili mravencové nebozí,
jaká strasť jim zahrozí.
Pošlapáni,
požíráni
pozdě pykali
a naříkali:
„Ach, jak byli jsme zaslepeni
a brylemi mámeni!
Zákon býval naší ochranou,
zákona Lev obranou!
bezbranných byl on mstitel;
krále bál se práva rušitel.
Kam nás pýcha vedla!
Kam nás vůle slepá svedla!
Lvovo ach zahynutí
mstí teď tyrané krutí!“ –
Pozdní bylo to poznání,
zpozdilé to bědování.


A v onyxu a v zlatě,
v rubínu, ve achatě
nes’ Gautier k svým rtům
číš tvojich dum.


Nikdá se s životem nesmíchej, však ni nerozluč:
Tak zachováš najlép tím sebe, tímto život.


Tak hovořili tito čtyři spolu
pod nebem bez hvězd. Stráž, jež ve plápolu
těl škvařících se, doutnajících cárů
a v jisker dešti a v reflexu žárů
dne ruchem zpita zemdlená zde bděla,
z jich řečí temný smích jen uslyšela,
jenž ironicky, blasfemií v čtvero
se úhlů světa nes’ a znikal v prázdnu
jak žebráka ston, jak popěvek bláznů:
„My, Kriste, hlídáme zde – quemadero!“


Al sol peinaba Clori sus cabellos
Con peine de marfil, con mano bella;
Mas no se parecía el peine en ella
Como se obscurecía el sol en ellos.
Cogió sus lazos de oro, y al cogellos,
Segunda mayor luz descubrió aquella
Delante quien el Sol es una estrella
Y esfera España de sus rayos bellos.
Divinos ojos, que en su dulce Oriente
Dan luz al mundo, quitan luz al cielo,
Y espera idolatrallos Occidente.
Esto Amor solicita con su vuelo,
Que en tanto mar será un arpón luciente
De la Cerda inmortal mortal anzuelo.


Na věži v dálce půlnoc hučí temně,
hlubinou lesů doznívá a zmírá...


Der Brunnen tieffe kan den Wasser-Safft versüssen:
aus tieffer Heimlichkeit / kan süsse Freude fliessen.


مَن مُبلغ المنصور عن بغداد
خَبَراً تَفيض لمثله العَبَرات
أمست تُناديه وتَندبُ أربُعاً
طَمَست رسوم جمالها الهَبَوات
وتقول يا لأَبي الخلائف لو ترى
أركان مجدي وهي مُنهدِمات
لغدوت تُنكِرني وتبرحِ قائلاً
بتعجب ما هذه الخَربات
أين البروج بنيتهنّ مشِيدة
أين القصور عَلت بها الشُرُفات
أين الجنان بحيث تجري تحتها ال
أنهار يانعة بها الثمرات
أترى أبو الأمناء يعلم بعده
بغدادَ كيف تَروعها النكبات
لا دجلة يا للرزية دجلة
بعد الرشيد ولا الفرات فرات
كان الفرات يُمدّ دجلةَ ماؤه
بجداول تُسقَى بها الجنات
إذ بين دجلة والفرات مصانع
تفترّ عن شنب بها السنوات
يا نهر عيسى أين منك موارد
عذُبت وأين رياضك الخضلات
ماذا دهى نهرَ الرُفَيل من البلى
حيث المجاري منهُ مندرسات
إذ قصر عيسى كان عند مصبّه
وعليه منه أطلّت الغُرُفات
أم أين بركة زلزل وزُلالها الس
لسال تسرح حوله الظَبيَات
يا نهر طابَقَ لاعدمتك منَهلاً
أين الصَراة تحُفّها الروضات
أم أين كرخايا تمد مياهُه
نهر الدَجاج فتكثر الغَلاّت
أم أين نهر الملك حين سلسلت
فيه المياه وهن مُطَردات
قد كان تُزدَرَع الحبوب بأرضه
فتَسِحّ فيه بفَيضها البركات
أم أين نهر بطاطيا تأتيه من
نهر الدُجَيل مياهه المُجْراة
وله فروع أصلهن لشارع ال
كبش المجاري منه مُنتهيات
تنمو الزروع بسَقيِه فغِلاله
كل العراق ببعضها يقتات
لهفي على نهر المعُلّي إذ غدت
لا تستبين جنانه النضرات
نهر هو الفِردَوس تدخل منه في
قصر الخلافة شعبة وقناة
كالسيف مُنصَلِتاً تُضاحِك وجهَه ال
أنوارُ وهي عليه مُلتَمِعات
إذ نهر بِينٍ عند كَلْواذى به
مُلْد الغصون تَهزّها النسمات
وبقربه من نهر بُوقٍ دارة
تَنْفي الهموم مروجها الخَضِرات
يا قصر باب التبر كنت مُقَرَّناً
والنَفيُ يَصدُر منك والاثبات
أيامَ تُطلعك العدالةُ شمسَها
وتَرِفّ فوقَك للهدى رايات
أيام تُبصرك الحضارة في العلا
بدراً عليك من الثنا هالات
أيام تُنشدك العلوم نشيدها
فتَعود منك على العلوم صِلات
أيام تقصدكَ الأفاضل بالرجا
فتَفيض منك لهم جَداً وهِبات
أيام يأتيك الشكِيّ بأمره
فيروح عنك وما لديه شَكاة
تَمضي الشهور عليك وهي أنيسةٌ
وتَمُرّ باسمةً بك الساعات
ماذا دهاك من الهوان فأصبحت
آثار عزّك وهي مُنطَمِسات
قد ضيّعت بغداد سابق عزّها
وغدت تَجيش بصدرها الحسرات
كم قد سقاها السَيل من أنهارها
ضُرّاً وهنّ منافع وحياة
واليوم قلت بجانبيها أرخوا
دَفَق السُيول فماجت الأزمات


Un hombre sale al patio trasero de su casa
(ahí no llega nunca el duro viento del otoño)
tiene en sus manos una pequeña copa de aguardiente
y se mesa con cariño el cabello
aquí las canas del hambre
aquí las de aquel día en que fue héroe
entre miles de héroes
aquí las huellas del asco
las señales de quien tocó con dedos jóvenes la grandeza
las del temor
la de la inmensa alegría
las del todopoderoso conocimiento
En el fondo del cielo luce una estrella
que él llama esperanza
el hombre alza su copa
y bebe


e ponmi 'n stato sì dubbioso e rio
ch'io non trovo rimedio a questo male,
ma quanto bramo più tanto m'assale
un ghiaccio 'nterno che mi fa restio,


Szeretett Dido, mert az Cupido
Szivét sértette, megejtette:
De az vólt kétség, és nem vólt hívség,
Én, hivem, égek
S megepedek.


A dole, dole, města zpěvem slynou,
ve proudech řeky zlaté rýže třpyt
a milenci se slibu rozmarinou
v háj šumící se chodí políbit.


Hehle nimmer mit der Wahrheit!
Bringt sie Leid, nicht bringt sie Reue;
Doch, weil Wahrheit eine Perle,
Wirf sie auch nicht vor die Säue.


وفدتُ على بغدادَ والقلب موجعٌ
فهل فرّجت كربى وهل أبرأت دائي
تركت الخطوب السود في مصر فانبرت
سهام العيون السود تصدع أحشائي
تركت دخاناً لو أراد دفعتهُ
بعزمة مفتول الذراعين مضاء
وجئت إلى نارٍ ستشوى جوانحي
وتصهر أضلاعي وتسحق أحنائي
فيا ويح قلبي عضّه الدهر فاكتوى
بلفحة قتّالين جورٍ وإصباء
سمعتُ حماماتٍ ينُحن فعزّني
حنيني إلى صحب بمصر أشحّاء
همُ أسلموني لا عفا الحب عنهم
إلى ليلةٍ من غمرة الحزن ليلاء
أنادمهم بالوهم والقلب عارفٌ
بأني لدى كأس من الدمع حمراء
شربت الأسى صرفا فثارت مدامعي
تذيع حديثي في الغرام وأنبائي
أنا الطائر المجروح يرميه بؤسهُ
لشقوته ما بين نار ورمضاء
فإن عشتُ آذتني جروحي وإن أمت
شوتني في الأرواح نيران بأسائي
أحبّاي في مصر تعالوا فإنني
أودّع في بغدادَ أنسى وسرّائي
تعالوا أعينوني على السهد والضنى
فلم يبق مني غير أطياف أشلاء
تعالوا أحدّثكم ففي القلب لوعة
هي الجاحم المشبوب في جوف قصباء
أحبّاي في مصر وهل لي أحبّة
أحبايَ في مصر تعالوا أحبائي
تعالوا إلى بغداد تلقوا أخاكم
صريع خطوب ينتحين وأرزاء
تعالوا تروني في صروف من الجوى
تهدّم بنياني وتنقضُ حوبائي
عفا الحبّ عن بغدادكم عشت لاهياً
أكاثرُ أيامي بليلى وظمياء
فكيف وقعت اليوم في أسر طفلةٍ
مكحّلة بالسحر ملثوغة الراء
أصاول عينيها بعينيّ والهوى
يشيع الحميّا في فؤادي وأعضائي
وأشهد أطياف الفراديس إن بدت
تراود أحلامي مزاحاً وأهوائي
وألمس نيران الجحيم إذا مضت
تروم بعين الجد بعدى وإقصائي
أكاتم أهليها هيامي ولو دروا
لهامت بجنب الشط أرواح أصدائي
إلى الحب أشكوها فقد ضاق مذهبي
وأخلفني بعد الفراق أعزائي
إلى الحب أشكوها فلولاه لم أبت
حليف هموم يصطر عن وأنواء
إلى الحب أشكو بل إلى اللَه وحده
أفوّض بأسائي لديها ونعمائي
أربّاه أنقذني فأنت رميتني
بقلب على عهد الأحباء بكاء
أرباه لا تفعل فإني أرى الهوى
على وقده بالقلب أنفاس روحاء
أحبّ سعير الوجد فأرم حشاشتي
على جمراتٍ منه حمقاء هوجاء
أحب شقائي في الغرام وإنه
لأروح من مطلولة الزهر شجراء
فيا خالق النار العصوف وشائقي
إليها أدم فيها لواعج إصلائي
أحبك يا ربي فهل أنت شافعي
إلى سرحةٍ في شط دجلة زهراء
شهدت فنائي فيك حين رأيتها
تحاول إضلالي وتنشد إفنائي
ومن أنت يا ربي أجبني فإنني
رأيتك بين الحسن والزهر والماء
أنا الفاتن المفتون فارحم بليّتي
وقدّر بأرجاء الفراديس إثوائي
ولا تخلني في جنة الخلد من هوى
برعبوبَةٍ لا تعرف الرفقَ حمقاء
أحبّ الملاح الهوج في الخلد نفسه
عساني بدار الخلد أهجر إغفائي
تباركت ما الجناتُ من دون لوعةٍ
سوى بقعةٍ في غابة الموت جرداء
يحب ضعيف الروح في الخلد أنسَهُ
إلى غادةٍ مأمونة الغيب بلهاء
وأنشدُ في الجناتِ إن ذقتَ راحها
ملاعبَ من طيش وفتك وإغواء
أضاليلُ يزجيها خيالي وأنثنى
إلى ساحةٍ مطموسة الأنس قفراء
لقد كنتُ في مصر شقيّا فما الذي
ستجنين يا بغداد من وصل إشقائي
أهذا جزائي في العراق وحبّه
أهذا جزائي في رواحي وإسرائي
أخلاي ما بغداد راحي وإن درت
قلوب صباياها مدارج إصبائي
أخلاي ردّوني إلى مصرَ إنني
أرى الظلم دون الوجد تسعير لأواء
سقى الغيث أيامي بحلوان وارتوت
ملاعب أحلامي هناك وأهوائي
فما غدرت بي في حماها نسائمٌ
سقاها ربيع الحب أكواب أنداء
وللَه عهد بالزمالك لم يكن
سوى لمحاتٍ يزدهين وأضواء
هصرت به غصناً نضيراً تفتّحت
أزاهيرهُ في ظل خضراء لفّاء
وأين على مصر الجديدة موردى
وأين سهادى في حماها وإغفائي
أطايبُ ذقناها ولم ندر أنها
لندرتها في الدهر أزهار صحراء
أحبّايَ في مصر الجديدة سارعوا
فقد صرّعتني حول دجلةَ أدوائي
أجدكم هل تعلمون بأنني
وإن كنت جار الشط أشرب أظمائي
خذوني إليكم يا رفاقي فإنني
أحاذرُ في بغداد حتفي وإصمائي
أخاف العيون السود فليرحم الهوى
فجيعة أهلى يوم أقضى وأبنائي
أنادم أحبابي وفي الحق أنني
لهول الذي ألقى أصاول أعدائي
أدجلةُ ما بيني وبينك أفصحي
فقد طال في مغناك تبريح إضنائي
وردتك أستشفى فثارت بليّتي
وأرمضني حزني وأضرعني دائي
سقى وردك المعسول غيري ولم أجد
لهول بلائي غير أو شاب أقذاء
أطال أناسٌ فيك نجوى نعيمهم
وفي شطك المورود ناجيت بأسائي
أدجلةُ أين الحب قولي فإنني
تقلبتُ في نارين حقد وبغضاء
أدجلةُ أين النور قولي فإنني
على الشط أستهدى دياجير ظلمائي
أدجلةُ أبلاني اغترابي وشفّني
هيامى بظلمي في بلادي وإشقائي
أدجلة أنت النيل بغياً وكدرة
فكيف من النارين تسلم أحشائي
أدجلة ساقتني إليك مقادرٌ
تأنّقن في كيدي وأبدعن إيذائي
أدجلة واسيني فللضيف حقّهُ
إذا شئت من زادٍ وحبّ وصهباء
طغى موجك الصخاب فاهتاج لوعتي
وأيقظ أشجاني وبلبل أهوائي
وقفتُ أبتّ الجسر ما بي فلم أكن
سوى نافثٍ في أذن رقطاء صمّاء
وقفتُ أرجّيه ولم أدر أنني
أسطّر أحلامي على ثبج الماء
إلى أين هذا التبر يجرى وحوله
حرائق من أرض على الري جدباء
أرقت دموعي في ثراها فما ارتوت
وهل كان دمعي غير أطياف أنداء
شوتني الخطوب السود شيّا فلم تدع
لمعتسف حلما إذا رام إبكائي
أجبني يا صوب الغوادي فإنني
على علتي في الدهر أساء أدواء
تحدّرتَ مختالاً فلم تغن أمة
تشهّى لطول الجدب أوشال أنهاء
بكىحولك الماضون دهراً فهل رأوا
لدى موجك الصخّاب لحظة إصغاء
تشكّى العراق الجدبَ وارتعت أبتغى
نصيبي فلم أظفر لديك بإرواء
أعندك يا صوب الغوادي تحية
لناس على شطّيك ذاوين أنضاء
تروح إلى البحر الأجاج سفاهةً
على شوق أهل في العراق أودّاء
أبوك السحاب الجود يرتاح جودهُ
إلى كل أرض في العراقين ميثاء
فعمّن أخذت البخل يا جار فتيةٍ
هم الجعفر المنساب في جوف بطحاء
شكا الزهر في شطكي فاخجل ونجّه
من الظمأ الباغي ومن حية الماء
جريت بلا وعي إلى غير غاية
محجّلة بين المصاير غراء
فدعني أطل فيك الملام فلم أكن
سوى شاعر للحمد واللوم وشّاء
أأنت الذي يجفو الظماء لينضوى
إلى لجّة في باحة البحر هوجاء
أأنت الذي يسقى البحار وحوله
أزاهير في سهل يفديه مظماء
وقفنا على شطيك نشكو أوامنا
على نبرات الدف والعود والناء
فأين العطاء الجزل يا فيض مزنةٍ
محمّلة بالخير والشر كلفاء
عشقت شقائي فيك للحبّ إنني
أحب شقائي في رحاب أحبّائي
أبغداد هل تدرين أني مودّعٌ
وأن سمومَ البين تلفح أحشائي
وردتك ملتاعا أصارع في الهوى
دموع رفاقٍ وامقين أخلّاء
تنادوا إلى باب الحديد فدّعوا
بقايا فؤادٍ وافر العطف وضّاء
وفيهم ختولٌ لو أراد لردّني
إلى روضةٍ من يانع الأنس غنّاء
تقدم يستهدى العناق فلم يجد
سوى صخرةٍ مكتومة السر خرساء
وعاد يروض العتب أحلام قلبه
على خطة من شائك الهجر عوجاء
وردتك مطعوناً تثور جروحه
فكان بنوك الأكرمون أطبائي
لحبك يا بغداد والحب أهوجٌ
رأيت فنائي فيك مشرق إحياء
تناسيت في مصر الجديدة صبية
هم الزهر الظمآن في جوف بيداء
يناجون في الأحلام أطياف والدٍ
لعهد بنيه والبنيّات نسّاء
أبغدادُ هذا آخر العهد فاذكرى
مدامع مفطورٍ على الحبّ بكّاء
أبغداد يضنيني فراقك فاذكرى
لدى ذمة التاريخ بيني وإضنائي
خلعت على الدنيا جمالك فانثنت
تخايل في طيب وحسن ولألاء
سيذكرني قومٌ لديك عهدتُهُم
يحبّون ظلّامين ضرّى وإيذائي
سيمسى خصومي بعد حين أحبةً
يذيعون مشكورين أطيب أنبائي
ستذكرُ أرجاءُ الفراتين شاعراً
تفجّر عن مكنونة الدر عصماء
سيسأل قومٌ من زكيٌّ مباركٌ
وجسمي مدفون بصحراء صماء
فإن سألوا عني ففي مصر مرقدي
وفوق ثرى بغداد تمرح أهوائي
ستذكرني غيدٌ ملاحٌ أوانسٌ
أطلن بلائي في الغرام وإشقائي
ستذكرني مصر وما كان قلبها
سوى صخرةٍ في جانب النيل ملساء
إلى اللَه أشكو لؤم دهرى وصرفهُ
وعند الإله البرّ أودع حوبائي


Auch sie traut ihren Augen kaum,
Auch sie glaubt nicht zu wachen
Und läßt, was thut man nicht im Traum?
Ihn so viel Schwänke machen,
Daß, eh sie völlig zu sich kam,
Der neugeborne Bräutigam
Um fünf Jahr älter wurde.


Que fica e passa, que pacifica
Que é tanto pura como devassa
Que bóia leve como cortiça
E tem raízes como a fumaç


ben böyle canlı saç görmedim ömrümde


Mis pasos engañados hasta ahora
por jardines hibleos y pensiles,
por pensamientos y esperanzas viles,
infancia noche, juventud aurora;


Im Nebelgeriesel, im tiefen Schnee,
Im wilden Wald, in der Winternacht,
Ich hörte der Wölfe Hungergeheul,
Ich' hörte der Eulen Geschrei:
Wille wau wau wau!
Wille wo wo wo!
Wito hu!


Sie hatten ihn,
Wir haben ihn,
Sie sollen ihn nicht haben.
O hätten wir,
Was vormals ihr,
Jetzt sie und wir nicht haben.


Wenn fremde Blicke wachsam uns umgeben,
Und unsre tiefe Sehnsucht, ungestillt,
Sich in der Heiterkeit Geberde hüllt,
Und leise kaum den Busen wagt zu heben:


Vzpomínkou tou jata trudnou
babička teď hořce vzlyká,
do tmy hledí okénečkem
ke hřbitovu u lesíka.


淮水南边是狭邪
蛾眉临水折江花
日暮龙舟泊何处
玉床抛在五侯家


	d'Egitto a rubellarsi fu commoto.
Poi regnò Ansuero, e non poco,
vivendo con valor, come fe' noto.


黍稷才收便摘花
一年最苦是农家
霜来九月秋原尽
又见风吹麦陇斜


Wie Musik ertönt ihr Schweben,
Ihre Füße gleiten gläsern.
Ihre Hände klingen leise,
Ihre Augen sind geschlossen.


Süss ist ihr Wink: die flücht'ge Hore eilt,
Umsonst, umsonst hemmt sie dein leiser Ruf;
Weil nur im Flug' das Schöne bei uns weilt,
Was frei die Phantasie so mild erschuf;
O selig! wer mit reiner Brust es feiert,
Dem Rohen bleibt es ewig unentschleiert;


Ta v nový život bude most,
v té krásna všecka budoucnost,
ta sama sobě stačila,
by vlastní ráj si stvořila.


si queréis formar parte de mi reino bendito!»
En seguida inclinose hasta el más pequeñito
y lo besó lo mismo que se besa una flor


Drei Söhne zeugte Voß, Heinrich Johann, der große;
Drei Uebersetzer auch, bereits im Mutterschooße.
Erst Heinrich, Abraham, dann Adam noch zuletzt:
Selbvierte haben die den Shakspeare übersetzt.
Sie übersetzten fort, todt oder noch am Leben.
Durch Abraham wird jetzt der Rest herausgegeben.


Die, mit zornerfüllten Mienen,
Einst dem Attila erschienen
Und ihn zwangen euch zu dienen,


وجرى شعاعُ البدر فيه فانثنى
كاللازورد المذهبِ الأثناءِ


Jásot v srdci tobě, země drahá,
tobě, moje druhá rodná země,
ještě s hořem zápasí vždy ve mně,
ještě s tebou zřím i tvého vraha.


旧时天禄校书郎
习气薰人老未忘
可笑当窗楮生面
却成宫额半涂黄


野桥山店记年时
管领春风有一枝
却笑罗虬不解事
百篇空赋比红诗


Dich suchen wollt ich am Tage,
Den ein erschaffender Gott,
Nach der vollendeten Schöpfung,
Hochheilig machte zur Ruh.


Wo ist Flora, gebt Bescheid,
Deren Brüste Rom entbrannten...?
Archipiada weilt so weit
Mit der holdesten Verwandten...
Echo, Wogenruferin –
Scham und Schönheit schritt zur Bahre –
Alle, alle sind dahin
Wie der Schnee vom vorigen Jahre...


Spokojeně nyní
křesťan spí i žid,
kdo rýpá, je sviní,
a hned bude bit.


Divilo se jasné slunko,
když se nad lesiny bralo,
že ho jasné oko dívky
jasností svou překonalo.


Da hing es und wartete,
das letzte von den vielen;
das sie noch gerettet hatte aus dem Brande,
im letzten Augenblick,
aus den fliegenden Flammen.
Es war wie ein Bann:
diese ungelöste Aufgabe,
dies Gesicht.


Durus hört manch spitzig Wort, wird dadurch doch nichts bewogen;
Hat den Ohren, wie man meint, einen Harnisch angezogen.


A Natureza estava em fúria,
Mas nada comparado
Às cobertas desalinhadas
E dois corpos suado


Poi vidi questo gentil giovinetto
avanti farsi tanto ch'acostossi
al trïonfante ricco e magno letto.


Ver è che fortuna talora embriga,
ma pur l'alma ch'al vero si rasona,
chent'è el disio, coltal porta corona.


مِن مَوقِفٍ أَفصَحَت بيضُ السُيوفِ بِهِ
فَلا هَوادَةَ بَينَ السَيفِ وَالعُنُقِ
فَكَم أَنابيبِ خَطَّيَّ بِهِ كُسِرَت
تَدمى وَكَم سَلخِ دِرعٍ بَينَها مَزِقِ
وَكَم كُؤوسٍ مِنَ البَأساءِ دائِرَةٍ
عَلى نَديمٍ مِنَ الأَبطالِ مُغتَبِقِ
وَالخَيلُ تَفري جُيوبَ النَقعِ مِن حَرَبٍ
تَحتَ الكُماةِ وَتُذري أَدمُعَ الفَرَقِ
مِن أَشهَبٍ شَقَّ عَنهُ النَقعُ هَبوَتَهُ
كَما تَفَرّى أَديمُ اللَيلِ عَن فَلَقِ
وَأَدهَمٍ فَضَّضَ التَحجيلُ أَكرُعَهُ
كَما تَعَلَّقَ بَدءُ الصُبحِ بِالغَسَقِ
وَأَشقَرٍ سائِلٍ في وَجهِهِ وَضَحٌ
كَما تَصَوَّبَ نَجمُ الرَجمِ في الشَفَقِ


Perché si levi dalle perle schiette
l'ordine lor, ed una se ne svella,
non è che la bellezza in voi sì bella,
non sia più bella ancor dell'altre belle.


Ich kann so gut verstehen die ungetreuen Frauen,
So gut, mir ist, als könnt ich in ihre Seelen schauen.
Ich seh um ihre Stirnen die stumme Klage schweben,
Die Qual am langen, leeren, am lebenleeren Leben;


I heard from the sad moaning dove,
The loss of her mate who was true;
And sighs from each tree of the grove,
Lamenting the absence of you.


Wer Nutz und wer Ergetz recht scheidet und recht mengt,
Verdienet, daß man ihn mit Lob und Ruhm beschenkt.
Lobt Passerilla, lobt! zum Nutz ist ihr der Mann,
Der Nachbar zum Ergetz, und wer nur immer kan.


Was will der Männer und der Frauen
Verwundert Fragen nach dem Ziel?
Mein Stern und Stab ist mein Vertrauen
Durchs ungeheuer dunkle Spiel.


A sám hynu nudou dlouhou
s bezměrnou po lásce touhou
v duši truchlící,
když si v mysli představuji,
jak zástupy vaše plují
Školní ulicí.


Und wie, wann er sollt' stecken
In Dornen ganz umringt?
Sie sprach: von Dorn und Hecken
Man doch die Rosen bringt.


Nel furor primo tre n'abbatte e sei
n'impiaga, e quattro d'ogni senso priva:
misero chi veloce i colpi rei,
lor sottraggendo il corpo, non ischiva;
ché mai non fece il vostro fabro, o dei,
per la gente troiana o per l'argiva,
scudo sì forte, elmo sì fin, che saldo
stesse al lungo colpir del gran Rinaldo.


Do koňů bodli, s tváří zářící
vstříc nepřátelům opět letěli.


Poéták! én rólatok
Semmit sem állíthatok,
Ti dolgotok az.
De, hogy kezd egy isteni
Erőt lelkem érzeni,
Már az szentigaz.


Jetzt bin ich alt, jetzt bin ich alt,
Aber mein Herz ist noch immer nicht kalt,
Schläft wohl schon bald, schläft wohl schon bald,
Doch bis zuletzt es noch hallt:


Co zmizí, zemře – jiné cesty není,
vždyť mrtvým jest, kdo byl jen raněn v seči,
snad natropí se ještě něco řečí,
co zašlo však, zapadá v zapomnění,


Finiti i ludi, s'avvïâr le sciolte
turbe alle navi per diverse vie,
e preso il cibo, a placido riposo
s'abbandonâr. Ma memore il Pelìde
dell'amato compagno, in nuovo pianto
scioglieasi, né serrar poteagli il sonno,
di tutte cure domator, le ciglia.
Di qua, di là si rivolgea membrando
il valor di Patròclo, e la grand'alma,
e le comuni imprese, e i tollerati
guerrieri affanni insieme, e i perigliosi
trascorsi flutti. E in queste ricordanze
dirottamente lagrimava, ed ora
giacea su i fianchi, or prono, ora supino;
poi di repente in piè balzato errava
mesto sul lido. E quando i campi e l'onde
illumina l'Aurora, egli di nuovo,
aggiogati i corsier, di retro al cocchio
Ettore avvince, e trattolo tre volte
di Pàtroclo dintorno al monumento,
a riposar si torna entro la tenda,
boccon lasciando nella polve steso
l'esangue corpo. Ma del morto eroe
impietosito Apollo ogni bruttura
ne tien rimossa, e tutto coll'aurata
egida il copre, perché nulla offesa
lo strascinato corpo ne riceva.


És lassan elszáll bánat, unalom,
Elzúz minden szemet a szívmalom,
Vér nem hajtja az üres malmokat,
Egyedül zúg a csillagok alatt
Tovább a gát.


Dnes narodil se Vám Spasitel,
Světa celého Vykupitel.
V jeslích děťátko naleznete,
Plénkami čistě obvinuté.
Obvinuté.


Das Saitenspiel klang trefflich schön,
Franzisca 2 sang ein Meisterstück;
Zwar konnte man kein Wort verstehn,
Doch dieses war des Dichters Glück.


Mi, kik ennyi baj s veszély közt
Forgunk és erőlködünk,
S a szerencse vak dühével
Évek óta küszködünk;


Ils tettent la douleur comme ils tétaient le rêve
Et quand ils vont rythmant de pleurs voluptueux
Le peuple s'agenouille et leur mère se lève.


Que dormem, que sonham — e o vento dos céus
Vem tépido à noite nos seios beijar!
São meigos anjinhos, são filhos de Deus,
Que ao fresco se embalam do seio do mar!


Für die fleischlichen Gelüste
Such' ein passendes Objekt ich.
Hübsches Antlitz, pralle Brüste –
Aphrodite, ach versteckt sich!


With Psyche thou alone canst sympathise,
Thy heart benevolently shares her joy!
See her unclose her rapture beaming eyes,
And catch that softly pleasurable sigh,
That tells unutterable ecstasy!
While hark melodious numbers through the air,
On clouds of fragrance wafted from the sky,
Their ravished souls to pious awe prepare,
And lo! the herald doves the Queen of Love declare.


Un mot met à ses pieds l'homme choisi par elle ;
Jamais ni cruautés, ni délais, ni rigueurs.
Mais jusqu'au dernier jour il doit rester fidèle.
S'il desserre sa chaîne, elle s'écrie en pleurs
Que c'était bien assez de son mari, qui brise
Chaque jour à plaisir sa pauvre âme incomprise.


Seht, Heuchler, die ihr Gottes Geist
Durch Menschenfurcht betrübet
Und Fürst und Volck oft ärger scheut
Als Gott und Warheit liebet,
Das Haupt Johannis predigt euch
Sogar noch aus dem Grabe,
Was vor Gewisheit und Vertraun
Ein treuer Märtrer habe.


Fischen, Jagen und Vogelstellen
Das hält jung die Junggesellen;
Junggesellen die wollen wir sein
Bei Bier und kühligem Wein.


Da rief der König: »Dein Blut ist echt,
Fürwahr du bist von Fürstengeschlecht,
Ich geb' dir den Purpur vom Leibe,
Nimm hin die Tochter zum Weibe!«


A však ne všem vše se hodí:
Ten se žičí jarním kvítím,
Jinému stín svíží, tomu horko lahodí:
Já se bratří, jenom černých očí štítím,
Temností se jak živ neobírám,
Před stínem a nocý schválně oči zavírám.


Picus nam die dritte Fraw/ jmmer eine von den Alten;
Wolte/ mein ich ein Spital/ ſchwerlich einen Ehſtand/ halten.


Mazade n'a pas lu Nana.
Son âme, de fiel dépourvue,
Est profondément chaste. Il n'a
Jamais aimé que la Revue


IN slow procession o'er the gloomy plain,
See the sad father lead the wretched train,
Who now in solemn silence homeward turn,
And quit, reluctant quit, their HARRIET's urn.
But mark! tho' chang'd the spot, not chang'd the scene,
Nor yet their bosoms know a grief serene.
For lo! the sight of yonder dreary walls
lov'd idea and  grief recals.
Their grief may heaven in pity soon bid cease,
Soon may their tortur'd souls be hush'd to peace.
May heaven-born hope direct their streaming eyes
To those bless'd realms beyond the azure skies,
Where HARRIET's virtues meet a bright reward
From HEAVEN's ALMIGHTY AND ETERNAL LORD.


Wülkli der chüele Nacht, in diner luftige Höchi,
seif mer der Schulmeister i mit diner venedische Seife,
mach em e rechte Schuum! So brav, und alliwil besser,
aß er sie nit chüsse cha, die gattige Sternli.


Che farò dunque? andrò pur anco avante
e in questo mar del mio nemico Amore
la nave crederò del mio dolore
ad Euro adverso, disperato amante?


Ein solcher Zauber, solcher Schönheit Fülle,
Als schadenfroh der Tod leiht ihrer Hülle!


斜亸香云倚翠屏
纱衣先觉露华零
谁云天上无离合
看取牵牛织女星


Wie beklag ich es tief, daß diese herrliche Seele,
Wert, mit zum Zwecke zu gehn, mich nur als Mittel begreift!


Une étape après l’autre. Après un pas, un pas.
Dans sa course qui met en feu son auréole,
Le Progrès n’a pas peur d’entrer, lui qui s’envole,
Chez ce monstre divin, la Révolution.
Il lui prend un éclair et lui donne un rayon ;
Car il le peut, ses yeux étant faits de lumière ;
Puis il sort de la haute et grondante tanière ;
Et son attention est toute désormais
Sur ce grand but, plus pur que les plus blancs sommets,
Plus lointain que la nue à l’horizon perdue :
La Paix, clarté visible à travers l’étendue,
L’Harmonie, attirant vers elle l’élément,
L’Amour, prodigieux et chaud rayonnement.


Pak to vázne zvolna, zvolna
smutku vždy víc, blaha míň,
a jen upomínka bolná
zasedá v tvých kvasů síň.


Tu lekla se Amaterasu, z jeskyně ve hněvu vyšla.


Thou youthful season of the year,
Whose joys can banish every smart,
Clad in thy vernal sweets appear,
To soften and inspire the heart,
To future ages shall the muses sing,
Hail, genial Goddess, of the blooming spring.


On tender subjects with discretion touch,
And never say too little or too much.
On trivial matters flourishes are wrong,
Motions for candles never should be long:
Or if you move in case of sudden rain,
To shut the windows, speak distinct and plain.
Unless you talk good English, downright sense,
Can you be understood by serjeant Spence?


苹生洲渚微风起
梅熟园林细雨来
咫尺柴门常懒出
不教拄杖损苍苔


Klidna buď! Nevzbouzej dneska je
hebkýma rukama svýma!
Nech mi mé ticho, třeba hněv
s nebezpečím svým v něm dřímá,
na mne se dívej, o dívej se na mne
očima unavenýma!


Legano i lacci, e più l'humanitade:
usala, ché se 'l cor pregion te è adesso
per forza, alhor serà per voluntade.


Dík, že pro mne není vnady více,
slepým že jsem až až k nevíře:
sladké oči, krásné dívčí líce,
že mně vše to shnilo v papíře!


A zdá se mi, zdá, že možno je dnes,
takovým obloukem báječným, volným,
takovým zbožným a toužebně bolným,
nad snivá temena šumících jedlí,
o tužbách dalekých snících si jedlí
zrakem svým zakroužit – závratně zatoužit,
vysoko, vysoko do nebes!


Was hilft dichs, daß du bist mit Wasser abgewaschen,
So du in dir nicht dämpfst die Lust vom Kot zu naschen.


Und in den Kaffeehäusern von Brüssel,
Da saßen sie und weinten
Und hingen die Paletots an die Wände
Und tranken Mokka mit Zucker und Kognak
Und seufzten und jammerten sehr – wenn
Dein sie gedachten, germanische Heimat!


Sie ziehen über die Berge,
Zu Stadt und Wald und Flur,
Durchjagen in allen Gestalten
Die Kunst und die Natur.


Stál Martel na pět kroků opodál
od královny teď, v trávě kvetoucí
a po boku byl jemu Alberik,
druh jeho věrný, přítel jediný,
jenž zbožňoval jej jako modlu svou
a tak jej miloval, že do duše
mu obraz ženy žádné nevnikl,
neb Martelovi celá patřila.


Mocná záře nebeského světla
Otevřela do věčnosti bránu,
Růže zmlazované slávy zkvetla
Muži moudrému y ctnému pánu;
Všickni jedno srdce k slávě letí,
Na oltáři drahé vlasti světí
Rozum svůj y čest y ctnost y jmění
K svému štěstí, Čechům k zvelebení.


»Wie bang hat dich mein Lied beweint,
Ach! unser Trost, der Menschenfreund,
Sieht keinen Tröster, steht verlassen,
Der blutet, der sein Volk geheilt,
Der Todte weckte, muß erblassen!«
So hat mein banges Lied geweint.


Könige streiten dadrüben
in blinder Gier
um ein paar Aecker Rüben.
Sehet, ich lache! Meine Gefilde
reichen, soweit das weite wilde
Meer entrollt sein frei Pannier.
Da ist kein Wimpel,
wie er auch glänze,
da keine Küste,
wo sie auch grenze,
die nicht Salut gethan
meinem Geschlecht,
die nicht erkannten
mein Hoheitsrecht.
Denn meine Barke ist mein Reichtum,
denn mein Gesetz ist mein Begehr,
mein Gott der Wind und meine Freiheit,
mein einzig Vaterland das Meer.


Stava il pastore in assai buona e bella
stanza, nel bosco infra duo monti piatta,
con la moglie e coi figli; et avea quella
tutta di nuovo e poco inanzi fatta.
Quivi a Medoro fu per la donzella
la piaga in breve a sanità ritratta:
ma in minor tempo si sentì maggiore
piaga di questa avere ella nel core.


Ó znám tě, krásná, mnoho let!
Kdy dětský věk mi ještě kvet
a druzi v hry své zvali,
já s tebou opouštěl jich tlum
a naslouchal jsem tvojím snům
na boku šedé skály.


Moc, ta nalíčená koketa,
empírová kráska chytrácká,
dostaveníčko má večerní
s mužem, jenž se Právo jmenuje.
Důvěřuj, když byl bys mužem tím,
máš-li srdce čestné, odoláš,
jsi-li k lidství zrozen, odoláš,
je-li člověk v tobě, odoláš,
jsi-li atom předků, odoláš.
Hysterická řeč – a koketa
posledními zuby zaskřípá.


Jſt tauſendmahl nicht gnug/ daß euch Gott wolle geben
Gluͤck’/ Heyl/ und was ſelbſt ihr euch wuͤnſcht in euren Leben;
So wuͤnſch’ ich/ daß euch Gott/ von dem ihr bitten ſoll’t
zehn mahl zehn tauſendmahl mehꝛ geb’/ als ihr ſelbſt wollt.


Wer unsres Landes Sitte ehrt,
Und auch dem seinen hält die Treue –
Hier ist der Sitz an unserm Herd!
Hier unsres Bruderkusses Weihe!
Wer fremden Volkes Herzen stellt
Gleich seinem in gerechter Waage –
Hier unsre Hand, daß er das Zelt
Sich auf bei unsern Zelten schlage!


geflammet/


Hace al envidia del primer tirano,
que de la empresa el Rey Inglés se aparte,
y a Inglaterra vuelve el estandarte
que ya esperaba el triunfo soberano.


Přece nelne k jiným věcem tužba,
Buď! by aspoň jiní poznali,
Jak mi sladká v světě dána služba.


وأهدى إليها من ذواتِ حفيرة
بلا حظوة منها ولا مصفَحٍ جَبِلْ


ليَ سَمْعٌ صدّ عن قَوْلِ اللّواحْ
وفؤادٌ هامَ بالغيدِ الملاحْ
أحْدَقَ الوَجْدُ بهِ مِنْ حَدَقٍ
كَحَلَتْ بالحسنِ مرضاها الصّحاح
وَيح قلبٍ ضاقَ من أسهمها
عن جراحٍ وقعها فوق جراح
ما أرَى دمعيَ إلّا دَمَها
ربَّما احمَرّ على خَدّي وَساح
كم أسيرٍ من أُسارى قَيدِهِ
في وَثَاقِ الحبّ لا يرجو سَرَاح
وعليلٍ لا يداوى قَرْحُهُ
من جنيّ الرشفِ بالعذبِ القراح
والغواني لا غنىً عن وَصلها
أبِغَيرِ الماء يَرْوَى ذو التِياح
صَفِرَتْ كَفّايَ من صِفْرِ الوشاح
وهَفا حلمي بِهَيفاء رداح
طَفْلَةٌ تسرَحُ في أعطافِها
لِلأَظانين وللدَلِّ مراح
لَوْ هَفَا من أُذْنِها القُرْطُ على
حبلِها من بُعْدِ مَهْوَاهُ لطاح
تُورِدُ المِسْواكَ عذباً خَصِراً
كمُجاجِ النّحلِ قد شِيبَ براح
وإذا ما لاثِمٌ قَبّلَها
شقّ باللّثمِ شقيقاً عن أقاح
طارَ قلبي نَحوَها لمّا مَشَى
حسنُها نحويَ للقلبِ جناح
ما رأتْ عَينٌ قطاةً قبلها
تتَهادى في قلوبٍ لا بطاح
لا ولا شمساً بَدَتْ في غُصُنٍ
وهو في حقف يُنَدّى ويَراح
وكأنّ الحُسْنَ منها قائِلٌ
ما على من عَبَدَ الحُسْنَ جُنَاح
في اقترابِ الدّارِ أَشكو بُعدها
واقترابُ الدّارِ بالهَجرِ انتِزاح
وكَأَنّي لعبةٌ في يَدها
ما لها تُتلفُ جِدّي بالمزاح
أوَ هذا كلّه من لِمّةٍ
أبْصَرَتْ فيها بياضَ الشيبِ لاح
ما تريدُ الخود من شيخٍ غدا
في مدى السّبْعينَ بالعُمْر وراح
كان مِسْكُ اللّيلِ في مفرِقِه
فانجَلى عنهُ بِكَافورِ الصّباح
يا بَني الأَمجادِ هذا زَمَنٌ
رَفعَ الآدابَ من بعدِ اطّراح
فَسحابُ الجودِ وكّافُ الحيا
ومَراد العيش مُخْضَرّ النّواح
ويمينُ ابنِ تميمٍ عَلّمَتْ
صنعةَ المعروفِ أيْمانَ الشّحاح
مَلكٌ في البَهو منه أسَدٌ
يضعُ التّاجَ على البدر اللّياح
حالفَ النّصرَ منَ اللّه فإن
لقيَ الأعداءَ لاقاهُ النّجاح
كلّما هَمَّ بأمْرٍ جَلَلٍ
أتعبَ الأيّامَ فيه واستراح
يهبُ الآلافَ هذي هِمّةٌ
ضاقَ عنه دهرهُ وهي فياح
لَستُ أَدري نشوَةً في عِطفه
للقاءِ الوفد أم هزّ ارتياح
لو غَدت جَدوَى يَدَيه قَهوةً
ما مَشى مِن سُكرِها في الأَرض صاح
من ملوكٍ شُنّفَتْ آذانُهُمْ
بأغاريدَ من المدح فِصَاح
تَكحُلُ الأَبصارُ مِنهُم بِسنا
أوجهٍ مثلِ الدّنانير صِباح
قرّ طبعُ الجود في شيمَتِه
ما لِطَبعِ المَرءِ عَنهُ مِن بَراح
بَعضُ ما يُسديهِ مِن إِحسانِهِ
جلّ عن كلّ تَمَنٍّ واقتِراح
مِحْرَبٌ يَخرُجُ مِن أَغمَادِهِ
خُلُجاً توقدُ نِيرانَ الكِفاح
يَتحَفُ الحَربَ جناحَيْ جَحْفَلٍ
يَقذِفُ الأَعداءَ بالمَوتِ الذّباح
كُسِيَتْ قُمْصَ الأفاعي أُسُدٌ
تُوِّجَتْ فيه بِبيضات الأدَاح
تحسبُ الورد نثيراً حَوْلَهُ
وهو مُحْمَرّ مُجاجاتِ الرّماح
بَطَلٌ تَشْهَقُ مَنْ لهذمِهِ
في جباهِ الرّوعِ أفواهُ الجراح
جاعِلٌ للقِرْنِ إنْ عانَقَهُ
سَيْفَهُ طوقاً وكفَّيْهِ وِشاح
يا وَهُوبَ العيدِ في بَعضِ النّدى
والغنى والجودِ والكُومِ اللّقاح
إنَّ بَحرَيْك عَلى عَظمِهِما
حَسَدا كفَّيك في فيضِ السّماح
فإذا مُوّجَ هذا وطَما
برياحٍ جاشَ هذا برياح
حكيا جُودكَ جَهْلاً فهما
لا يزيدانِ به إلّا افتضاح
كَثُرَ الخُلْفُ ومن دانَ به
وعلى فضلِكَ للنّاسِ اصطلاح
وإذا الفخرُ تسمّى أهلُهُ
كنتَ منهم في فمِ الفخر افتتاح


Sucede, pues, que cada cual procura
una pasión con un cierto desvío
de la vista encubrir, clara o oscura;


秋风海上初来日
霜晓林梢独立时
鹏鹗云霄终自得
轩楹绦旋未须期


莫问长鸣鸡
春宵时一唳
好梦不难成
陈抟况多睡


Und des Flachses Steingewicht
Gab noch viele Zahlen;
Aber ach, ich konnte nicht
Mehr mit ihnen prahlen.


A tu se stalo jedenkrát,
co pověděl bych tuze rád,
neb žertík byl to pěkný dost
a vzbudil všudy veselost.


Van-e egy marok föld a magyar hazában,
Amelyet magyar vér meg nem áztatott?
Haj, de már nem látszik a nagy ősök vére,
Fiaik befesték ujra feketére
A földet, rákenték a gyalázatot!


Mein Segen folgt dir stets, den Abschied spare mir,
Vergiß den Vater nicht, denk seiner in der Ferne. –
Das Glück geleitet dich, es sey dir immer hold.


Riso e gioia convien, non doglia e pianto,
Ché nel suo bel paese ritornato,
Ed alla par sua stella alto e beato,
Gode quel ben cui bramò solo e tanto.


Draußen toset die Brandung der Zeit.
Sie warf mich wie die sterbende Welle
Hier aus in deine Einsamkeit.
O, eh' ich mich wieder hinunterwage,
Sag', wie ich's trage!
Gib Rat, gib Weisheit!


Kam by lidstvo, k bludu schylné,
Dávno bylo zabředlo,
Kdyby Boží rámě silné
Zprávu světa nevedlo!


Zweymal ist jetzund gleich der schöne Früling kommen,
Und zweymal hat der Frost deß Winters abgenommen
Der Bäume grünes Kleid, als Venus zu mir kam
Und mich, Asterie, von Phebus Seiten nam
Und dir zugab; vorhin entbrandten meine Sinnen
Durch Durst der Ewigkeit, als ich mich zu gewinnen
Der Tugendt Schloß befließ; jetzt bin ich, meine Ziehr,
So weit von ihnen ab, so nah' ich bin bey dir.
Wie offt' hab' ich bißher gehoffet frey zu werden,
Wie offtmals hatten mich geführet von der Erden
Die Flügel der Vernunfft, wann nicht das weite Meer
Der grossen Freundligkeit in dir gewesen wer?
Jedoch wird mich und dich Thalia nicht verschweigen,
Mein Augentrost, ich geh', ich geh' jetzt zu ersteigen
Der Ehren hohes Schloß; ob gleich der schnöde Neid
Den Weg verwachen wird, den Weg der Ewigkeit.
Der schnellen Jahre Flucht, so alles sonst kan tödten,
Hat nicht Gewalt in uns; die trefflichen Poeten
Sind viel mehr als man meynt; ihr hoher Sinn und Geist
Ist von deß Himmels Sitz' in sie herab gereist.
Ein frey Gewissen auch ist gar nicht angebunden
An das Geschrey deß Volcks, das ähnlich ist den Hunden:
Sie bellen in die Lufft, wo sie nicht können gehn,
Und bleiben doch allhier weit von dem Himmel stehn.
So bald uns Atropos den Faden abgeschnitten,
So balde haben wir auch unser Recht erlitten;
Wann unsre Seel' und Geist deß Leibes sind befreyt
Und lassen diese Welt, so lest uns auch der Neidt.
So ward auch Hercules, der Kern der Helden, inne,
Daß niemandt weil er lebt die Mißgunst zähmen könne.
Diß ist der alte Lauff. Ich, den du hier sihst stehen,
Und auch dein Lob mit mir, soll nimmer untergehn,
Es sey daß mir hinfort für andern wird belieben
Was Aristoteles, was Seneca geschrieben,
Was Plato, reich von List, was Seneca gesagt,
Was Cato; oder auch es sey, das mir behagt
Ohn einigen Termin die Bücher aller Alten,
So durch deß Himmels Gunst bißher sind vorbehalten,
Zu schliessen in mein Hertz', als wie ein muthig Pferdt,
Das sich an keinen Zaum und keine Schrancken kehrt,
Und kan nicht stille stehn, begiehrig fort zu lauffen;
Es sey auch, wie es will, so werd' ich von dem Hauffen
Deß Pöfels seyn getrennt; mein Lieb, mit dem Bescheid'
Erwart' ich deiner Huldt und Gegenfreundligkeit.
Gleich wie ein Tigerthier, der Säuglinge beraubet,
Jetzt dort', jetzt dahin laufft, es wütet, tobet, schnaubet,
Es heulet, daß die Berg' und aller Wald erschallt,
So schrey ich auch nach dir, mein bester Auffenthalt.
Ergib dich, daß du nicht, wann ich dir bin genommen,
Dürffst sagen allererst: Ach möchtstu wider kommen,
O Philomusus werth, O edeler Verstandt,
Wie hertzlich wolt' ich doch dir bieten meine Hand,
Dir bitten meine Lieb' und rechte wahre Treue!
Dann wird vergeblich seyn, o Jungfrau, deine Reue,
Dann wird vergeblich seyn dein Weinen, Klag' und Leidt.
Das Korn wechst gar nicht mehr, ists einmal abgemeyt.
Wer wird hernach, mein Lieb, wer wird hernach dich preisen,
Wann diß mein irrdin Faß dann wird die Würme speisen?
Drumb komm, o Schöne, komm, eh' es zu langsam ist,
Komm, laß uns gehn den Weg, den ich mir außerkiest.
Schau, o Asterie, die Meisterinn der Zeiten,
Das ewige Geschrey, die Hand nach dir außbreiten,
Und dir geneiget seyn; nimb sie von Hertzen an,
Die ewig deine Ziehr und dich erhalten kan.


Dumpfwirbelnd
Die Carmagnole
Trommelt der häßlichste Kerl vom Quartier ...
Vive le son!
Und mit nackigter Sohle
Aufstampft das Rudel in teuflischer Gier.


Las adelfas y naranjos
Forman calles extendidas,
Y un oscuro laberinto
Que a los hurtos de amor brinda.
Hay en tierra surtidores
Escondidos; se inprovisan,
Saltando entre los mosaicos
De pintadas piedrecillas.
Y a los forasteros mojan,
Con algazara y con risa
De los que, ya escarmentados,
El chasco pesado evitan.
    * * *
En las tardes del estío,
Cuando al ocaso declina
El sol entre leves nubes,
Que de oro y grana matiza;
Aquel trasparente cielo
Con ráfagas purpurinas,
Cortado por un celaje
Que el céfiro manso riza;
Aquella atmósfera ardiente
En que fuego se respira,
¡Qué languidez dan al cuerpo!
¡Qué temple al alma divina!
De los baños, tan famosos
Por quien los gozó, la vista,
La del soberbio edificio,
Obra gótica y morisca,
Tétrico en partes, en partes
Alegre, y en el que indican
Los dominios diferentes,
Ya reparos, ya ruinas;
Con recuerdos y memorias
De las edades antiguas
Y de los modernos años,
Embargan la fantasía.
El azahar y los jazmines,
Que si los ojos hechizan,
Embalsaman el ambiente
Con los aromas que espiran;
De las fuentes el mumurio,
La, lejana gritería,
Que de la ciudad, del río,
De la alameda, contigua
De Trina y de la puente
Confusa llega perdida,
Con el son de las campanas
Que en la alta Giralda vibran,
Forman un todo encantado,
Que nunca jamás se olvida,
Y que, al recordarlo, siempre
Mi alma, y corazón palpitan.
    * * *
Muchas de1iciosas noches,
Cuando aun ardiente latía
Mi ya helado pecho, alegres,
De concurrencia escogida,
Vi aquellos salones llenas,
Y a la juventud, cuadrillas
O contradanzas bailando
Al son de orquestas festivas.
En !as doradas techumbres
Los pasos, la charla y risas
De las parejas gallardas,
Por amor tal vez unidas,
Con el son de los violines
Confundidos se extendían,
Acordes ecos hallando
Por las esmaltadas cimbrias.
Mas ¡ay! aquellos pensiles
No he pisado un solo día,
Sin ver (¡sueños de mi mente!)
La sombra, de la Padilla,
Lanzando un hondo gemido,
Cruzar leve ante mi vista,
Como un vapor, como un humo,
Que entre los árboles gira;
Ni entré en aquellos salones,
Sin figurárseme erguida,
Del fundador la fantasma
En helada sangre tinta
Ni en el vestíbulo obscuro,
El que tiene en la cornisa
De los reyes los retratos,
El que en columnas estriba,
Al que adornan azulejos
Abajo, y esmalte arriba,
El que muestra en cada muro
Un rico balcón, y encima
El hondo artesón dorado,
Que lo corona y atrista,
Sin ver en tierra un cadáver.
Aun en las losas se mira
Una tenaz mancha obscura...
¡Ni las edades la limpian!...
¡Sangre! ¡Sangre!... ¡Oh cielos, cuántos
Sin saber lo que es la pisan!


Zeiget mir, ihr gütgen Sterne!
Wann es nicht kan nahe seyn,
Meine Schöne nur von ferne,
Und soll ich auch ihren Schein
In der Weite nicht geniessen,
Ach! so last von ihren Fuß
Mich die süssen Tapffen küssen,
Weil ich sonst verschmachten muß.


Jsem starý individualista,
hledím kolem a upřímně
pravím slovy Ježíše Krista:
„Kdo není při mně, je proti mně.“


Am kalten Süderpol, vom Nebel rund umflossen,
Verflucht von der Natur, in Wogen eingeschlossen,
Droht ein verwegner Felsen, den Wind und Fluth bestürmt,
Mit siebenfachem Gipfel unordentlich gethürmt.
Das Meer braust um ihn her, und schleudert seine Wellen
Rauhtönend an den Strand, den Sammelplatz der Höllen.
In ihm liegt, wie ein Kerker, in Mauren eingedrängt,
Im fürchterlichen Schatten, der vom Gebirge hängt,
Ein Land, das Gott verflucht. Hier öffnet sich die Schwelle
Zum Reich, wo Satan herrscht, der Eingang in die Hölle.
Zuerst lag er gefangen, und sein verworfnes Heer,
Im Mittelpunkt der Erde, und hier war alles Meer.
Doch in der Sündfluth sind die Riegel aufgesprungen,
Und dies Gebirg entstand in Erderschütterungen.
Im Donner borst die Rinde, und warf aus dieser Kluft
Der Erden Eingeweide, und Dampf stieg in die Luft.
Die Wasser flohn zurück; mit Wettern dicht umzogen,
Verbarg die Sonn ihr Licht; ein Sturmwind hob die Wogen;
Die Elemente kämpften: in Bergen kam das Meer,
Und schob in seinem Grimme die Felsen um ihn her.
Der fürchterliche Fels verzäunt von aller Wonne
Das Reich der Finsterniß, und raubet es der Sonne.
Sein siebenfacher Gipfel, vom Schwefel angehaucht,
Steigt glüend aus dem Meere, wie Flammen, auf, und raucht.
Der Schiffer, der hier irrt, hört, meilenweit, mit Grausen
Den Donner in der Kluft, und der Gewässer Brausen.
Sechs Meilen in die Höhe, sechs Meilen tief im Meer,
Sechs Meilen in die Weite, regiert die Pest umher.
Hier stehet Satans Thron in einer düstern Wunde
Des eisernen Gebirgs, nah an der Höllen Schlunde.
Kein Feur, kein Licht zertheilet den Dampf der sichtbarn Nacht,
Als wenn ein Blitz den Teufeln ihr Elend sichtbar macht:
Denn Rache donnert hier, daß die Gestade zittern,
Um sie in fliegenden unendlichen Gewittern.
Der Pöbel weicht erschrocken, der sich um Satans Sitz,
Wie Wogen um den Fels, drängt, wenn hinter ihm ein Blitz,
Und Blitze gegen ihn, und Blitze aus den Gründen,
Und vor und um ihn her, und über ihm entzünden.


Bald sucht' ich Dich von Herzen
Und bat um Trost und Ruh':
Da wichen alle Schmerzen,
Da kamst und halfest Du.


Doch schlug sie Feuer an. Der Argwohn rührt sie sehr.
sie lieff die Stiegen ab und gukket hin und her/
biß Sie zur Kammer kahm/ da/ wo die Fillis schlieff
der sie auß Zorn entbrannt diß harte Wort zurieff:


Der Hayn des Gotts zu Delphi war
Die Wohnung eines alten Raben,
Dem Elster, Kauz und selbst der Staar
Das stolze Lob der Weisheit gaben.
Einst fragt ihn seiner Enkel Schaar,
Was doch der Vogel Phönix wäre?
Ein Unding, Kinder, eine Mähre,
Vom Aberglauben ausgeheckt,
War der Bescheid. Gerechte Götter!
Kein Phönix? Ha, verruchter Spötter,
Rief hier ein Geyer, der versteckt
Dem Patriarchen aufgepasset,
Mich nimmt nur Wunder, daß Apoll,
Der doch gewiß die Ketzer hasset,
In seinem Hayn sie dulden soll.
Doch ich will seine Schande rächen
Und dieser Brut die Hälse brechen.
Er thuts und ist der erste nicht,
Der, eigne Leidenschaft zu stillen,
Dem Redlichen, um Gottes willen,
Den Mordstahl in den Busen sticht.


لأبي الهيجاء أخلاق ثنت
نحوه عطف الثناء المنتخل
خلق سهل وحلم شمخت
هضبتاه فهو سهل وجبل
ملك يخطر في قسطله
وظباه بين صبح وطفل


Hiszen valahol messzi ajkat
a vágy karmin-pirosra fest, –
hiszen van kolozsvári bál
s őrült táncot jár Budapest!


Dort, wo im dichten Schilfe ein sanfter Westwind kühlt,
Wo auf der Wasserfläche der Wälder Schatten spielt,
Hält, ohne seinen Blick vom Wasser abzuwenden,
Der Hirt den Angelstab erbebend in den Händen;
Hofft Beute an dem Angel, und siehet über ihn
Den Kork im Wasser tanzen, dann in die Tiefe ziehn.


徐入东堂百步馀
虚堂犹记旧来居
窗纱掩映琼签轴
尽是当时读遍书


Alma gentil d'alti pensieri amica,
lumi amorosi, angelica armonia,
fan ch'ogni mio disir lieto n'invia
per le vestigia de la fiamma antica.


Était-ce de la mort la pâle majesté,
Ou le premier rayon de l'immortalité ?
Mais son front rayonnant d'une beauté sublime
Brillait comme l'aurore aux sommets de Didyme,
Et nos yeux, qui cherchaient à saisir son adieu,
Se détournaient de crainte et croyaient voir un dieu !
Quelquefois l'œil au ciel il rêvait en silence ;
Puis, déroulant les flots de sa sainte éloquence,
Comme un homme enivré du doux jus du raisin,
Brisant cent fois le fil de ses discours sans fin,
Ou comme Orphée errant dans les demeures sombres,
En mots entrecoupés il parlait à des ombres !


Ott van ami csillog, ott van ami ékszer,
Mit csak a szem láthat, s nem láthat elégszer;
Ott hányja virágát mindenik nemzetség:
Kitesz a királyért a magyar nemesség.
Maga, lova fényes; paripája kényes,
Arábia szűlte, vagy tatár vadménes:
Nem sok a gyalogszer, legtöbbje lovas had;
Kiféle? miféle? címerén olvashadd.


Wie der Tag sich windet
Und kein Ende findet!
Die Minuten stehen,
Müssen rückwärts sehen.


Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчКак сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь —
Взрывая, возмутишь ключи,
Питайся ими — и молчи…
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум —
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи —
Внимай их пенью — и молчи!


Hatalmas Szépség-tömbök görögnek át
a lelkemen a reggel frissharmatú mosakodásában,
fényesen, csillagszórósan, tűzijátékosan hömpölyögnek.
Utánuk rohanok, alájuk fekszem, tépem, cibálom őket
s ha végül verejtékesen tenyerembe nézek,
amelybe bele akartam szorítani
mind a fénycsodákat:
csak vér, sajgó sebek
s hozzátapadva pár parányi porszem.


Těm, jenž kávu pívají,
Zoubky bílé jako křída,
Skvělé jako perličky,
Zežloutnou a zčernají –
Pak jsou z nich hned babičky!
Jaká je to potom bída,
Když se dívka zasmát bojí?
Neboť víme, z holčiček
Ti jen že se usmívají,
Které v ustech zoubky mají
Jako řadu perliček.
Černé perle nevyhojí,
Nevybělí žádná vodička
Ani mastička.


Bez poznámky zapisuji příběh neveselý,
jak se srdce poznávala, jak se ruce chvěly,
jak se krve nedostalo pro oběti malé,
jak jen zněly bezvýsledně melodie táhlé.


que como lo mejor formar desea,
copiando de su cara milagrosa
no saca imagen ni pintura fea.


Hůře bylo v hodinu,
když už neměl komu
předkládat svou latinu,
a když každá z prázdných lavic
zdála se naň volat pravíc:
„Moh’ bys taky domů!“


V den z tmy vstav náhle, Mistra ku pokynu,
zří Lazar strnule svých přátel na družinu.


Das deutsche Lied in dunkle Nacht verschlagen
Hat lang geschlummert, bis sein Strahl erwacht,
Bis mit des Geistes göttlich hoher Macht
Ein blühend Kind es an das Licht getragen.


Neb opět dobře vím, že příští okamžik,
jakkoli s důvěrou mu olbří patřím vstříc,
v přeletu bouřlivém vše zvrátit může v nic
a hnízda rozmetat a přivábiti vzlyk
do prsou radostných ten příští okamžik.


Stůj, vidino, ó lepý Rožmberku
v tom večerním, v tom starobylém šperku.
Tvé cimbuří svit západu ti zlatí,
a minulosť tě v šeré stíny šatí;
kruh červánků ti splítá diadém
a půvabem ti věnčí skráně věží;
kol žehnají ti hory v nachu svém
tak svátečně co vážní velekněži;
mha lichotná ti jemně v líce vane
a Vltava div proudit neustane,
tak mile zří, tak sladce k tobě zpět!
Tu jata milostí se vrací náhle
a v náručí tě vine toužně vztáhlé,
by zlíbala tě ještě naposled.
Leč osudný kdy proud ji odplaší,
pak zůstaví ti perly nejkrasší –
pláč Vltavy, ó lepý Rožmberku,
pláč památky jsou perly tvého šperku.


Tvrdý pán, on z jeho lovu
živí se a za odměnu
v těsném srubu vězí jej.


Blendend zittert gold'nes Licht.
Um die sehnsuchtsvollen Wangen,
Strahl auf Strahl durch Wolken bricht,
Und das nebelgraue Bangen
Ist vergangen.


Rückwärts horcht der Alte – hockt und starrt,
starrt und staunt mit frommer Furchtgeberde:
drüben weit im Osten aus der Erde
drohend taucht die rotgeballte
Mondfaust in die öde Nacht, –


Третий год подъезжаю к Сараеву,
И встречает меня в третий раз
С очевидной и нескрываемой
Лаской светоч встревоженных глаКаждоразно цветами увенчанный
И восторженностью обогрет,
С превосходною русскою женщиной
День-другой коротает поэВсе-то улицы испоперечены
И извдолены, где — ввечеру —
Сербки те, что давно отуречены,
Иногда поднимают чадрНа базар, по восточному красочный,
Уж заглянуто множество раз,
И весь город, нагорный и сказочный,
Претворен в полный прелести скаНо всего остального пленительней
И конечно, милее всего
Облик женщины обворожительной
И встревоженных глаз торжествБосни Сараево