المَرءُ آفَتُهُ هَوى الدُنيا
وَالمَرءُ يَطغى كُلَّما اِستَغنى
إِنّي رَأَيتُ عَواقِبَ الدُنيا
فَتَرَكتُ ما أَهوى لِما أَخشى
فَكَّرتُ في الدُنيا وَجِدَّتِها
فَإِذا جَميعُ جَديدِها يَبلى
وَإِذا جَميعُ أُمورِها عُقَبٌ
بَينَ البَرِيَّةِ قَلَّما تَبقى
وَبَلَوتُ أَكثَرَ أَهلِها فَإِذا
كُلُّ امرِئٍ في شَأنِهِ يَسعى
وَلَقَد بَلَوتُ فَلَم أَجِد سَبَباً
بِأَعَزَّ مِن قَنَعٍ وَلا أَعلى
وَلَقَد طَلَبتُ فَلَم أَجِد كَرَماً
أَعلى بِصاحِبِهِ مِنَ التَقوى
وَلَقَد مَرَرتُ عَلى القُبورِ فَما
مَيَّزتُ بَينَ العَبدِ وَالمَولى
ما زالَتِ الدُنيا مُنَغَّصَةً
لَم يَخلُ صاحِبُها مِنَ البَلوى
دارُ الفَجائِعِ وَالهُمومِ وَدا
رُ البَثِّ وَالأَحزانِ وَالشَكوى
بَينا الفَتى فيها بِمَنزِلَةٍ
إِذ صارَ تَحتَ تُرابِها مُلقى
تَقفو مَساويها مَحاسِنَها
لا شَيءَ بَينَ النَعيِ وَالبُشرى
وَلَقَلَّ يَومٌ ذَرَّ شارِقُهُ
إِلّا سَمِعتَ بِهالِكٍ يُنعى
لا تَعتَبَنَّ عَلى الزَمانِ فَما
عِندَ الزَمانِ لِعاتِبٍ عُتبى
وَلَئِن عَتَبتَ عَلى الزَمانِ لِما
يَأتي بِهِ فَلَقَلَّ ما تَرضى
المَرءُ يوقِنُ بِالقَضاءِ وَما
يَنفَكُّ أَن يُعنى بِما يُكفى
لِلمَرءِ رِزقٌ لا يَموتُ وَإِن
جَهَدَ الخَلائِقُ دونَ أَن يَفنى
يا بانِيَ الدارِ المُعِدِّ لَها
ماذا عَمِلتَ لِدارِكَ الأُخرى
وَمُمَهِّدَ الفُرشِ الوَثيرَةِ لا
تُغفِل فِراشَ الرَقدَةِ الكُبرى
لَو قَد دُعيتَ لَما أَجَبتَ لِما
تُدعى لَهُ فَانظُر لِما تُدعى
أَتُراكَ تَحصي مَن رَأَيتَ مِنَ ال
أَحياءِ ثُمَّ رَأَيتَهُم مَوتى
فَلتَلحَقَنَّ بِعَرصَةِ المَوتى
وَلَتَنزِلَنَّ مَحَلَّةَ الهَلكى
مَن أَصبَحَت دُنياهُ غايَتَهُ
فَمَتى يَنالُ الغايَةَ القُصوى
بِيَدِ الفَناءِ جَميعُ أَنفُسِنا
وَيَدُ البِلى فَلَها الَّذي يُبنى
لا تَغتَرِر بِالحادِثاتِ فَما
لِلحادِثاتِ عَلى امرِئٍ بُقيا
لا تَغبِطَنَّ أَخاً بِمَعصِيَةٍ
لا تَغبِطَن إِلّا أَخا التَقوى
سُبحانَ مَن لا شَيءَ يَعدِلُهُ
كَم مِن بَصيرٍ قَلبُهُ أَعمى
سُبحانَ مَن أَعطاكَ مِن سَعَةٍ
سُبحانَ مَن أَعطاكَ ما أَعطى
فَلَئِن عَقَلتَ لَتَشكُرَنَّ وَإِن
تَشكُر فَقَد أَغنى وَقَد أَقنى
وَلَئِن بَكَيتَ لِرِحلَةٍ عَجِلاً
نَحوَ القُبورِ فَمِثلُها أَبكى
وَلَئِن قَنِعتَ لَتَظفَرَنَّ بِما
فيهِ الغِنى وَالراحَةُ الكُبرى
وَلَئِن رَضيتَ عَلى الزَمانِ فَقَد
أَرضى وَأَغضَبَ قَبلَكَ النَوكى
وَلَقَلَّ مَن تَصفو خَلائِقُهُ
وَلَقَلَّ مَن يَصفو لَهُ المَحيا
وَلَرُبَّ مَزحَةِ صادِقٍ بَرَزَت
في لَفظَةٍ وَكَأَنَّها أَفعى
وَالحَقُّ أَبلَجُ لا خَفاءَ بِهِ
مُذ كانَ يُبصِرُ نورَهُ الأَعمى
وَالمَرءُ مُستَرعىً أَمانَتَهُ
فَليَرعَها بِأَصَحِّ ما يُرعى
وَالرِزقُ قَد فَرَضَ الإِلَهُ لَنا
مِنهُ وَنَحنُ بِجَمعِهِ نُعنى
عَجَباً عَجِبتُ لِطالِبٍ ذَهَباً
يَفنى وَيَرفُضُ كُلَّ ما يَبقى
حَقّاً لَقَد سَعِدَت وَما شَقِيَت
نَفسُ امرِئٍ يَرضى بِما يُعطى


Hýří vítězové. Na bojišti
víří děvy v bujném poskoku,
vlas jich poletá, jich oči blýští,
a šat slední klesá od boku.
Po trupech, jež rozestlány různo
sklenné oči vytřešťují hrůzno,
v prsou, skráních rány hlubé jeví,
míhají se bílé nohy děví.
Z víru toho nízký, zavalitý
před Mojžíšem Kain se vynořil,
jeho zrak, co z pochvy vydobytý
meč se zableskl, ret hovořil:


倚岸依依一两株
溪风吹影暮烟疏
青条拂水长如线
钓叟折来穿白鱼


Seht, ein Schmetterling als Bote
Zieht einher in Frühlingstracht,
Meldet uns, daß alles Todte
Nun zum Leben auferwacht.
Nur die Veilchen schüchtern wagen
Aufzuschau'n zum Sonnenschein;
Ist es doch, als ob sie fragen:
»Sollt' es denn schon Frühling sein?«


V tvář kněží vrhnuv bídnou mzdu své zrady,
děl Jidáš: „Hřešil jsem, živ nechci býti.
Jen hnus a bolest duše moje cítí,
mé nitro pelech, hostí pouze hady.


Bald locken mich schwarze, bald feurige Kohlen,
Bald ziehn mich die Blonden, bald reizt mich die Brust;
Die Tänzerin scheint mir geschickter zur Lust,
Ich weis auch bey Lahmen mein Glücke zu holen.
Klug, thöricht, frey, furchtsam, starck, lang oder klein,
Sie seyn, wie sie wollen, ich finde mich drein.


I podivil se divu Car hrozný,
Všickni bojaré polekali se,
A dobrý mládec mluvil dále:
„Ach, bídu nebylo přelomiti!
Já vozy v doubravě zastupoval,
Já bohaté kupce zaskakoval,
Bral zlato, stříbro, všecko zboží,
A živé jsem hlavy nikomu nebral.
Ty rozsuď, má naděje, velký Care,
A ne po hněvu, – po milosti;
Miloť dobrému Caru, slunci jasnému
I chudoby temný život osvěcovati.“


Se em meio de altas coisas, em que trazes
Por serviço do trono o teu cuidado;
Se de importantes prosas rodeado,
De humildes versos algum caso fazes;


Svět vyhaslý jest. A přec v něm
cos magického zbylo,
jež nechtíc mluví k duši všem,
snů pásmo z čehož se lilo.


Zda žití mé, jak na šedivém plátně,
se rychle celé myslí mihne matně,
než přijde mír a vzejde světlo spasné?
– Vím jen, že tiše světélko to zhasne.


Když Skutečnost jsme navždy opustili,
když hmotného víc v sobě nemáme,
než už ty nejjemnější světla essence –
tak staly se už těly-astraly,
kterými luna sněžná prosvítá:
Tu stanout v polovici cesty nesmíme,
jež vede v Ideálu tajuplnou Říš!


Je krásnější než dřív – jsi, dítě, šťastné?
Tak zdokonalit láska můž' jen z nitra –
oh, jak má síla poznáním tím hasne.


花残院静昼阴长
困思瞢腾下绣床
肯信村中蓬鬓女
夜灯辛苦织机忙


Wendet euch ans Poetengelichter
Mit Zwangsdekreten jetzt und später,
Ich bin ein bürgerlicher Dichter
Und kein Dekreter.


Denn, wer die Form gelernt hat zu besiegen,
Dem wird ihr Zauber gern zu Willen stehen;
Wer einmal nur den Leu'n ins Aug' gesehen,
Dem wird er willig sich zu Füßen schmiegen.


Como ayer, no has de esperar a nadie,
viejo caminante del desierto.
Mirarás el espejismo de tu propio laberinto
y nadie, en la dudosa noche,
ni siquiera el viento dispersará
el polvo que en tus ojos ya reposa.
Lejos están los valles, lejos los ríos
que una vez guiaron tu llegada.
No habrá ruidos ni sombras
en los prados de la noche.
Sólo tú, entre las rocas,
una puerta buscarás para salvarte,
y nada encontrarás en el vacío
que a tus ojos ofrecerá el cielo.
Volverás como vuelven
las aves a posar su vuelo en las orillas.
Sentirás el aire descompuesto
que inunda las ciudades.
Querrás encontrar lo que soñabas
mas nadie oirá tu llanto peregrino,
ni la voz que derramando vas por el camino.
Tan profundas son las noches en tus sueños,
tan profundas son las noches en tus ojos,
tan inmenso es el camino,
que con dolor te falta recorrer.
No me busques, extraño caminante,
pues nada ofrecerte podría si me encuentras.
Ciegos están mis ojos, ciega mi memoria.
Yo, como tú, busqué una piedra para cobijar mi soledad;
nadie en esta tierra abrió sus brazos para estrechar
mi corazón, mi viejo corazón desconocido.
Mas veo que tercamente sigues,
rodando en el silencio tu palabra;
cruzando parques y jardines y ríos
que sólo tú, caminante, miras,
como yo miro aquella indescifrable nube,
que pesadamente arrastra el viento,
sin saber dónde abandonarla.
Se incendiará la noche una vez más,
con el reflejo que de tus lágrimas,
te dará la desventurada,
aurora que no verás pasar,
cuando tú pases como Angel solitario.
El sudor que de tus sienes
verterás en el desierto,
humedecerán tal vez,
las palabras que entre dunas,
vas sembrando sin saber,
el destino que a cada una de ellas les espera.
Tan estrechos son estos caminos,
tan amplia tu palabra,
raro caminante,
que en la bruma del tiempo no te pierdes.
Todo el que mira tu silencio,
mira también los pasos que das en el desierto.
Qué podría darte yo,
amigo de la noche,
hoy cuando te acercas a mi lado.
Nada conservé en este viaje,
tan solitario como el tuyo.
Sólo podré heredarte mi palabra,
mas no sé que podrás hacer con ella,
si cobijar no podrán jamás,
tu silencio y tu dolor.


Das Leben ist ein Meer voll wilder Klippen,
Mit Fischblut gilt es glatt sich durchzuwinden,
Niemals sein Herz zu tragen auf den Lippen,
Niemals an andrer Glück sein Herz zu binden.


Seine schwarze, blutbefleckte Hände
Dünken dem Erobrer göttlichschön –
Schwache morden scheint ihm keine Sünde,
Und er jauchzt auf seine Trümmer hin.


Er ſcheint das Tau zu ſchlagen,
Sein Schiff verdeckt die Düne,
Doch ſieht den Maſt man ragen, —
Ein dürrer Fichtenhüne;
Von ſeines Toppes Kunkel
Die Seile ſtramm wie Aeſte,
Der Maſtkorb, rauh und dunkel,
Gleicht einem Weihenneſte! —


Tak tebe jindy srdce milovalo! –
Tou plnou vášní nejjařejší přání,
a celou duší, celým životem,
kde obraznost v čarovném kolotání
největší účel vidí v žití svém;
největší láskou, nejprvnější v žití,
na kterou naděje svým světlem svítí,
by srdce onu svatou cestu znalo –
tak tebe jindy – žel těch drahých časů –
tak tebe jindy srdce milovalo. –


Zpíval stále, přežalostně,
až když v zenit vstoupla luna,
až mu hořem, lásky hořem,
zvučná pukla srdce struna.


Hogy játszottak? ne is kérdezzétek!
Vétek volt ma őket nézni, vétek.
Ily kontárkodás mégis gyalázat;
Csaknem megszalasztották a házat.
Semmi tűz egyben sem, semmi lélek!
Mint fajankók, úgy álltak s beszéltek.
A darab is rosz, silány végképen,
Untató a legnagyobb mértékben.
Ásitottam, hányat és minőket!
S oly sötét volt, tán világ sem égett.


角莹纤琼鳞粲金
拥珠闲卧紫渊深
时来天地云雷举
起作人间救旱霖


Die Monde, die Jahre verstrichen im Flug,
Schon rührten den Gipfel die Wolken im Zug,
Da vermaß sich ihr Herz, und sie jubelten laut:
»Nun steht's! Und wer stürzt, was wir haben gebaut?


Du nennest immer deinen Namen;
Dein Ausruf handelt nur von dir.
In dieser Sorgfalt scheinst du mir
Beredten Männern nachzuahmen;
Gleichst du dem großen Balbus nicht,
Der immer von sich selber spricht?


雨旸时若赖君侯
万室欢呼庆有秋
不论高原并下隰
民间稌黍一时收


Ifja, véne mint egy szenthez járula,
S a ki lelki vigaszért eseng vala,
Megtalálta nála szíve vigaszát,
A szegény, a dús, vezérlő angyalát.


Ta učila mne Boha znát,
jak vaše učí modlit vás,
s ní do chrámu jsem chodila,
ať letní byl, ať zimní čas.


e 'l Re, che pende in dura croce esangue,
a la sua gloria ed al mio scampo intendi,
perché la sua pietate è nostro merto.


Éljen a magyar szabadság,
Éljen a magyar vitéz,
Aki e dicső hazáért
Életét áldozni kész!
Adja Isten, hogy Hunyadvár
Gyászoló gránitfokán
Törje csontját a magyarvért
Lesve szomjazó kaján.


Do kaple tu vstoupil žid,
k tělu hrdiny se blíží,
v duši svoji toto šepce,
jak se v svoje dumy hříží.


Beszédiből kisugárzó
Csillagi egy elmének,
Melybe Kálmán tanítási
Sok tudományt öntének;
Úgy felkapták ezt a szűzet,
Hogy, szintén mint atyjának,
Oly híre járt szájról-szájra
A szép Mester-Lórának.


Z kolébky ty samé oči
Ke mně hleděly,
Jakoby, co se mi zdálo,
Byly věděly.


Sie gehn, und entweihen
Deinen heiligen Staub;
Denn Dich, zu dein sich keiner erhob,
Feinden die Ehreverschwender durch Vergleichungen an.


Und so reinigte vom Aussatz
seine holde Heimaterde,
ward ein Retter seines Volkes –
und ward Prior, und ward Bischof,


Ein Vaterland ertönte, das nicht ihnen,
Nicht ihm ein Vaterland je war.
Ah! Dir ein Kleid und Brod und Wasser zu verdienen
Und goldne Dose gar


Tož Boha lásky, jenž jest vznik i konec
té lidské, nekonečné epopeje,
kde rozum, uštvaný se staví honec,
v dál pokročil, jež červánkem se skvěje.


Oh kedves violám, hogy kezdjem el szómat,
Hozzád én édesem, méltó panaszimat,
Miképpen terjesszem elődbe kínomat,
Hogy meg ne bántsalak, s értsed fájdalmimat.


Glaube, Mädchen, an die Erde,
Weil sie voller Liebe ist,
Sind wir doch aus ihr geboren,
Wie die Blumen aus dem Beete.
Schlechtes Kind, das seiner Mutter
Wunderreichen Schoß vergißt.


Duerme el feliz pastor con sus ganados,
paran las aves su canoro acento,
y de la noche el manto soñoliento
al hombre da descanso en sus cuidados


 Wer wuͤßte je das Leben recht zu faſſen,
Wer hat die Haͤlfte nicht davon verloren
Im Traum, im Fieber, im Geſpraͤch mit Thoren,
In Liebesqual, im leeren Zeitverpraſſen?


Sahst du den schönen Sebastian auch in der linken Kapelle?
Unter den Heiligen ist dieser, der nackte, beliebt.


Zu dem wilden Hager spricht:
»Nimm die Nadeln und verricht,


Mně také vzpomínek třeba,
ať hruď se mi rozděsí
tím žárem bolestným, vulkanickým
jak sopečné otřesy!


Ein mächtiges Heer von fremder Geburt
Bedeckte mit Schiffen den bebenden Strom;
Da strahlte der Tag auf helles Geschmeid',
Da rauschten die Fahnen zur Luft.


So hat das Göttliche des Menschen keine Rechte,
Dem Rechte sich zu nahn? ihm gläubig zu vertraun?
Ist, was uns himmlisch dünkt, von irdischem Geschlechte?
Sind wir der Not, sind wir des Zufalls Knechte?
Ach! immer dunkler wälzt das Graun
Herauf die schwarzen Mitternächte,
Die unsern heil'gen Stern, den Thron
Des Rechtes, zu verschlingen drohn.
Allein dies Graun, dies Widerstreben,
Dem Zufall sich dahinzugeben,
Erschüttert deinen Geist, wenn dich ein Mißklang irrt,
Um dein Gemüt empor zu einem Gott zu heben,
Der einst das Recht versöhnen wird.


Er träumt von künft'ger Frühlingszeit,
Von Grün und Quellenrauschen,
Wo er im neuen Blütenkleid
Zu Gottes Lob wird rauschen.


A kdo nechceš pilně o to dbáti,
Žádné na to péče naložit,
Chtě jen plodit a se nesnažit,
Božího se máš co hněvu báti!


Kein Menschenwort dringt in den kleinen Garten,
Der Wein ist alt, das Mädel rund und jung,
Drei Stunden muß ich auf den Zug noch warten –
Greif zu – vergiß das dumme: »unk, unk, unk.«


تَجَلَّت مَعاني الطَّعنِ مِن قَدِّكَ اللَّدنِ
فَجَاءوكَ لا يَرجونَ شَيئاً سِوى الأَمنِ
ونَادى لِسانٌ مِن فمِ القَوسِ جَهرَةً
أنا بابُ قَوسِ النَّصرِ فادخُل بلا إِذنِ
وحَقِّ الذي فوقَ السَّمواتِ عَرشُهُ
ويَعلَمُ من قَلبِ المُكَتِّمِ ما يَعني
إذا اختارَكَ التاريخُ إِبناً مُخَلَّداً
فقد عَرَفَ التَّاريخُ ما اختارَ مِن إِبنِ
وَشَتَّى بَنو التَّاريخِ أما كَمِثلِهِ
فما أًَبصَرت عَيني ولا سَمِعَت أُذُني
له طَلعَةٌ يُحيى النفوسَ بَهاؤُها
وتَجلو عَنِ المَحزونِ ما بِهِ من حُزنِ
إذا المُزنُ تَهمي مَرَّةً بَعدَ مَرَّةٍ
فَراحَتُهُ أهمى دَواماً منَ المُزنِ
مَزاياهُ فينا كالنُّجومِ تَلألأت
إذا عُقِدَت أَغنَت عنِ التَّاجِ في الحُسنِ
ولو كنتُ أَدري أن شِعري يَعُدُّها
لأَفنَيتُ شِعري في مَديحِه لَكِنِّي
أَليفُ العُلا يَهتَزُّ لِلمَدحِ عِطفُهُ
كما حَرَّكَت أَيدي الصَّبَا قامة الغُصنِ
يُنيرُ دَياجِيرَ المَشاكِلِ فِكرُهُ
ويَأتي بِفَضلِ القَولِ جَزماً بلا ظَنِّ
فَصاحةُ نُطقٍ في بلاغَةِ حُجَّةٍ
إذا ما جَرى ذِكرٌ عَنِ الشِّعرِ والفَنِّ
اَصوغُ بَديعَ القَولِ عندَ نُعوتِهِ
لِكى يَاتِيا كالوَردِ والخَدِّ في اللَّونِ
وأَعدو لِكَى أُلقِي بَديعَ رَوائِعي
فأرجِعُ لَمَّا تَلتَقي العَينُ بِالعَينِ
فما الضَّيغَمُ الجاثي توَقَّدَ نَظرَةً
بِأروَعِ مِنهُ حِينَ يَبسِمُ عَن سِنِّ
إذا الأَطلسُ العاتي تَشامَخَ قَرنُهُ
دُهوراً فقد أحنى له شامخَ القَرنِ
لَكَم مِن دِمَاءٍ رامَها السَّفكُ والرَّدَى
ولَكِنَّهَا مَرَّت بِفَضلِكَ في أَمنِ
ولولاكَ ما أَبقى الفَريقانِ بَعضَهُم
كَثيرُهُمُ لا عَن قَلِيلِهُمُ يُغني
فكَم مِن جِبالٍ دُونَهُ عَزَّ نَيلُها
وفاضَت دِماءٌ في السُّهولِ وفي الحَزنِ
وذلك لَمَّا أَن خَلَت مِن نَظيرِهِ
وهذي هُداةُ الرَّأيِ تَفهَمُ ما أَغني
إذا حَسُنَت مِن باطِنِ المَرءِ نِيَّةٌ
أَعَانَهُ رَبُّ العَونِ في كُلِّ ماشَانِ
وأوفَرُ مَن في الأرضِ جَهلاً مُحاوِلٌ
لِيُظهِرَ ما لَم يُظهِرِ اللهُ في الكَونِ
لَكَم غَايةٍ لِلنَّصرِ يُسكِرُ خَمرُها
ولا مِثلُ هذا النَّصرِ يَخطُرُ في ذِهنِ
ركِبتَ على الأَيَّامِ فَالو عِنانَها
كما شِئتَ واطلُب تُرضَ في غَمضَةِ الجَفنِ
فدُم لِلعِدى تُرديهِمُ منكَ نَظرَةٌ
كما أردَتِ المَقتولَ بادِرةُ الطَّعنِ
ودُم سَنَداً لي إنَّ قُربَك مُنيَتي
وإنِّي إذا ما كُنتَ لي سَنَداً إشنِّي
ظَنَنتُ بكَ الظَّنَّ الجميلَ ولم تَزَل
أَياديكَ لي من فَوقِ ظَنِّي بِلا مَنِّ
وقد كُنتَ لي لما فَقَدتُ شَجاعَتِي
وأَظلمتِ الدُّنيا المُضيئَةُ في عَيني
فلن أنسَها قَيدَ الحياةِ وإِنَّنا
لَنَذكُرها إن شاء رَبِّىَ في عَدنِ
كَفانِىَ فَخراً في البَرِيَّةِ أَنني
أنا شاعرُ الباشا التُّهَامي فَهَنِّئني


Čisté, bílé, hladké svítí
čelo pod loktuší. –
Se sestrami Rita na pout
s rozkvetlou jde duší.


Non stette molto a uscir fuor de la porta
l'incantator, ch'udì 'l suono e la voce.
L'alato corridor per l'aria il porta
contra costei, che sembra uomo feroce.
La donna da principio si conforta,
che vede che colui poco le nuoce:
non porta lancia né spada né mazza,
ch'a forar l'abbia o romper la corazza.


Schönste/ wil sie mit spatzieren
In den Garten vor das Haus/
Ich wil bey den Händen führen
Sie hinein und wider raus/
Da sich die Natur bemühet
und die schöne Rose blühet.


Dort drückt dein Antlitz, denkender Br[eitinger]
Dem Cherub ähnlich Eifer für Wahrheit aus,
Dort lächelt meines B[odmers] Auge
Mir mit belohnendem Blick entgegen.


de le bisogne sue l'ingegno umano
al Padre eterno con la mente pura,
che veste i gigli e degli augelli ha cura,
porrebbe lieto ogni pensiero in mano.


Wohl, David, Wohl! Wi herrlich ist dein Rokk?
Wi gläntzet nun aus Gott ein Königsschmukk?
Bezeptert dich des Zepters Gold,
Vor Gott und Menschen wahre hold?
Nun harffe Gotteslob mit Engelsüssen Psalmen!
Tantz, David, tantz in Abgrund Götz und Pfaff!
Es folgt dein Königreich mit heilgen Sigespsalmen,
Weil es erlöst vom Vicechristschem Aff!
Dein Kluger Sohn wird deinen thron erst blümen,
Das alle Welt erwachet, Gott zurühmen.


Her/ her/ all jnstrumenten/
So seind in gantzer welt/
All Fugen/ vnd Concenten
So vil die music zehlt:
Her/ her/ all menschen stimmen/
Laßt immer/ immer gan/
Mans nie doch wird erklimmen/
Waß Gott gebühren kan.


— VIRTUOUS youth!
Thank Heaven, I knew thee not! I ne'er shall feel
The keen regret thy drooping friends sustain;
Yet will I drop the sympathizing tear,
And this due tribute to thy memory bring;
Not that thy noble birth provokes my song,
Or claims such offering from the Muses shrine;
But that thy spotless undissembling heart,
Thy unaffected manners, all unstain'd
With pride of power, and insolence of wealth;
Thy probity, benevolence, and truth,
(Best inmates of man's soul!) for ever lost,
Cropt like fair flowers in Life's meridian bloom,
Fade undistinguish'd in the silent grave.


紫丝浮半滑
波上老秋风
忆共香菰荐
吴江叶艇中


em minha boca seca de querer-te,
de desejar-te tanto e sem alarde,
fome que não sofria padecer-te
assim pasto de tantos, e eu covarde


Was Abraham im Glauben vorgesehn,
Und Isaac sprach, wil Israeln anwehn.
Sein Joseph, den er schmertzlich klagt,
Wird als Egyptens Herr gesagt!
Er siht und siht den hauf, mit dem er abzuhohlen!
Das leid wird freud! Sein Geist ist recht erwekkt!
Nun wil er der Natur den leichnam fröhlich zohlen,
Wann er umhalst, der ihm so lang lang verstekkt.
Er eilt und eilt zum Josephs holdempfangen!
Des höchsten werk wil safft und krafft erlangen.


Gleich wie der Vmbhang Arbeit vol/
Gestrickt/ gestickt/ geweben wol/
So soll der Leib seyn wunder schon/
Der soll bedecken Gottes Sohn.


Ihn der gebebt in keiner Schlacht,
Den nichts noch hatt' erschreckt,
Was hat ihn denn um Mitternacht
Aus seinem Schlaf geweckt?


S még egy okom volt, hogy a földi lét
Küszöbén - halandó pályánk indóháza
Körül - ragadjam meg hősöm fülét:
Nehogy az olvasó nagy-fel csigázza
Kiváncsiságát, s főrangú szülét
Várjon, ha egykor a titok külmáza
Lepattan. - Oh ne, nyájas olvasó!
Nem drágakő biz e, csak békasó.


مَن مُبلِغُ الصِدّيقِ قَولاً كَأَنَّهُ
إِذا قُصَّ بَينَ المُسلِمينَ المَبارِدُ
أَتَرضى بِأَنّا لَم تَجِفَّ دِماؤُنا
وَهَذا عَروسٌ بِاليَمامَةِ خالِدُ
يَبيتُ يُناغي عِرسَهُ وَيَضُمُّها
وَهامٌ لَنا مَطروحَةً وَسَواعِدُ
إِذا نَحنُ جِئنا صَدَّ عَنّا بِوَجهِهِ
وَتُلقى لِأَعمامِ العَروسِ الوَسائِدُ
وَما كانَ في صِهرِ اليَماميَّ رَغبَةٌ
وَلَو لَم يُصِب إِلّا مِنَ الناسِ واحِدُ
فَكَيفَ بِأَلفٍ قَد أُصيبوا كَأَنَّما
دِمائُهُمُ بَينَ السُيوفِ المَجاسِدُ
فَإِن تَرضَ هَذا فَالرِضا ما رَضيتَهُ
وَإِلّا فَغَيِّر إِنَّ أَمرَكَ راشِدُ


Tak nikdy jsem tě neviděl
všech prosté vln a bouřných trudů,
však vím, až znikne žití žel,
že též tak klidně spáti budu!


Das bunte Traumbild deiner Phantasie,
Ich will ihm Fleisch und Blut und Leben leihn,
Nur stammle einmal: Mutter, ich bin dein!
Und wirf dich betend vor mir auf dein Knie!«


Глаза скосив на ус кудрявый,
Гусар с улыбкой величавой
На палец завитки мотал;
Мудрец с обритой бородою,
Качая тихо головою,
Со вздохом усачу сказал:
«Гусар! всё тленно под луною-,
Как волны следом за волною,
Проходят царства и векСкажи, где стены Вавилона?
Где драмы тощие Клеона?
Умчала всё времен рекЗа уши ус твой закрученный,
Вином и ромом окропленный,
Гордится юной красотой,
Не знает бритвы; выписною
Он вечно лоснится сурьмою,
Гасправлен гребнем и рукоЧтобы не смять уса лихого,
Ты к ночи одою Хвостова
Его тихонько обвернешь,
В подушку носом лечь не смеешь,
И в крепком сне его лелеешь,
И утром вновь его завьешНа долгих ужинах веселых,
В кругу гусаров поседелых
И черноусых удальцов,
Веселый гость, любовник пылкий,
За чье здоровье бьешь бутылки?
Коня красавиц и усоСраженья страшный час настанет,
В ряды ядро со треском грянет;
А ты, над ухарским седлом,
Рассудка, памяти не тратишь:
Сперва кудрявый ус ухватишь,
А саблю верную потоОкованный волшебной силон,
Наедине с красоткой милой
Ты маешься — одной рукой,
В восторгах неги сладострастной,
Блуждаешь по груди прекрасной,
А грозный ус крутишь другоГордись, гусар! Но помни вечно,
Что всё на свете скоротечно —
Летят губительны часы,
Румяны щеки пожелтеют,
И черны кудри поседеют,
И старость выщиплет усы»


天雨之润禾
倾盆不如细
侈口相开陈
知应匪求济


y dejas caer los párpados


Ich singe tauben ohren/
Dein schönes antlitz kennt mich nicht/
Hab ich der freundschafft süsses licht/
Mein bestes kleinod gantz verlohren?
Wird denn mein tag zu düstrer nacht?
Soll ich mich lebendig begraben?
Und deiner augen schöne pracht/
So vormahls sonne war/ itzt zu cometen haben?


Mně důležitou vazba knihy knih,
u moudrosti dbám, zdali budí smích.


Ils extravaguent, c'est charmant ;
Ils sont des bouquets dans nos rues,
Des arbustes d'appartement.
Ils extravaguent, c'est charmant.
D'un tas de plantes d'agrément
Ces corbeilles se sont accrues.
Ils extravaguent, c'est charmant,
Ils sont des bouquets dans nos rues.


Spadnul mně do bláta
s růže květ –
co řeknou družičky,
celý svět?
Ach, co si počíti?
Skryju se pod kvítí
do země hluboko
sáhů pět.


Wieder in verschlungnen Gängen
Hab ich träumend mich verloren,
Und die Vögel in den Büschen
Spotten des verliebten Toren.


„Vichřice, vichry,
mračice, mraky!
Obracím já vás
na hory, skály,
na pouště v dáli,
na kterých neorá
a k Bohu nevolá,
neseje žádný.
Tam sobě hrejte,
Tam přebývejte!
Kriste elejson!“


Die schönsten Frauchen schleichen dort
Am stillen Schornsteinplatze;
Wie sie miauen fort und fort:
Er liebt nicht eine Katze!
Lieb', Freundschaft, Schönheit prallen ab
Von seiner Brust, der kalten;
Sein Inn'res ist ein weites Grab,
Drinn spucken nur die Alten.


Ein Himmel ohne Sonn,
Ein Garten ohne Bronn,
Ein Baum ohne Frucht,
Ein Mägdlein ohne Zucht,
Ein Süpplein ohne Brocken,
Ein Thurm ohne Glocken,
Ein Soldat ohne Gewehr,
Sind alle nicht weit her.


Krásná žena příliš milující
na slona si také potrpí,
může jemu kdy chce, co chce říci
a on čerta místo pravdy ví.
Chvíli hrdlička se rdí,
o chobot pak zavadí
a náš slon bez kuráže,
co chce, ona dokáže.
Dudli dou, dudli dou
slony ženy milujou.
Honem!
Za pět minut je hrdina slonem.


Lern, Mägdlein, lern,
So hast du Glück und Stern;
Lerne bei dem Spinnen fort
Gottes Furcht und Gotteswort.


This day resolv'd I dare to plight my vow,
This day, long since the feast of love decreed,
Embolden'd will I speak my flame, nor thou
Refuse to hear how sore my heart does bleed. "


Kiki maga kedvén járván csak azt ohajtja,
És az maga szíve sebit kiki jajgatja,
Noha szörnyű sebeidet minden jól látja,
Ha szán is, de azokat nem orvosolhatja.


Wird heuer, wie die Sage geht:
Ein Hirt und Schafstall werden?
Sag' oder ist der Herr Prophet
Das einz'ge Schaf auf Erden?


O Geliebte, dieses Auge, diese jugendfrischen Wangen,
Laß sie nicht an jener Heilgen, laß an mir sie glühend hangen!
Denn ich fühl es, daß die Gottheit nicht zur Andacht Dich erschuf,
Daß der Feuerdienst der Liebe, schönes Mädchen, Dein Beruf.


Kol mé hlavy budou tyto
Jako dědicové stát,
A ten motýl, na ni sedna,
Zlatý pel mých snů z ní ssát.


Ich sehne mich nach Gewitternacht,
Nach Sturm und Regen und Donnerschlag!
Nach einer tüchtigen Freiheitsschlacht
Und einem entscheidenden Völkertag!


Horcht! Unser Blut ist's, das leidet,
Wann unsere Seele entflohn ist,
Wie so fremd und seltsam sein Ton ist,
Der bald im Schweigen verscheidet.


„Drahý mistře, nelaj proto!“


Der Herr ist nah und stets bereit
Eim jeden, der ihn ehret,
Und wer nur ernstlich zu ihm schreit,
Der wird gewiß erhöret.
Gott weiß wohl, wer ihm günstig sei,
Und deme steht er dann auch bei,
Wann ihn die Angst nun treibet.


Žádáš býti s rodinou svou v lepším stavu?
Chraň se míti vždycky pod víchem svou hlavu!


Tma byla už a sladká dřímota
nad Piou skláněla se – náhle zvuk
tak strašlivý však zazněl chodbami,
že Pia střásla ji a s výkřikem
že vyskočila... Napínala sluch
a oči vytřeštěné hledaly
v tmě neznámého cos a hrozného,
a vlasy ježily se na hlavě...


Ó, dvě duše mladé, nezkažené,
když se nade všechno milují!
Ó, dvě skráně bílé, ovlněné,
když se jedna k druhé schylují!
To jsou tajně šumící dva rýmy
z písně jdoucí rety andělskými.


Eilt dann zur Hütten (da kein Laster thronet,
Die Ruh und Wollust unsichtbar bewohnet)
Weil seine Doris, die nur Liebreitz schminket,
Ihm freundlich winket.


„Tu trochu radosti mi nepřejete ani?“– –
„Ne, dítě, přeju ti, však zlý je letos rok.“
„Ach, stále kázání! Já chci. Vždyť já jsem paní!“
A hostí plný dům, a hudba šum a skok.


Quel pur travail de fins éclairs consume


Die kleine Lerche sah den blauen Himmel an,
Und schwebte, singend, hin und wieder,
Und ließ auf ihrer Flur sich langsam, singend, nieder;
Ach! aber plötzlich schoß, mit schlagendem Gefieder,
Aus seinem Busch hervor ein Sperber, ein Tyrann;
Und, grausam sie verzehrend, sprach er: Hören
Konnt' ich sie länger nicht; ich mußte sie verzehren,
Weil ich, wie sie, nicht singen kann!


A mi Matyink, könnyen lehet elgondolni, hogy anyja
Háza felé képpel sem fordult; búgva-morogva
Elment földetlen földig; s elvitte magával
A bosszúállás lelkének is ördögi mérgét.
Hogy dühe céljához juthasson, pénzkuporásra
Adta magát; jócskán keresett is, hol napi számmal,
Hol szolgálattal, s néhány nyelvekbe eléggé
Jártas lett, mert sok nagy városokat bebarangólt;
S annyira-mennyire sok mesterségnek kitanúlta
A csínnyát-bínnyát. Bízván hát mind az eszéhez,
Mind erszénnyéhez; hogy Döbrögi meg ne csalódna,
Úgymond, már egyszer vele számot kellene vetni.
Képe azóta nagyonn elváltoza néki; azomba
Döbrögi házánál elenyészett híre nevével.
Bátran elmegy hát a nyílt udvar kapujáig,
Amellynek küszöbén nem igen kedvére hasalt vólt.
Látja, hogy a füstös nagy ház hellyére azólta
Pompásabb palotát újabb ízléssel emeltek,
A fala fel van már építve, de a fedeléhez
Még faragatlan fák vagynak halmozva rakásra.
Meg lesz már, így szólt Matyi, meg lesz Döbrögi verve.
Elfordúl onnan, veszen egy félkézi szekercét,
Zsebbeli ölmérőt s plajbászt egy irhakötővel;
És egy vándorló olasz ács-formába jelen meg.
Eljutván a nagy kastélyhoz, mint ahoz értő,
A falnak szélét-hosszát mérkéli szemével;
Onnan vizsgáló képpel megyen a farakáshoz;
Olykor fel-felnéz, a fákat megmosolyogja,
S csóválgatja fejét. Meglátja az úr is az embert,
Arrafelé sétál; mit akar? megkérdezi. Semmit,
Úgymond, Méltóságos uram! csak ezen vala útam,
Meg sem is állhatnám, hogy az ilyent meg ne tekintsem,
Mert mesterségem; látom, hogy akárki csinálta,
A palotában a kőmíves munka királyi,
Bár csak már fedelét láthattam vólna; reménylem,
E díbdáb fákkal nem akarja az úr bekeverni.
Mondja az úr: Ezeket bizony én vágattam az erdőn,
Csak hozzá vetvén. - Jók, jók, úgymond Matyi, apróbb
Házaknak, de nem illy nagy kastélynak; Róma felé kell
Forgani, hogy pompás fedelet láthasson az ember.
Én, nagyságos uram! láttam, s dólgoztam is egy-két
Hercegi munkákat: de bizonnyal mondom, ezekből
Nem képes takaros mívet készítni. - Kirántja
Mérőjét, mérkéli. - Be kár, hogy öt ujjnyi hibázik;
Ám de hisz’ e’ nem az én dolgom, senkit se gyalázok,
Se magam ok nélkűl más munkájába nem ártom,
Menni akar; de az úr megtartóztatja. - Barátom!
Még nekem, úgymond, nincs egy áccsal is alkum, az úr hát
Járt az olasz földön? - tessék béjönni! - Ebédje
Volt-é már ma? Ha a munkám fog tetszeni, nem fog
Nállam az országban nemesebb gazdára találni,
Elmosolyodja magát Matyi és dícséri az úrnak
Építésbeli ízlését, sajnálja, ha itten
Tán alkalmatosabb fákat nem lelni ezeknél.
Óh! mond Döbrögi, nincs a földönn oly jeles erdő,
Mely az övénél jobb s gyönyörűbb fát tudna nevelni.
Látni szeretné azt Matyi - Döbrögi pontba parancsol
Egy hintóba fogatni. - Szakács tálaljon azonba!
Míg bémennének, Matyi mondja, hogy arra való fák
Hogyha találtatnak, jó vólna talám kijegyezni,
Sőt tám egyúttal vágatni is. - Egybe az ispánt
Szóllítsák! - Kétszáz fejszést rendeljen az erdő
Sarkához. - Készen az ebéd; jól laknak; a hintó
Ott terem. - Egy pillantat alatt kinn vagynak az erdőn.
A fejszések is ott vagynak már. - Járja az úrral
A roppant tölgyest Matyi, és vágatja, ha szép fát
Sejt meg. - Már minden munkást elrendele széjjel;
Kedve szerént: nem tud még egy szál fára találni.
Beljebb mennek hát, - vizsgálódnak. Matyi egyszer
Mondja, hogy ő már lelt. Egy sűrű völgybe lecsalja. -
Illyen lenne derék, hahogy ölnyi kerűlete vólna.
Döbrögi mellé áll s által próbálja ölelni.
Akkor megkapván Matyi túlnan két keze szárát,
Egy gúzzsal, mellyet csak azért font, hogy öszveszorítja.
Nem vagyok én, uram, ács, hanem a Lúdas Matyi - úgymond,
Kit kend megcsapatott, és elrablotta libáit,
S háromszor fogadá, hogy visszapüfölgeti kenden.
E’ most hát első. - Vág egy jó tölgyfa husángot,
S azzal tarkótól talpig meghányja keményen.
Döbrögi hasztalanúl hánykódott, mert famohával
A száját jól bétömködte; azomba az erdő
Rengett a sűrű kopogástól, s a rohanó fák
Vad morgásaitól. - Mátyás az urat megagyalván
És a lúd árát a zsebjeiből kikeresvén,
Törli szemét, száját, és a sűrűbe elillant.
Már a fejszések, nem lévén munka, pihentek.
Már jobbára ledöntve hevert a címeres erdő
Legszebb része; menő félen már a nap: az ember
Bárha dologtalan is, de az ácsorgást is elúnja:
Mégsem jő sem az úr, sem az ács. Végtére az ispán
Nem veszi a dolgot tréfának, hoppogat; erre
Hoppot mond itt, ott, meg amott a rengeteg erdő.
Hallgatnak; de csak a baglyok huholási szakasztják
Félbe az alkonyodást követő vadon estveli csendet. -
Már most mindnyájan kurjantnak; a hangok özönje
Zengeti a zordont; beljebb, beljebb morog, amíg
Mélyen elnémul. - Figyelem van utánna, sehonnan
Egy kukk hang se felel. Most, most szeppen meg az ispán,
Széjjel rendeli a látványságot, hogy az erdőt
Hajtsák meg, mert már bajnak kell lenni akárhogy. -
Amint egynéhány hajtók a völgyet elérik,
Hallanak egy ollyan horkanást, mint mikor a kant
Megdöfik, és szívét ért sebje miatt az utólsót
Elhergette. Mi az? Megdobban az ijjedezésre
Rákapatott jobbágy; hátrál; ordítja az ispánt;
Ott terem az, s félénk népét biztatva lemégyen
Ólálkodva az aljra velek; - mit látnak? az Isten
Mentse az illyentől még a jó krími tatárt is!
Fához kötve urok, famohával szája betömve,
És a drága ruhák szét vannak rajtva feselve.
Elvágják a gúzst, és szájából kifeszítik
A mohot; a rémült ispán instálja alássan,
Hogy mi pogány gyilkos kínozta meg illyen erőssen
A nagyságos urat? Felelt hellyébe aludt vér
Ömlött Döbrögiből; sok csuklás közbe sokára
Úgy nyöghette ki, hogy Lúdas Matyi meggyilkolta. -
Egyik jobbágy a másiknak kurta gubáját
Megrántá: más a mellette valóra könyökkel
Titokban bökdöse, míg urok óbégatva könyörgött:
Ó fiaim! vigyetek szaporán, mert meghalok - úgymond.
Megfogadák ezek a jó emberek, és az ölökben
Vitték a kocsihoz, mások famohát szedegettek,
És derekának lágy fekvést puhogattak, az egyik
Szűrét tette alá, másik betakarta gubával. -
Hogy haza commogtak vele a lovak, egy banya két pint
Szappanos égett bort kent széjjel rajta; az udvar
Egy kis mákszemnyit sem aludt, minden köhenésre
Öt-hat férjfi cseléd és szintugyanannyi fejérnép
Ütköze egymáshoz; nagy vólt egyszóval a hűhó!


A nad krajem, nad nímž jsem v lkání
Svým truchlým okem zaplakal,
Teď hrabě Alfons ostrou zbraní
Zde přehrdým se vládcem stal.
On rodem mocný, velký jest,
A mnoho váží svoji česť,
Jsa hrdý tím i vědomím,
Že vyšší přátelí se s ním.
Však příkře valnou mocí svojí
Zde proti podmaněným brojí;
A každý, kdo syn té je země,
Nenávisť v jeho srdci budí,
Jejížto původ v tajné hrudi
Sám skrytě pěstí, přetajemně.
A jeho dcera spanilá,
Svou formou slíčnou angel smavý,
Však jeho pychu odstín pravý,
Ty hněvy ještě dráždila.
Zde v cizině prý musí žíti
Svým milým družkám vzdálená,
Jsouc doma čestně vážená,
Anť zde k ní zášť jen každý cítí
A v strachu k ní zří a povržením,
Že dcerou toho nepřítele,
K němuž se každý blíží s chvěním,
Ač hněvem vře přec srdce smělé.


倦雨宿南葑
穿烟起西□
栩栩乐何如
犹然漆园梦


Wann die Abendröthe
Dorf und Hain umwallt,
Und die Weidenflöte
Hell zum Reigen schallt:
Deine Lenzgefühle
Wähn' ich dann erneut,
Du, der Knabenspiele
Süsse Blumenzeit!


Entfernt Bestechung, Goldsucht, Zwang
In jeglicher Gestalt!
Zertrümmern wird, was Euch gelang,
Mißbraucht Ihr nun Gewalt.


O Flamme, die vom Himmel sank,
Entlodre hoch und weh' umher!
Umher, umher!
Entzünde jedes Herz umher
Zu heißem Dank!
Dem Geber zu unaussprechlichem Dank!


¿Qué es esa claridad que de repente
de la ermita ilumina el campanario,
y del Gévora oscuro la corriente
brillar hace en el campo solitario;
y por qué palidecen de la gente
los rostros al fulgor extraordinario
mientras sus sobresaltos y temores
revelan los ancianos labradores?
«¡Ay de nosotros, ay de nuestra tierra!»
Claman los labradores espantados.
«¿Veis los senos del ciclo ensangrentados?»
«Es anuncio de crímenes... de guerra...»
Mas confunden su voz desde la sierra
los lobos en su aullar, y los ganados
cuyos medrosos, débiles balidos
conjuran nuestros perros con aullidos.
Aparecerse veo las encinas,
agitando sus brazos al relente,
como fantasmas a la luz ardiente
que refleja en sus copas blanquecinas;
y dos tórtolas veo peregrinas,
huyendo de su cima velozmente,
que deslumbradas por la fuerte llama,
temieron el incendio de su rama.
¿Adónde van envueltos en los vientos,
cual nocturnos espíritus errantes,
ésos que con amarse están contentos
desde la cuna sin cesar amantes?
¿Quién les turba la paz ni los acentos
con que entrambos se arrullan palpitantes,
para volar, huyendo de la aurora
a la orilla del Gévora sonora?
Del fresno entre la húmeda enramada
¿van a buscar contra el incendio asilo?
Y ¿adónde encontraré yo una morada
para que pose el ánimo intranquilo?
¿Adónde irá mi alma acobardada
de esta medrosa noche en el sigilo,
contra el fantasma que sufrir no puedo
a guarecerse del horrible miedo?
Emilio, ven, contempla sin enojos
los rayos de la luz, que así me inquieta,
y mira si es la luna ese planeta
que yo distingo entre vapores rojos;
porque hace un año que fatal cometa
vieron cruzar mis espantados ojos,
y trajo al mundo universal estrago,
y tengo miedo de su nuevo amago.
Yo tengo miedo, sí, yo confundida
y en mi propia ignorancia avergonzada-
la causa del fenómeno escondida
busco, y en mi saber no encuentro nada;
pero amante del Gévora, la vida
pase a orillas del Gévora apartada,
y a temer aprendí de los pastores
del ciclo los extraños resplandores.
¿Oíste tú contar que desgarrados
como fieras allá los hombres mueren,
y no serán los golpes que los hieren
por los genios maléficos lanzados?
Y cuando están así desesperados,
¿genios no habrá que así los desesperen
sobrehumanos, celestes, infernales
de quienes esas llamas son señales?
No sé lo que será... pero recemos
por todos y por él... ¡genio querido,
ser adorado que jamás olvido
ni en los propios pesares más extremos!
¡ah! que de ese fantasma que tenemos
él hubiera mi mente defendido,
si penetrara aquí por un momento
la luz de su brillante pensamiento.
Hijo del mar, su pensamiento grave
conoce de los astros el camino,
porque el allá en el piélago marino
las noches estudió desde su nave,
y él me dijera, pues que tanto sabe,
por qué del cielo el resplandor divino
tiende esta noche el rubicundo manto
que pone el corazón tan grande espanto.
Yo, si mi mano de su mano asiera,
aun a la luz que temerosa brilla,
en esta misma noche me atreviera
del Gévora a llegar hasta la orilla;
y tal vez más allá de la ribera
la causa hallara fácil y sencilla
de ese fuego que abrasa el horizonte,
en el incendio del cercano monte...
Mas vuelve, Emilio, y mira sin recelo
si la encendida nube ya se aleja;
calma por Dios el fatigoso anhelo
del corazón que ni alentar me deja...
¿Dices que de la luz el ancho velo
por el espacio todo se refleja,
y que ya no se ve sombra ninguna...
ni los luceros, ni se ve la luna?...
¡Qué nos va a suceder! ¡qué nuevas penas
los decretos nos guardan del destino,
si ya de pesadumbres imagino
que están las almas de las gentes llenas!
Y ¿por qué no han de ser puras y buenas
esas luces, que teme el campesino,
y por qué no ha de ser de la montaña
el incendio, tal vez, de una cabaña?...
Tal vez de la cobarde fantasía,
tal vez del conturbado pensamiento
esas visiones son que el alma mía
vio fijas en el rojo firmamento;
tal vez en esta noche oscura y fría
nadie siente el espanto que yo siento
y ven los hombres, sin curarse de ellas,
las ráfagas que absorben las estrellas.
Vuelve otra vez, y mira si se apaga
o si se enciende más... si se enrojece...
y si de algún fantasma que aparece
ves ondear la cabellera vaga-
¿qué es lo que dices? ¿que el incendio crece
y que abrasar el universo amaga
tal vez ¡o niño! te confunde el miedo...
deja que mire... si mirarlo puedo...
¡Ay! es verdad, los rayos que se extienden
amenazando ahogar el vasto mundo,
los espíritus malos los encienden,
y al contemplarlos ya no me confundo;
ya con más claridad los aires hienden,
y aparece el fantasma furibundo,
y es hasta Roma donde el fuego alcanza,
y es sobre Roma donde el fuego lanza.
¡En Roma, en Roma! El fuego está en su cumbre
mira cómo la luz allí se aumenta;
allí chispea la espantosa lumbre;
allí el rojo fantasma se ensangrienta;
allí la alborotada muchedumbre
hace a la cristiandad terrible afrenta...
allí abismado en su dolor sombrío
¡huye a los mares el sagrado Pío!
Mira por qué en los cielos se encendía
con tales rayos la siniestra llama;
mira por qué es la hoguera que derrama
tan fantástica luz al medio día,
mira por qué mí corazón temía,
risueno Emilio, al cielo que se inflama,
porque esa luz en noche tan oscura
era señal de nueva desventura.
Mira con qué furor sus alas bate,
para alejarse el de la adversa suerte;
año del infortunio, del combate,
del contagio, del crimen, de la muerte:
mira por qué a su «adiós» mi pecho late
sin que un instante a serenarle acierte,
porque el postrero adiós de su agonía
envuelto en el incendio nos lo envía.
¿Quién derramó la muerte en las ciudades?
¿Cuáles rayos los pueblos consumieron?
Los pontífices santos ¿por qué huyeron
y fue la humanidad calamidades?
No fueron de los hombres las maldades,
año de destrucción, tus genios fueron;
tu espíritu, no más, fue el enemigo,
que al mundo vino a dar tanto castigo.
Tú, como el huracán de los desiertos
que arrastra a los audaces peregrinos,
has pasado dejando los caminos
con el polvo de víctimas cubiertos;
tú, ya cuando a los muros palestinos
arribaba, tal vez, con pasos ciertos,
has destruido, con tu nube insana,
de una generación la caravana.
Y ¿cómo quieres que tu adiós acoja
la gente sin pavor, cuando en su daño
hiendes la horrible cabellera roja
maligno genio del funesto año?
Cuando en tu triste despedida arroja
el ciclo fuego, y con enojo extraño
viste la noche de color sangriento,
¡cómo decirte «adiós» sin desaliento!
Huye, te dice el pueblo desgraciado,
de quien vinistes a turbar la vida,
y ¡ojalá! ¡que en tus urnas sepultado
fuera el llanto que trajo tu venida!
Los que tanto en tus horas han llorado
te vienen a cantar la despedida:
mas huye, por piedad, más velozmente
mientras te canta el corazón doliente.
Huye, y que deje de mostrar el cielo
ese color de púrpura que espanta,
y que en este dolor que nos quebranta
aurora más feliz alumbre el suelo;
¡huye, y por tanto mal, por tanto duelo,
por tanto lloro, por desgracia tanta,
como dieron al mundo tus peleas,
siempre en los siglos maldecido seas!


Jüngst berief ich meine Lieder,
Und sie flatterten herbey,
Schwebten singend auf und nieder,
Spielten, flogen hin und wieder,
Wie der Bienenschwarm im May.
Und ich sagte: Fliegt und nistet,
Singt und tändelt, wo's euch lüstet,
Lieder, geht, ich geb' euch frey.


Miezel, eine schlaue Katze,
Molly, ein begabter Hund,
Wohnhaft an demselben Platze,
Haßten sich aus Herzensgrund.


O Lovely woman, dearer of thy kind,
On whom thy fond remembrance loves to dwell,
No poet's pen can ever paint thy mind,
Nor tongue of mortal born thy praises tell.


Nice se mu klaní, v nitro své ho vítá,
V oběť líbou jemu celého se skýtá.


A ze tmy neznámý hlas ke mně vnikal:
– Co člověk? – Vášní svých to pouhý rob,
jichž poutům od věků si němě zvykal
a kterým klesá v oběť za všech dob.


Las calles estaban vacías. Tenía frío y en mi cerebro se sucedían
las escenas de «El Último Salvaje». Una película de acción, con trampa:
las cosas sólo ocurrían aparentemente. En el fondo: un valle quieto,
petrificado, a salvo del viento y de la historia. Las motos, el fuego
de las ametralladoras, los sabotajes, los 300 terroristas muertos, en realidad
estaban hechos de una sustancia más leve que los sueños. Resplandor
visto y no visto. Ojo visto y no visto. Hasta que la pantalla
volvió al blanco, y salí a la calle.


Auf des Söllers Gitter lehnte
Die betäubte Agnes sich,
Sah die blanken Speere blinken,
Sah den edlen Albrecht sinken –
Sank wie Albrecht, und erblich.


Die Rose lauscht ins liebliche Getose,
Umsungen von des Haines süßen Kehlen,
Und ihr zu Füßen weint der Ruhelose,
Der immer naht, ihr immer doch zu fehlen.


Ist das denn meine Straße?
O Bächlein, sprich, wohin?
Du hast mit deinem Rauschen
Mir ganz berauscht den Sinn.


Měkkého nepoznalo matky klína,
kolébkou byl mu tmavý v jizbě kout,
a kletbou matky smrt a otce vina –
a budoucností drsný žití proud.


Laß mich ein, du güldne Höhle,
Ewger Schönheit Sommerhaus,
Laß mich ein, eh meine Seele
Vor Verlangen fahret aus.
Laß mich ein, du stiller Himmel,
Nimm mich aus dem Weltgetümmel.


Zur Jungfrau sprach da Sigurd: »Gesegnet sei die Frist,
Da du Minnigliche mir begegnet bist!
Doch darf ich eins dich bitten, so bring' im Kruge dein
Einen kühlen Trunk mir. Dort oben quillt das Bächlein rein.«


Was vor küsse? welch umarmen?
Wann ich kan bei ihm erwarmen?
Auserwünschtes Hochzeitfest!
Das mich nur zu bald verläst!


Že horu vyvstaví, kde nyní propasť hrozí,
že vody nastaví do sloupů jako v den,
kdy zuřil Faraon a protivníků vozy
sledován středem vln šel chvatně Israel
bez chleba jistého, však za to svoboden.


Ich hätte dich manchmal hassen
Und an der Gurgel fassen
Wollen, dich, den der Ringelnatz liebt.
Weil du nicht lernst, daß es Etwasse gibt,
Die gar nichts mit sich anfangen lassen.
Oder weil du, der auch du mich liebst,
Das nicht zugibst.
Und gerade auf das Zugeben
Kommt's an im Leben.


Still, still –
's ist nur ein Traum.
's geht alles vorbei,
Was es auch sei.


Es rege sich das Drei der Kaiser-Kronen/
Das alle macht des Jesus-Reiches!
Sei recht zur Esther/ Kuhlmänninne!
Herr Jesus/ salb ihr Hertz/ nicht nur di Hande!
Dann wird dein Thron mit wahren Erben gläntzen.


سَبعينَ عاما ً مَلأتَ الكَونَ أجنِحَة ً
خَفْقَ الشَّرارِ تَلاشَتْ وهيَ تَشتَعِلُ
لا دَفَّأتْكَ ، ولا ضاءَ الظَّلامُ بِها
طارَتْ بِعُمرِكَ بَيْنا أنتَ مُنْذهِلُ
تَرنُو إلَيهِنَّ مَبهُورا ً مُعَلَّقَة ً
بِهِنَّ روحُكَ ، والأوجاعُ ، والأمَلُ
وَكُلَّما انطَفَأتْ منهُنَّ واحِدَة ٌ
أشاحَ طَرفُكَ عَنها وهوَ يَنهَمِلُ !


Oft hat mich der Freund vertheidigt,
Oft ſogar gelobt, doch nun?
Der Profeſſor iſt beeidigt
Und da hilft kein Traulich-thun.


Der weiten finstern welt liecht, hofnung, lieb und preis
wird billich er allein geachtet,
wan man die weisheit nu mit fleiß
in ihm recht als das haupt der tugenden betrachtet,
durch die er dan kan weis und klug,
der warheit liecht entdeckend, den betrug
und falschen list mit der vernunft bekriegen
und ihnen und der ruh fürbiegen;
durch sie befürdert er auch gleich
die, deren wert nicht ihre bit verneinet;
er spricht niemal (weil er ihm selbs stets gleich
durch sie): »das hät ich nicht vermeinet!«
ja, auf der weiten welt stets ungestümem meer
kan er durch sie frei von gefahren
mit seinen tugenden umfahren,
ja unverwundlich stets in aller feinden heer.


Y en el surco que abrió con el arado
en la dura epidermis de la tierra,
vuelca el tesoro que el granero encierra,
en la pingüe cosecha confiado


Dnem druhým zvěsť se městem šířila,
že Florus zavez’ dívku do dálí,
že zase prodal ji prý v otroctví,
a někteří docela tvrdili,
že hrabě Garin zabil nešťastnou.
Děl každý, co mu vnukla obraznosť,
a do hradu kdos přines’ smyšlénku
tu neblahou, a zbledl Aucasin,
a větrem letěl k Floru do města.


A szó ott tévedez, elmarad...
Fond, Ariadném, szent fonalad,
és ahová sem igen, se nem,
tán elvezet majd a szerelem.


Pía, felice, Emperatriz del Verso.


Prv než na obloze rachotili,
Prv než v povětří se křížil blesk,
Jindy modlitby tvé zastavily
Hromy, když byl slyšán všudy třesk.


6.
Ach warne mich/ wenn Noth ver-
handen/
Die mir nach Leib und Seele ziehlt/
Und mache meinen Feind zu ſchanden/
Wenn er mit falſchen Tuͤcken ſpielt.
Du weiſt/ wer mein Herodes iſt.
Der Teufel hat noch groͤßre Liſt.


„Dagmar!“ hlučí zdola, „Dagmar!“ v síle nové
výš a výš se nese bouřném ve hlaholu.


恰逢满月漾波宽
岸火苇灯望若攒
休遣榜人喧渡口
一时挠破暗生澜


Lös' auff die starke Sündenstrikk',
In welchen Ich verwirret,
Und gib mir einen gnadenblik,
Mir, der Ich sehr geirret;
Reiss' endlich meine Füss' in eil
Sehr kräfftig auß deß Todes Seil,
Daß Ich dich müge fassen,
Wen Ich die Welt sol lassen.


Marnotratník rozhazuje,
jakby zejtra umřít chtěl;
lakomec pak shromážďuje,
jakby vždy zde býti měl.


Cuando, rompiendo el aire con liviano
vuelo, se muestra el vencedor Perseo
que con el gran despojo meduseo
orna glorioso la triunfante mano


午爨来分路
青山四面围
凭诗记幽绝
千里此中归


Salió el sol, y entre armiños escondida,
soñolienta beldad con dulce saña
salteó al no bien sano pasajero.


Kdes v dáli štěká pes
tak teskně, šíleně,
a v duši moji vnes’
jen sny a vzpomínky
na trochu zeleně,
na rodnou ves,
kde štěkem huňatý
mne vítal pes.


Hmatám v pravo, hmatám v levo,
opatrně v před se ploužím,
obávám se klopýtnouti
přes světce neb svatého!


	Piangete, destri, il caso orrendo e fiero,
piangete, cantarelli, e voi, pitali,
né tenghin gli occhi asciutti gli orinali,
ché rotto è 'l pentolin del bacciliero.


Questo non serà il porco de Erimanto,
né il fier Centauro, né il leon nemeo
de la scorza del qual ti festi un manto;


Szép lobogóval, vagy anélkül
Győzünk mi mindig,
Mindnyájan győzünk szomorúan,
Minket a szívünk győzni indít.


Jitro hledí svitem růžovým
v temno kobky okna mřížovím, –
úsměv na vězňových těká rtech,
ač spí na rezavých okovech.


„Labyrintem střech a štítů,
komínů a hromosvodů,
vikýřů a tichých mansard
(kde jsem spatřil tolik snivých
poetů a tolik slyšel
vzdechů sladce umíravých,
tkaných v rozmanité znělky,
kanzóny a madrigaly,
že těch slastí vzpomínaje
ošklivím si všecky rýmy
a vzdor našim kritikářům
volím suché trocheje),
touto směsí soch a vížek
lomenic a holubářů
ubíhal jsem bez oddechu,
přeskakoval sítě ulic,
šplhal po vrcholcích stromů,
až pak v části odlehlejší
domek osamělý v sadě,
malý klénot barokový,
zdržel nohu znavenou.
S římsy plné amoretů
otevřeným dole oknem
v tichou komnatku jsem vnikl,
kde mi zjevil plápol svíce
(neb již soumrak tměl se venku)
něžný přepych v každém koutě,
lepoty a vkusu soubor,
svěží květy v lesklé váze,
ve příhrádce knihy veršů,
pagódy a dívčí trety
a pod záclon řásnou vlnou
zvoucí sladce k odpočinku
hebounkého lože sníh.


Indessen kommt des Menschen Sohn,
Der Richter, angezogen,
Er sitzt auf einem neuen Thron,
Der wie ein Regenbogen.
Ein bloßes Schwert, des Zornes Zeug,
Erscheint in seiner Linken,
Den gnadenreichen Lilienzweig
Sieht man zur Rechten blinken.


vurdun kanıma girdin itirazım var


»Der mannhaft und tapfer, wie rühmlichst bekannt,
Es wagte, zu trennen das heiligste Band,
Die treu'ste der Frauen zu kränken mit Schmach,
Hier sollt ihr es büßen im öden Gemach;


myšlénky ať mořem vede
obalená z drátu nit:
proti Bohu nic nesvede,
třebas byl obrovský lid.


Ich komme, Jesu, her zu dir
Und bringe dir mein' Andacht für
Von deinem bittern Kreutz und Leiden;
Ich habe zwar es mit gemacht,
Daß du zum Tode bist gebracht,
Doch wirstu mich darum nicht meiden,
Weil selbst dein Tod die Ursach ist,
Daß du mein Freund geworden bist.


Többet szerettem, mint sok hivalgó,
királynőket szerettem,
ha utcalány is volt vagy szobalány.


Ja, sie sind schön, die bunten Blumenstücke!
Betrügerisch für unsre Blicke,
Wird meine Hand verführt, daß sie nach einer langt,
Die wie die schönste Blum in deinem Garten prangt!
Doch schöner sind für mich die Stücke der Geschichte:
Da stirbt auf Alexanders Angesichte
Der Ehrgeiz, den der Held in seiner Brust verbarg;
Da sieht sein Auge starr, gleich halb verloschnen Kohlen,
Die um ihn stehen, an; Er, der der Welt befohlen,
Stirbt, und erobert einen Sarg.


Ni le soir calme, ni ces palmes immobiles,
Ni les astres montant comme de lentes bulles,
Rien ne me distraira de la source où se mire
Son blanc visage au vert de la fraîche ramure.


Já s úsměvem až k zemi sklonil hlavu svoji
a pravím: „Jakýs hlahol slyším dole zníti.
Snad rekové se budí?“ – Nasloucháme tiše. –
Toť píseň! píseň slavná! Nemůž’ klam to býti!
zní zdola stále silněj’, stoupá výš a výše. –
Toť chorál Táboritů! – Nasloucháme tiše...


Dies alles häufte er in goldne Pracht
Getriebner Schalen und auf Silberplatten,
Und alles duftete in kühle Nacht
Und gleißte seltsam hell aus tiefem Schatten. –
»Und nun, mein Lieb, mein Engel du, wach auf!
Du bist wie über mir des Himmels Blauen,
Und ich, dein Beter, hoffe zu dir auf.
O laß mich deine blauen Augen schauen,
Sonst wird hier neben dir mein Schmerz in Tränen tauen.«


Na štěstí čekám po léta,
a Bože, Ty to víš,
že v srdci mojím zakleta
spí zpěvu sladká říš.


»Ach nein, Ehrwürdiger, ach nein!
Sprich dieses Wort nicht mehr!
Mein Trauter war so lieb und hold,
War lauter, ächt, und treu, wie Gold,
Und aller Falschheit leer.


Die Mutter nannt mich Bräutigam,
Wir wurden gar nicht roth vor Scham,
Wir mochten gern so spielen,
Doch Julia das schöne Kind,
Das gieng schon fort im kalten Wind,
Und mochte es nicht fühlen.


La multitude va, vient, s'agite et se mêle
Par flots bariolés entre les longs murs blancs,
Comme une mer mouvante et murmurant comme elle,
Tandis que le jour monte aux cieux étincelants.


dělil se s námi upřímně:
tys jako bratr milý mně,
přijď na návštěvu kdykoli,
přijmu tě s chlebem, se solí,


Da stützte mit der Rechten sich,
In stolzer Siegesruh,
Die ungeheure Last auf dich,
Du kleines Niepern du!


Eh ! quel est en effet mon père ?
Celui qui m'instruit, qui m'éclaire,
Dont le secours m'est assuré ;
Et celui dont le cœur oublie
Les biens répandus sur sa vie,
C'est là le fils dénaturé.


عانقتُها يومَ النَّوَى ولدمعِها
متحدَّرٌ ولقلِبها خفقانُ
ولِسانُها خَرس ولكن للهوى
في دمعِ مقلتها فمٌ ولِسانُ
وحتى إذا احترّ الوَداع وأَحرقتْ
أكبادَنا بلهيبها الأشجانُ
لاحت بدورُ التِّمّ تحت برَاقِع
ثم انثنى تحتَ المُروطِ البان
وأَفضْنَ ماءَ عيونِهنّ فجال في
تلك الخدودِ كأنّه عِقْيان


ТРАГЕДІПредставлена въ перьвый разъ въ 1768 году Октября 3 дня на Императорскомъ театрѣ, въ СанктпетербургДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦВЫШЕСЛАВЪ, великій Князь Новгородскі —  ДмитревскоЗЕНИДА, Княжна Искорестска —  ТроепольскаЛЮБОЧЕСТЪ, Князь Искорестскі —  ЛапинСТАНОБОЙ, наперстникъ Вышеславов —  БахтуринСВѢТИМА, наперстница Зенидин —  ВолковЖрецы и протчія уготованныя ко брачному препровожденію во храмВЫШЕСЛАВЪ,
ТРАГЕДІДѢЙСТВІЕ ЯВЛЕНIЕ ВЫШЕСЛАВЪ одинКакія радости восходомъ обѣщаешъ,
О солнце! и на что сей городъ освѣщаешъ?
Мнѣ твой приноситъ лучъ и красота твоя,
Лютѣйшій самый день, злой части моеО день! день горести и нестерпимой муки!
Моя любезная отдастся вѣчно въ руки
Другому, а не мнѣ: ево надъ нею власть,
А мнѣ осталася едина только страсть,
Которой на весь вѣкъ лишаюся покою,
И буду мучяться до гроба сей тоскоЯВЛЕНІЕ ІВЫШЕСЛАВЪ и СТАНОБОСТАНОБОТы звать меня велѣлъ; но что тому вина,
Что время кончилъ ты толико рано сна?
Одѣянна тебя я зрю и воруженна,
И горесть на лицѣ твоемъ изображеннВЫШЕСЛАВЯвляетъ то оно, въ какой я днесь судьбѣ;
Не лжетъ мое лице, не лжетъ оно тебѣ;
Но зракъ едину тѣнь мученія вѣщаетъ,
Которо грудь моя и сердце ощущаетСТАНОБОТакъ лутче отмѣнить торжествовати бракъ,
Когда тебѣ сей день — — —
ВЫШЕСЛАВСмотри на мой ты зракъ,
Смотри на скорбь мою и на смущенны очи,
И знай, что сей мнѣ день противняй адской ночСТАНОБОВозможно ли мнѣ знать — — —
ВЫШЕСЛАВУслышишъ отъ меня,
Вѣщающа тебѣ, страдая и стеня,
Все таинство сіе; но съ сожалѣньемъ види
Мою сурову часть, и въ состоянье вниди,
Терзающіяся нещастныя души:
Простри ко мнѣ свой слухъ и сердцу то внуши!
Бывъ нашимъ воинствомъ во градѣ осажденны
Древляня, нашею рукою побѣжденны:
Сраженья въ ярости, поверженна съ коня,
Избавилъ Любjчестъ отъ смерти тамъ меня:
О семъ ты вѣдаешъ, и что за ту услугу,
Зениду обѣщалъ я дать ему въ супругу:
Что для того отецъ ея не разоренъ,
Хотя со протчими мѣчемъ и покоренВладѣтеля ихъ намъ сокровищи достались ,
И всѣ Зениды ей сокровищи остались;
И тако сродникъ былъ ихъ Князя въ оный часъ,
Благополучняе владѣтеля сто разЧто власть моя тогда Зенидѣ приказала:
Готова я на то, прекрасная сказала:
И чувствуя твои я милости къ себѣ,
Что мнѣ ни предпиши, послушна я тебѣ,
И руку подала безъ спора Любочесту:
Сыскалъ во градѣ семъ сей князь себѣ невѣсту:
А я во градѣ томъ, который усмирялъ,
Спокойствіе свое на вѣки потерялСТАНОБОНе любишъ ли ее?
ВЫШЕСЛАВВнемли въ моемъ отвѣтѣ:
Всево что есть она миляе мнѣ на свѣтСТАНОБОТакъ ради ты чево ее другому далъ?
ВЫШЕСЛАВЧтобъ я во весь мой вѣкъ терзался и страдалъ,
И чтобъ до времени меня ты видѣлъ мертвСТАНОБОБезмерно государь сія велика жертва,
Которую принесъ ты другу своемВЫШЕСЛАВНе ту Зениду далъ невѣстой я ему;
Всегда ли красота грудь разомъ заражаетъ?
Всегда ль любовь однимъ ударомъ поражаетъ?
Зениду видѣлъ я красавицею сей,
Но Вышеславовой не зрѣлъ ее душей;
Любовь не главный видъ на помыслѣ геройскомъ:
Я былъ отягощенъ побѣдою и всйскомъ ,
Раздачей добычи и учрежденьемъ дѣлъ,
Расхитивъ праведно древлянскій весь предѣлъ,
Ихъ войски размѣтавъ, подобно праху съ мѣста,
И стѣны разрушивъ и башни ИскорестВесь воздухъ, въ оный день, надъ градомъ, возшумѣлъ;
Я жертвовать любви минуты не имѣлъ:
И Любочестъ труды имѣлъ во оно время;
Но предводительско тяжчайте въ войскѣ бремя:
И естьли бы тогда я въ меншихъ былъ трудахъ,
Не видѣлъ бы меня въ толикихъ ты бѣдахЗениду разсмотрѣвъ, прекрасной я дивился;
Но часъ назначенный любить, не вдругъ явился,
И ахъ! не вдругъ мое онъ сердце распалилъ,
Зенидины красы, безъ страсти, я хвалилъ;
Но нѣкой пагубной, предписанной, минутой,
Тронулъ меня огонь, незапно, страсти лютой:
Взоръ нѣжный мнѣ въ глаза пріятняе блисталъ,
Унылъ мой бодрый духъ, а я вострепѣталНе осмотрѣлся я, и отдалъ Любочесту,
Ту, кая для меня родилася въ невѣсту,
И представлялъ себѣ: красавица сія,
Не будетъ никогда любовница твоВседневно прежня жизнь моя перемѣнялась ,
И въ сердцѣ мнѣ любовь вседневно вкоренялась:
Чѣмъ больше страстныя я мысли побѣждалъ,
Тѣмъ больше сердце я ко страсти возбуждалСкрывался отъ любви, я темными лѣсами ,
И дикихъ у Древлянъ звѣрей гоняя псами:
Во всѣхъ мѣстахъ любовь со мною тамъ была:
Когда звѣрей я гналъ, любовь меня гнала:
Мѣталъ я стрѣлы въ нихъ, она въ меня мѣтала,
И стрѣлы, вздохами моими, исчиталИ можно ль было гдѣ сокрыться отъ любви?
Уйдешъ ли отъ врага, который во крови?
Предчувствую свои я будущи напасти;
Но силы нѣтъ моей преодолѣти страстСТАНОБОТакъ видно, что твоей Зенидѣ быть — — —
ВЫШЕСЛАВНе мни,
Чтобъ вѣка моево поносны были днНещастенъ я на вѣкъ , но я на вѣкъ и честенА честію уставъ предписанный извѣстенНо о жестока честь! ты мнѣ велишъ терпѣть,
противоборствуя огню, и въ немъ кипѣтСТАНОБОДа любитъ ли тебя Зенида?
ВЫШЕСЛАВЯ не чаю,
И во отчаяньи того не примѣчаСТАНОБОПочто жъ тебѣ горѣть, когда не знаешъ ты?
ВЫШЕСЛАВГорю единою я силой красоты;
А естьли бы сего была причастна жара — — —
О небо, не нашли сего ты мнѣ ударЯВЛЕНІЕ ІІВЫШЕСЛАВЪ, ЗЕНИДА и СТАНОБОЗЕНИДХочу прошеніе пролити предъ тобой;
Позволь, о государь! предстати предъ собоВЫШЕСЛАВКъ чему излишнее сіе почтенно слово;
Мое тебѣ всегда вниманіе готовЗЕНИДВсегда ты пасмуренъ, когда со мною ты:
Не гнѣваешся ли, иль то одни мѣчты,
Которыя меня лишъ только что стращаютъ?
ВЫШЕСЛАВНе гнѣвъ мой пасмурны тебѣ глаза вѣщаютЗЕНИДИ часто ты, гдѣ я, оттоль выходишъ вонВЫШЕСЛАВЪ особливСокрыти скорбь мою, страданіе и стон(Е)
Конечно онаго тогда хотѣло время;
Монархамъ много нуждъ и тяжко оныхъ бремя,
Когда они свой долгъ и истинну блюдутъ ,
И смертныхъ имена къ безсмертію ведутЗЕНИДНе о неистинномъ и я прошу днесь дѣлѣ;
Прошу здержи мою ты душу въ томномъ тѣлѣ,
Ея волненіе привыкнуть усмирять,
И время вольности отважняй потерятВЫШЕСЛАВСо женихомъ тебя любовь совокупляетЗЕНИДАхъ! нѣтъ, она ево лишъ только ослѣпляетНо что я тщетныя слова произношу!
Отсрочь ты съ нимъ мой бракъ: о томъ тебя прошВЫШЕСЛАВИсполнено сіе; но что тебя смущаетъ,
И кто избранна мной, любити запрещаетъ?
ЗЕНИДСопротивляяся и сердцу своемВсегда покорствую я слову твоему;
Но естьли бы любовь дни два предускорила;
Покорство бы мое въ упорство претворила,
Другимъ разженна я, противяся тебѣ,
Другой меня разжегъ, противлся себѣ;
Но всякой часъ во мнѣ имъ, сердце замираетъ,
А онъ по всякой часъ разженну презираетъ;
Но естьли бъ и любилъ, отъ страсти я умру;
На что мнѣ то, съ чево плода не соберу?
Мной слово данное не премѣнится вѣчно;
И съ Любочестомъ я спрягуся всеконечнВЫШЕСЛАВДостоинствомъ того свой рушишъ ты покой,
Судьбиной Любочестъ женихъ зовсеся твой;
Прещастливы они, тобой, на свѣтѣ обЗЕНИДА я нещастлива обѣими до гробВЫШЕСЛАВЪ СтанобоСкажи жрецамъ мой другъ: отсрочилъ я ихъ бракЗЕНИДА отходИ люту смерть моЯВЛЕНІЕ IВЫШЕСЛАВЪ одинКакой объялъ мя мракъ!
И что услышалъ я! покрытъ я тучей злою — — —
Покрытъ — — — и пораженъ громовою стрѣлоНе должность у меня Зениду отняла,
Но пламенна любовь чужою назвалПротивности меня терзати содружились:
Всѣ муки на меня, всей силой воружилисТоскуетъ о другомъ она, и при тебѣ;
Однако и она въ подобной мнѣ судьбѣ:
Не будетъ, какъ и я, любовью насыщатьсПрестани, Вышеславъ, Зенидою прельщаться,
Какъ будто не было на мысли ни чевСтупай Зенида вонъ изъ сердца моево:
Не буду по тебѣ терзатися отнынѣ,
И сердце покорю злой части и судьбинОкованъ страстью бывъ, я рву оковы тѣ,
Сопротивляяся любви и красотО тщетныя слова! языкъ мой то вѣщаетъ,
Чево ни мало духъ во мнѣ не ощущаетъ:
Стремлюсь и силюся я сердце побѣдить,
И въ мысли имени Зениды не твердить:
Зрю въ семъ намѣреньи души превознесенье,
Что въ мужествѣ сыскалъ отъ страсти я спасенье;
Но мысль упорствуя стремленью моему,
Со сердцемъ согласясь, поборствуетъ емЗенида! ты мой нравъ со всѣмъ перемѣнила,
И плѣнна будучи, плѣнившаго плѣнила,
Судьбой и хладностью сражая и губЯ помню только то, что я люблю тебЯВЛЕНІЕ ВЫШЕСЛАВЪ и ЛЮБОЧЕСТЛЮБОЧЕСТНе преступлю ли я въ почтеніи устава,
Когда осмѣлюся спросити Вышеслава?
По что, о государь! готовый брачный день,
Изъ свѣта радости мнѣ скуки здѣлалъ тѣнь?
ВЫШЕСЛАВНе къ любочестовой то здѣлано досадѣ;
Дѣла препятствуютъ торжествовать во градѣ:
И терпѣливно льзя такой утѣхи ждать,
Которою всегда мы можемъ обладатЛЮБОЧЕСТТерпѣнье таково безмѣрно скуки множитъ:
Не знаешъ, государь, какъ насъ любовь тревожитВЫШЕСЛАВБлагополученъ тотъ на свѣтѣ человѣкъ,
Который проживетъ безъ страсти етой вѣкъ:
Она отъ должности ево не отлучаетъ,
И права никогда ево не отличаетЛЮБОЧЕСТИ злополученъ тотъ, котораго приязнь,
Любезная ево за люту емлетъ казнь,
И коево она, въ день брака ненавидитъ,
А онъ утѣхи ждетъ и ясно все то видитВЫШЕСЛАВТакъ вѣришъ ты тому, что ты — — —
ЛЮБОЧЕСТЯ знаю то,
И часто свой животъ я ставлю за ничто,
Когда суровости Зениды вспоминаю;
Несклонности ея ко мнѣ я точно знаю:
И принужденна рѣчь, и хладный разговорЕя уныніе, ея притворный взоръ,
Ея стѣнаніе, вздыханья всеминутны,
Ея смятеніе, слезъ полны очи смутны,
Единой должностью утѣшить мя грозятъ,
И томну грудь мою, по всякой часъ разятъ;
Своимъ совѣтомъ ей смягчи мою ты мукВЫШЕСЛАВСовѣтомъ я моимъ ея тебѣ далъ руку;
Но сердцу мнѣ ея, не можно повелѣть;
Намъ трудно и свои сердца преодолѣтКолико дѣйствія любовной страсти чудны,
Толико слабостямъ ея и права труднЛЮБОЧЕСТТебя Зенида чтитъ и видомъ и душей:
Не отрекися лишъ отъ помощи моеВЫШЕСЛАВЯ здѣлаю то все, что здѣлати удобн(Любочестъ отходит)
ВЫШЕСЛАВО бѣдственная часть, о рокъ! о время злобно!
Иду противъ себя, и самъ себя гоню:
Легчу другому стонъ, въ чемъ болѣ самъ стѣнО небо, ты тому, ты праведный свидѣтель,
Колико стражду я, за честь и добродѣтель!
Конецъ перьваго дѣйствіДѢЙСТВІЕ IЯВЛЕНІЕ ЗЕНИДА и СВѢТИМСВѢТИМЧево жъ въ отчаяньи Зенида нынѣ ждетъ?
ЗЕНИДМеня ко браку рокъ, а бракъ во гробъ ведетСВѢТИМПриходитъ ЛюбочестЯВЛЕНIЕ IЗЕНИДА и ЛЮБОЧЕСТЛЮБОЧЕСТУтѣха отлетѣла
Желанна мною дня: а ты тово хотѣла;
Къ чему то здѣлано?
ЗЕНИДОсталось много дней,
Въ которыя мнѣ быть супругою твоеЛЮБОЧЕСТРазсѣявая умъ, терзая сердце нѣжно,
Взираешъ на меня ты робко и мятежно,
Смущаетъ ты мой духъ, терзая день и ночь,
И грусти моея не отгоняешъ прочь;
Но ахъ! по всякой часъ по всякую минуту,
Ты множишъ только мнѣ болѣзнь и муку люту:
Я зря тебя мятусь, не зря тебя грущу,
Веселія себѣ въ тебѣ одной ищу:
Влачишъ и взоръ ты мой и сердце ты съ собою,
Душа моя въ тебѣ и мысли всѣ съ тобоКогда воображу холодность я твою,
И распаяющу красу всю грудь сію,
Безпамятенъ, тогда, дрожу, блѣднѣю, вяну,
Безчувственъ, недвижимъ, окаменѣнъ я стану;
Сіе ли за любовь во мзду имѣю я?
ЗЕНИДТобою мучится подобно грудь моя;
Грущу и день и ночь: грустя превозмогаюсь,
И долгу слѣдуя съ собою сопрягаюсь,
Хотя и не хочЛЮБОЧЕСТТы руку мнѣ далЗЕНИДНо съ сердцемъ та рука согласна не былЛЮБОЧЕСТНещастливыя дни! несносныя напастЗЕНИДБори стремленіе воюющія страсти,
И ахъ покинь меня!
ЛЮБОЧЕСТПокинь меня и ты,
Но прежде ты покинь прелѣстны красотЗЕНИДКоль я любовію твоей не побѣжденна,
Со всѣми прелѣстьми нещастна я рожденнЛЮБОЧЕСТКо прелѣстямъ твоимъ неволѣй я бѣгЗЕНИДНеволѣй и тебя любити не могу,
Хотя и слѣдую своей нещастной долЛЮБОЧЕСТТакъ нѣтъ надежды мнѣ: такъ нѣтъ надежды болѣ?
ЗЕНИДКогда съ тобой спрягусь, тебѣ не измѣню,
И долгъ супружества я свято сохранЛЮБОЧЕСТО сладости мои, наполненныя ядомъ!
ЗЕНИДО горести мои, дымящіяся адомъ!
ЛЮБОЧЕСТО вѣрность! естьли нѣтъ любви, ты слаба сластЗЕНИДО бракъ! коль нѣтъ любви, ты варварская властЛЮБОЧЕСТНе ставъ любовницей, хоть будетъ и женою,
Нещастливъ я тобой, нещастлива ты мною;
Смягчи тоску ты мнѣ, смягчи тоску себѣ,
Подай иную мысль, ко брачной мнѣ судьбѣ,
Прими себѣ свой умъ орудіемъ посредства,
Ко отвращенію, съ обѣихъ странъ, намъ бѣдствЛюбовію къ тебѣ вся кровь во мнѣ горитМолчитъ мой умъ, и страсть едина говоритЯВЛЕНІЕ IIВЫШЕСЛАВЪ, ЗЕНИДА и ЛЮБОЧЕСТЛЮБОЧЕСТПрезрѣнны данныя тобою ей приказы;
Къ мученью одному мнѣ всѣ ея заразы;
Рокъ лютый всю мою надежду преломилъ;
Зенида мнѣ, что я, сказала, ей не милВЫШЕСЛАВСовѣту моему послѣдуешъ ты тако?
ЗЕНИДНе можетъ, государь, сіе быть инакНе преступаю я устава твоево,
Не отрекусь ни чѣмъ отъ брака я сево:
Покорствомъ разумъ мой и сердце я плѣняю,
И слова даннаго тебѣ не отмѣняю:
Спрягаюся, и духъ на муки укрѣплю:
И естьли я винна, довольно я терплю:
Единымъ только симъ тоску превозмогаю,
Что я къ нещастію тобою прибѣгаВЫШЕСЛАВПревозмогай княжна, превозмогай себЗЕНИДСовокуплюся съ нимъ до гроба, для тебя:
Исполню твой приказъ, и буду въ вѣкъ нещастна,
Стеняща на одрѣ евВЫШЕСЛАВНо кѣмъ ты страстна?
И кто осмѣлился тягчити мой приказъ ,
Плѣненъ заразами твоихъ прелѣстныхъ глазъ?
ЗЕНИДПлѣненна я, не онъ, онъ воленъ, и не знаетъ,
Что, всякой часъ, о немъ Зенида вспоминаетВЫШЕСЛАВСего не можетъ бытЗЕНИДОдна пускаю стонъ,
И стражду я однВЫШЕСЛАВЯ знать хочу, кто онИ естьли хочешъ ты въ винѣ ему прощенья,
Скажи; и удалю его, безъ отомщеньЗЕНИДНе принуждай меня!
ВЫШЕСЛАВТерпѣніе гублю…
ЗЕНИДТакъ, вѣдай, Государь! — — — увы! — — — тебя люблЛЮБОЧЕСТЖестокая! ты мнѣ мученіе сугубишВЫШЕСЛАВКъ чему, нещастная, нещастнаго ты любишъ?
ЗЕНИДПочто зовешъ ты, князь, нещастнымъ и себя?
ВЫШЕСЛАВТакъ вѣдай то и ты — и я люблю тебЗЕНИДЧто слышу я!
ЛЮБОЧЕСТНа мя ты молніею блещешъ,
И громъ, жестокая, немилосердо мѣщешВсево тобой, всево лишаюся въ сей часъ;
Рази свирѣпый рокъ!
ЗЕНИДРази!
ВЫШЕСЛАВРази ты насЗЕНИДНе знала я, что мнѣ злой рокъ толико вреденЛЮБОЧЕСТНе зналъ и я того, что я толико бѣденВЫШЕСЛАВПребѣдственная жизнь, немилосерда часть,
Тревога думъ моихъ, мучительная страстЯ зрю спокойствіе свое въ единомъ гробѣ:
Въ нещастный я зачатъ часъ матерней утробѣ,
Во злополучный день рожденъ пускати стонъ,
Во время пагубно возшелъ на росскій тронъ,
И свергъ себѣ на смерть я стѣны ИскорестЛЮБОЧЕСТНещастливяе нѣтъ на свѣтѣ ЛюбочестЗЕНИДНещастливяе всѣхъ на свѣтѣ етомъ я;
Зрю адомъ я мѣста вселенныя сея:
Во весь не будетъ вѣкъ такія мнѣ минуты,
Въ котору бъ отошли мои болѣзни люты:
Хоть солнце въ небесахъ, хотя на тверди тѣнь,
Я буду мучиться, въ тоскѣ, и ночь и день:
И въ самой мрачности зракъ будетъ твой со мною,
Со Любочестовой, стѣнящею, женою:
Я буду во одрѣ подвластна злой судьбѣ,
Въ объятіяхъ ево, терзаться по тебѣ,
Не чувствуя къ нему ни малыя приязни;
Ахъ, есть ли въ свѣтѣ что сея жесточе казнВЫШЕСЛАВА я встревоженный тобою на всегда,
Способенъ, можетъ быть, не буду ни когда,
Къ правленью даннаго мнѣ скипетра богами:
И утѣсняемыхъ я видя предъ ногами:
Не въ силахъ буду симъ просящимъ помогать,
Влекомъ отъ должности, на муки убѣгать,
И ахъ, лишенъ увы! желанныя забавы,
Лишуся съ нею вдругъ желанныя и славСтремящаясь меня къ безсмертію вознесть,
Колеблется моя уже на тронѣ честСкончайте небеса мои несносны муки,
Иль дайте скипетръ сей способнѣйшему въ рукЗЕНИДКогда предположенъ предѣлъ уже такой,
Что я на весь мой вѣкъ нещастлива тобой:
Когда сраженна я, жестокою судьбиной;
Дай мнѣ оплакивать напасть мою, единой?
Когда моя душа себя не побѣдитъ;
Мое стенаніе народу не вредитъ:
А ты, теряя дни, въ любовномъ тяжкомъ стонѣ,
Любовникъ, а не царь зримъ будеши на тронѣ;
Преодолѣй сей огнь, бунтующій въ крови,
И буди моея достоинъ ты любви,
Хотя тебя, хотя до гроба не забудВЫШЕСЛАВНе сумнѣвайся: я тебя достоинъ буду:
Надѣюсь на себя я боги и на васъ!
О преестественна мученія мнѣ часъ!
ЯВЛЕНІЕ IЗЕНИДА и ЛЮБОЧЕСТЛЮБОЧЕСТСе мнѣ за жаръ любви, Зенидою, награда;
Се въ пламени моемъ надежда и отрадВелитъ нещастному безвинно умереть,
И можешъ на меня безъ жалости возрѣть!
ЗЕНИДКогда ты грудь мою и духъ во мнѣ терзаешъ;
Такъ ты безъ жалости возрѣть на мя дерзаешъ:
Иду къ супружеству; но сей противный зракъ,
Мнѣ солнечны лучи преобратитъ во мракъ,
А я почувствуя на сердцѣ вѣчну рану,
Отдамъ на жертву жизнь не мужу, но тиранПрибыточно ль тебѣ, коль я тебѣ солгу,
Что, послѣ брака, я тебя любить могу;
Безчестна та жена, котора лицемѣритъ,
И тотъ безуменъ мужъ, который оной вѣритЧто честь моя тверда, я то одно скажу,
И не словами то, но дѣйствомъ докажКоль ты не хочешъ быть моимъ любезнымъ другомъ:
Такъ будь, на свѣтѣ семъ, противнѣйшимъ супругомъ,
Ко осужденію безмѣрной страсти сей,
Ко славѣ вѣрности и честности моеЛЮБОЧЕСТСіи твои слова мнѣ въ сердце мѣчъ вонзаютъ,
Но основанія ума не досязаютъ:
Я зрю, что страсть моя противна небесамъ,
И что безумствую, я знаю то и самБезъ упованія въ неутомимомъ горѣ,
Какъ судно, безъ руля плыву въ пространномъ морѣ;
Но видя, что меня разсудокъ не спасетъ,
Я мчуся лишъ туда, куда мя страсть несетЗЕНИДПослѣдуй пагубной и безполезной страсти,
А мнѣ оплакивать дай лютыя напаст(Хочетъ отойт)
ЛЮБОЧЕСТЪ удерживаетъ еПостой, жестокая: послѣднее внемли!
Змѣя ты, фурія, тьма ада на земли:
Неколебимая мучительница лютПришла уже моя послѣдняя минут(Показываетъ ей кинжал)
Се данный даръ тобой; но се и мзда твоя;
Такъ буди мнѣ во мглу и спутница моя!
ЗЕНИДА открывая грудЯ смерти паче всѣхъ сокровищей желаю;
Пронзай нещастну грудь!
ЛЮБОЧЕСТЪ бросяся къ ней и остановясАхъ! суетно пылаю,
Я мщеньемъ на тебя; играй моей судьбоИ зри въ покорствіи (*) падуща предъ тобо(* Упускаетъ кинжалъ и становится
предъ нею на колѣни: а при послѣднемъ
полустишіи входитъ Вышеслав)
ЯВЛЕНІЕ ВЫШЕСЛАВЪ, ЛЮБОЧЕСТЪ И ЗЕНИДВЫШЕСЛАВЧто здѣлати хотѣлъ ты злобою своею?
ЛЮБОЧЕСТЗениду умертвить и слѣдовать за нею,
Со отомщеньемъ ей и року моему;
Но не смогла рука достигнути къ томВЫШЕСЛАВЛишенный моего почтенья и приязни,
Готовься дерзостный на мѣсто лютой казнВступите страж(Стражи вступают)
ЗЕНИДБудь на тронѣ милосердЛЮБОЧЕСТВо предпріятіи останься семъ ты твердВЫШЕСЛАВОстануся, ступай и жди достойной платЛЮБОЧЕСТМнѣ жизнью болѣе какъ смертію утратЯВЛЕНІЕ VВЫШЕСЛАВЪ И ЗЕНИДЗЕНИДСмягчи, о государь, свой праведный ты гнѣвъ:
Воюющая страсть отверзла злобѣ зевъ:
Она причиною сево ево волненья ,
И удержи себя отъ строга исполненьВЫШЕСЛАВДолжна ль любовна страсть въ насъ души отравлять?
Она должна сердца смягчать и исправлятЗЕНИДУ всѣхъ ли разумы господствуютъ сердцами?
Не часто ль нашихъ дѣлъ пристрастія творцами?
ВЫШЕСЛАВЧто разумъ мой велитъ, я только то творЗЕНИДНе обходимо то безсмертнымъ и Царю,
И тѣмъ, которы имъ во мнѣніяхъ подобны;
А протчи люди всѣ неправедны и злобнКогда жъ жестокостью ко истиннѣ ихъ влечь;
Нѣтъ нужды въ скипетрѣ, потребенъ только мѣчВЫШЕСЛАВКогда бестудіе содѣйствуетъ и злоба,
Ко благу общему тогда потребны оба:
Единымъ наглости душъ вредныхъ побѣждать,
Другимъ достоинства, по мѣрѣ, награждатНе часто ль видимъ мы во словѣ ложномъ, милость,
Рушеніе суда, дремоту и унылость?
Подъ правосудіемъ не рѣдко такъ же зримъ,
Тиранство звѣрское и тщетной славы дымА я иду путемъ, колико онъ ни труденъ,
Что бъ я владѣя былъ лишъ только правосуденъ,
И чтобы подданный вседушно честь любя;
Не на меня имѣлъ надежду, на себя:
И зналъ бы, что ево заступники и други;
Едины предо мной отечеству заслуги:
И зналъ бы, что сужу обидчика не я;
Но самъ обидимый обидчику судья,
Не емля силъ вельможъ вокругъ стоящихъ трона,
Но отъ предписанна рукой моей законЗЕНИДОтмстительница я обиды злыя днесь;
Такъ дай надъ нимъ и судъ одной Зенидѣ весВЫШЕСЛАВКогда блаженною ево творишъ ты долю;
Молчу, и во твою даю злодѣя волКонецъ втораго дѣйствіДѢЙСТВІЕ IIЯВЛЕНІЕ ЗЕНИДА однОтъ лютой горести, куда себя мнѣ дѣтДостоинъ ли моимъ ты сердцемъ овладѣть,
Немилосердый тигръ, злой варваръ и мучитель,
И наглый моего нещастія рачитель!
Ты ждешъ меня на одръ, всю совѣсть истребКово лишаюся я вѣчно, для тебя!
ЯВЛЕНIЕ IЗЕНИДА и СТАНОБОСТАНОБОВъ сей часъ преступника передъ тебя представлю:
Шеломъ его и мѣчъ во власть твою оставлю:
Свобода, узы, смерть и жизнь ево въ рукахъ,
Спрягающейся съ нимъ княжны ЗенидЗЕНИДАхъ!
Не растравляй моей ты раны неисцѣльной,
И болѣе не множь болѣзни ты смертельной:
Представь евЯВЛЕНІЕ ІІЗЕНИДА однСама противъ себя тружуся,
И судіею ставъ, собой на смерть сужусО боги, былъ ли чей толико жребій злобенСему мученью адъ, я чаю, не подобенЯВЛЕНІЕ ІЗЕНИДА, ЛЮБОЧЕСТЪ, СТАНОБОЙ и СТРАЖЛЮБОЧЕСТНапейся кровью сей, во мзду моей любвВзрѣжъ грудь мою, раскрой, и сердце разорвЗЕНИДВозми шеломъ и мѣчъ, и вонъ ступай изъ града — — —
ЛЮБОЧЕСТПреступку моему безсовѣстная рада,
Что далъ онъ ей пути на царскій одръ и тронБеру шеломъ и мѣчъ: иду изъ града вонъ,
Стыдясь на небеса возрѣти и на землю;
Что я изъ таковыхъ свободу рукъ приемлСпокойствуй безъ меня — — —
ЗЕНИДНе дѣлай тщетныхъ пѣнь:
Узришъ меня къ себѣ пришедшу, въ сей же денЛЮБОЧЕСТТакъ ты смягчилася, и ужъ меня ты любишъ?
ЗЕНИДНѣтЛЮБОЧЕСТГорести мои симъ только ты сугубишъ,
Жестокая! въ сей часъ изъ града вонъ иду;
Но вѣдай ты , что я обманщицы не ждЗЕНИДДвѣ версты по пути отселѣ къ Искоресту — — —
ЛЮБОЧЕСТНе для свиданія иду къ сему я мѣст(Отходит)
ЗЕНИДА СтанобоПоди скажи царю, какъ мой окончанъ судЯВЛЕНIЕ ЗЕНИДА однВъ несносной жизни все стараніе и трудъ,
Чѣмъ я спокойствіе ежеминутно рушу,
Терзать самой себѣ, и сердце мнѣ и душНи что на свѣтѣ семъ меня не веселитъ,
На что ни посмотрю, мнѣ все стонать велитВспѣваетъ соловей, о той, ково желаетъ,
Цѣлуетъ горлица, кѣмъ духъ ея пылаетъ:
А я готовлюся имѣть въ одрѣ товКто мнѣ на свѣтѣ семъ противняе всево,
И въ добродѣтели суровой утѣшаюсь,
Что, для противнаго, любезнаго лишаюсБлагополученъ тотъ, кто можетъ полюбить,
Найти въ любови все, и послѣ все забыть:
Кто алчную любовь находкой умѣряетъ,
Находитъ безъ труда, безъ жалости теряетъ;
Во подлости души улики чести нѣтъ,
И совѣсть никогда душъ подлыхъ не грызетъ:
А добродѣтельной препятствія премноги
Въ любовномъ чувствіи, о праведныя боги!
Конечно въ будущей намъ жизни будетъ мѣсть,
И награжденіе по смерти нашей естСудьбы понятію безсмертныхъ смертнымъ трудны;
Но всѣмъ извѣстно то, что боги правосуднПрерви скоряе смерть нещастну жизнь мо!
Уже одной ногой во гробѣ я стоПрерви, прерви сіи мои болѣзни люты,
И сократи скоряй мученія минуты!
Великодушіе, о небо! я гублю,
И мной любимаго какъ душу я люблю:
Я только для нево на свѣтѣ семъ рожденна;
Душа моя къ нему глубоко пригвожденна:
Мой умъ наполненъ имъ: всѣ мысли съ нимъ мои;
Скончай, скончай о смерть, страданія сіи:
Сними съ груди моей тяжелый сей ты камень,
И въ сердцѣ затуши терзающій мя пламенЯВЛЕНIЕ VВЫШЕСЛАВЪ и ЗЕНИДВЫШЕСЛАВИсполни ты княжна рѣшеніе свое:
Взводи на самый верьхъ страданіе мое!
Я знаю, что не ты, злой рокъ того желаетъ:
Отъ глазъ моихъ тебя на вѣки усылаетКолико страшенъ онъ! колико онъ жестокъ!
ЗЕНИДСвирѣпъ, немилосердъ и нестерпимъ сей рокъ,
Скоропостижностью сразивъ обѣихъ прежде,
И не склоняяся къ малѣйшей намъ надеждВЫШЕСЛАВРазлукой близкою трепещетъ духъ во мнВъ пустой мнѣ кажется остануся странѣ,
Спокойства видѣти не буду ни отколѣ,
И часто въ праздности я буду на престолРазсудокъ побѣдить такое бѣдство слабНе тако мучится въ работѣ тяжкой рабъ,
Какъ я на сей чредѣ, на самой вышшей въ мирѣ,
Почтенный скипетромъ, въ коронѣ и порфирЗЕНИДНе меньше, ахъ! и я нещастлива тобой:
Въ посдѣднія тебя я вижу предъ собой,
Люблю тебя всѣхъ дней въ сей лютый часъ я паче,
И ахъ! едва твой взоръ я вижу, въ горькомъ плачЛишающейся мнѣ тебя, на что мнѣ свѣтъ?
На что нещастной жизнь во грудѣ тяжкихъ бѣдъ?
На то и въ матерней носилась я утробѣ,
Чтобъ быть игралищемъ свирѣпой рока злобѣ:
Во глубинѣ морской падущему на дно,
Отчаяніе все, мгновеніе одно;
Во утопленіи всѣ мысли изчезаютъ,
И року ужъ едва противиться дерзаютКакъ томная душа идетъ изъ свѣта вонъ:
А въ полной памяти ийти на вѣчный стонъ,
Лишаться мыслей всѣхъ, которы сердцу милы,
И одолѣть себя, есть выше женской силНо симъ однимъ своей я части уступлю,
Коль мужество твое я ею подкрѣплю,
Геройски, коему всегда подвластны духи:
И естьли до меня дойдутъ, о князѣ, слухи,
Что онъ, въ величествѣ, не позабылъ меня,
Но помнитъ царскій долгъ умѣренно стеня,
И что онъ царствуетъ народа ко блаженству,
И пользу общую ведя ко совершенству:
Не плачетъ сирота подъ скипетромъ ево,
Не устрашается невинный ни ково:
Хранитъ размѣры царь и въ казни и въ наградѣ:
Соцарствуетъ ему спокойствіе во градѣ:
Не преклоняется къ стопамъ вельможей льстецЦарь равный всѣмъ судья и равный всѣмъ отецъ:
Что подданный народъ тебѣ всѣхъ благъ желаетъ:
Къ безсмертнымъ за тебя молитвы возсылаетъ:
Что щедролюбіе твое, какъ солнца лучъ,
Пронзаетъ темноту, и въ саму бездну тучь,
И тамъ почтенія достойныхъ обретаетъ,
Когда ихъ качество до трона не взлетаетъ,
Отъ утѣсненія и зависти людей,
И ненавистливыхъ, неправедныхъ судеНечувствующей мнѣ въ любви къ тебѣ успѣху,
Сіе подастъ одно мнѣ плачущей утѣху,
И такъ хотя мя рокъ очей твоихъ лишитъ,
Сіе на всякой день мнѣ слезы осушитВЫШЕСЛАВЧто бъ я не мучился, того уже не будетъ;
Зениды, Вышеславъ до гроба не забудетХотя не отвращусь отъ должности своей,
Жалѣя, что возшелъ на пышный тронъ я сей,
Иль паче, что я былъ каратель Искореста;
Побѣдой пагуба пришла съ того мнѣ мѣста:
Она умножила и славу мнѣ и власть,
И превратила все въ несносную напастКогда сему мѣчу народы покорились,
Дни жизни моея въ ночь адску претворилисВъ такомъ мученьи жизнь кому уже нужна?
ЯВЛЕНIЕ VIВЫШЕСЛАВЪ, ЗЕНИДА и СВѢТИМСВѢТИМКъ отъѣзду твоему готово все княжнГотово все изволь — — —
ЗЕНИДПредвѣстница злой смертМолчи, и дай потокъ горчайшихъ слезъ отерти!
ВЫШЕСЛАВЛишаюся тебя въ сію минуту я,
И совершается уже судьба моЗЕНИДО лютыя часы! вы паче мѣры строги!
Прибавьте крѣпости душѣ, велики боги!
ВЫШЕСЛАВКогда испортится толико странно вѣкъ,
Не чувствуетъ сего геройства человѣкъ,
Которо естества границы превосходитъ,
И человѣчества въ насъ больше не находитУже скрывается на вѣки мой покой,
Не остается мнѣ надежды ни какоТебя дражайшая, тебя, увы, я трачТы плачешъ обо мнѣ, я стражду, хоть не плачСтупай княжна, куда тебѣ твой рокъ велитъ,
Ступай и исполняй что онъ опредѣлитЗЕНИДПойдемъ — — помѣдлимъ здѣсь — — пойдемъ отсель — — нѣтъ мочи;
Отторгни ты меня: * закройтесь вѣчно оч(* Падетъ ко Свѣтимѣ въ рук)
ВЫШЕСЛАВРугайся время ты злой участью моей,
Отраду только дай хотя малѣйшу ей ЗЕНИДЛишай судьба очамъ пріятнѣйшаго вида!
Прости — — —
ВЫШЕСЛАВТерпи моя дражайшая Зенида,
И мнѣ въ терпѣніи помощницею будЗЕНИДСкрѣплюся и пойду въ лежащій къ аду путВЫШЕСЛАВПростите на всегда вы очи прелюбезнЗЕНИДПрости мой князь!
ВЫШЕСЛАВПрости — — — сокрою токи слезнЯВЛЕНIЕ VIIЗЕНИДА и СВѢТИМЗЕНИДИль мя объемлетъ адъ, возшедъ на кругъ земной,
Или разверзлася днесь бѣздна подо мной!
Не тигры ль, аспиды ль мнѣ сердце разгрызаютИль адски фуріи огнемъ меня терзаютъ!
Уже ль желаема кончина мнѣ близка,
И извлекаетъ ли оставшій духъ тоска!
Гдѣ скроюсь бѣдная! свирѣпы дщери мрака ,
Разрушьте жизнь мою, возмите свѣтъ отъ зрака!
Въ неизреченномъ я страдаю нынѣ злѣ;
За вами слѣдую и погружусь во мглСВѢТИМВойди въ себя княжна злу горесть умѣряЗЕНИДМогу ль покойна быть любезнаго теряя!
Гдѣ я! — — прощуся съ нимъ еще — — куда иду! — —
За чемъ? — — — смущать ево: — — — ево еще я ждПойдемъ узрѣть ево, доколѣ духъ мой въ тѣлѣ:
Пойдемъ — — — но что мнѣ въ томъ! — — — Пойдемъ за градъ отселЯВЛЕНІЕ IЗЕНИДА, СВѢТИМА и СТАНОБОСТАНОБОКуда спѣшишъ?
ЗЕНИДСей градъ покинути спѣшу,
И воздухъ, коимъ я нещастная дышСТАНОБОСо Искорестцами врагъ городъ осаждаетъ,
И Вышеславъ полки къ побѣдѣ учреждаетъ,
Бунтуетъ Любочестъ ввергаяся въ бѣдЗЕНИДВъ сію минуту я сама туда идСТАНОБОКъ чему стремленія твои толико смѣлы?
ЗЕНИДНа копья брошуся, на бердыши, на стрѣлы:
Се жизни пагубной послѣдній часъ приспѣлъ;
Мой рокъ въ послѣдній разъ яряся воскипѣлХоть жизни моея минуты были слезны;
Но будутъ на конецъ чему нибудь полезнКонецъ третьяго дѣйствіДѢЙСТВІЕ ІЯВЛЕНІЕ ЗЕНИДА и СВѢТИМЗЕНИДКъ чему удержана во градѣ я, стеня,
Во злы часы, когда мрутъ люди за меня?
Какой надеждою народъ себѣ ласкаетъ,
Что онъ меня умреть изъ вратъ не выпускаетъ?
СВѢТИМОтъ Станобоя сей былъ стражѣ данъ приказЗЕНИДПридешъ ли ты когда ко мнѣ послѣдній часПожрешъ ли ты меня когда земли утроба!
Когда окончится свирѣпствующа злоба?
Таковъ чувствителенъ, злодѣямъ, будетъ адКаковъ мнѣ воздухъ сей и сей плачевный Градъ;
Но кто вздохнетъ о тѣхъ достойныхъ людяхъ казни,
Прожившихъ дни свои во злобѣ безъ боязни!
Тиранство и обманъ, не праведная мѣсть,
Мздоимство и грабежъ, татьба, убійство, лѣсть,
Вражда и клѣвета, и преступленье клятвы:
Такія сѣмена, такія ждутъ и жатвы:
А я съ младенчества все въ честности жилИ награжденія такова не ждалНе зрю отрады я, не только перемѣнТронула бъ жалостью сіи я тверды стѣны,
Когда бы въ нихъ была малѣйша искра думъ,
О боги праведны! теряется мой умъ,
Когда вы бѣдствія мои всѣ ясно зрите,
И милосердію судьбы не покоритНо я винна сама отъ скорости своей;
Причина я одна несносной части сеКакимъ я щастіемъ въ то время утѣшалась,
Когда къ супружеству безъ чувства соглашалась!
Начало видѣла, не видѣла концКо убіенію влекомая овца,
Неволѣю свою къ ножу склоняетъ шею:
А я на пагубу шла волѣю своеПо что жъ меня, по что всевидцы не брегли,
Когда несмысленну они спасти могли,
И тучи отвратить злыхъ бѣдъ не обычайны!
Не проницаемы, о боги! ваши тайнНо вѣдая, что вашъ не ложенъ мудрый судъ,
Я чту и васъ и честь, каковъ мой вѣкъ ни будСВѢТИМОднако надобно печаль одолѣватЗЕНИДВесьма легко другимъ совѣты подавати,
И трудно ободрять томимо веществКогда слабѣетъ духъ, и страждетъ естество,
Когда дня лучъ въ очахъ уже едва свѣркаетъ,
И солнце въ небесахъ въ полудни померкаетЯВЛЕНIЕ IЗЕНИДА, СВѢТИМА и СТАНОБОСТАНОБОНе надобную ты давала смерти дань;
Скончалось безъ того сраженіе и брань:
Бунтующихъ полковъ жаръ лютый укротился,
И Вышеславъ, во градъ, съ побѣдой возвратилсЗЕНИДЯ знала, что придетъ съ побѣдой онъ съ тѣхъ мѣстНо здравствуетъ ли онъ, и живъ ли ЛюбочестСТАНОБОТой здравствуетъ, сей живъ, впадая въ бѣдства новИ низвергается въ темницу и оковЗЕНИДА ты не чаетъ ли, что бы терпѣла я,
И что бъ оставила ево тамъ честь моя?
Когда въ темницѣ онъ; и я иду въ темницСТАНОБОНѣтъ, лутче облекись во пышну багряницу,
И вмѣсто чтобъ пускать безъ пользы тяжкій стонъ,
Всходи въ приятный одръ, ко славѣ и на тронЗЕНИДКонечно обо мнѣ не праведно ты мыслишъ:
Я мню, что душу ты мою межъ подлыхъ числишъ;
Ни кое щастіе, ни кая мя бѣда,
Къ отмѣнѣ словъ моихъ, не склонитъ ни когда,
И имя царское меня не обольщаетъ,
Когда достоинства къ себѣ не приобщаетъ:
И будетъ суетна ласкателей молва,
Коль буду зрѣть сама, что я не таковКогда достоинства царь дѣломъ не докажетъ,
Нагія Истинны ни кто ему не скажетъ:
Хоть будетъ онъ тиранъ, не устыдится льстецъ
Сказать ему, что онъ отечества отецА я хотѣла быть царицею такою,
Что бъ истинну держать крѣпчайшею рукою,
И что бы ясно всѣмъ явити, Станобой,
Какъ жить на свѣтѣ семъ, примѣръ сама собоИ преимущество имѣти предъ народомъ,
Однимъ достоинствомъ , не саномъ и не родомЧто можетъ тотъ монархъ, на тронѣ, повелѣть,
Кто, въ страсти, самъ себя не можетъ одолѣть:
И льзя ли взыскивать чтобъ люди были правКогда пренебрежетъ онъ самъ свои уставы?
СТАНОБООтъемлетъ царь тебя: презрѣнный сей обманъ,
Разсѣялъ Любочестъ, между твоихъ гражданъ;
Съ такимъ супругомъ жизнь быть можетъ ли блаженна?
ЗЕНИДНо даннымъ словомъ съ нимъ я вѣчно сопряженнИ отхожу отсель, ево смягчить напасть;
Мной стала такова ево поносна страстЯВЛЕНІЕ IIВЫШЕСЛАВЪ, ЗЕНИДА, СТАНОБОЙ и СВѢТИМВЫШЕСЛАВЗа беззаконія когда кто вверженъ въ узы,
Съ честными рветъ такой людьми свои союзы:
И злодѣянія несокровенный другъ,
Достоинъ ли уже быть больше твой супругъ?
ЗЕНИДПо долгу смерть одна намъ браки разрываетъ;
Я съ нимъ спрягаюся, какъ духъ ни унываетъ:
И лютый случай мой колико мнѣ ни лихъ,
Мнѣ князь назначенный самимъ тобой женихНе измѣню ему, при всемъ любви препятствОнъ въ узахъ ли, въ чести, въ убожествѣ, въ богатствѣ:
И естьли жизни я ему не испрошу;
Я сею кровью гробъ злодѣевъ орошу:
И отходящая я къ вѣчному покою,
Скажу тебѣ: твоей кончаюся рукоВЫШЕСЛАВСе мнѣ возмѣздіе: желаешъ умереть,
Дабы себя въ моихъ объятіяхъ не зрѣтПротивенъ я тебѣ: любилъ тебя напрасно:
Что я обманутъ былъ, теперь то вижу яснНадежда отъ меня обратно прочь бѣжитъ;
Исполню то, что мнѣ исполнить надлежитъ:
Окованнаго мнѣ представи Любочеста: *
Я буду судія, ты будь ему невѣст(* Станобо)
(Станобой выходит)
ЗЕНИДСмягчися — — —
ВЫШЕСЛАВДолжности я царской не забылъ,
А ты не мни, что бъ я тиранъ на тронѣ былЗЕНИДДостоинъ смерти онъ, не спорю я объ етомъ,
И что во ономъ правъ, передо всѣмъ ты свѣтомъ:
Не я, оправитъ весь тебя въ томъ кругъ земной;
Однако будешъ ли ты правъ передо мной?
Не ты ль ему велѣлъ моимъ супругомъ быти:
Такъ ты велѣлъ ему влюбиться и любитВЫШЕСЛАВТому притчина я, что онъ тобой пылалъ;
Но къ возмущенію ево не посылалъ,
И такъ онъ волѣю подвергъ себя напасти ,
Предъ правосудіемъ, врученнымъ царской властЗЕНИДА ставъ на колѣнДля слезъ моихъ умѣрь ты строгости суда!
(Любочестъ входитъ передъ послѣднимъ стихом)
ЯВЛЕНІЕ IВЫШЕСЛАВЪ, ЗЕНИДА, СТАНОБОЙ, СВѢТИМА, ЛЮБОЧЕСТЪ и СТРАЖЛЮБОЧЕСТДни жизни моея мнѣ только для вредГотовъ на казни я; я казней не страшуся;
Лишивься живота, мученія лишусА въ жизни сей мое все тѣло изразя,
Страданья моево умножити не льзВЫШЕСЛАВМнѣ казни умножать ни малой нѣтъ забавНе вижу въ оныхъ я величества и славы;
Единый только долгъ — — —
ЛЮБОЧЕСТУмрети я хощу,
И передъ яростью твоей не трепещу;
Угрозы не страшатъ меня и не печалятВЫШЕСЛАВМнѣ наглости твои почтенья не умалятИ можетъ ли меня пылинка та тронуть,
Которую могу въ единый мигъ я здуть!
Не удостоенъ ты монарша важна гнѣвЛЮБОЧЕСТПылинкой сей въ поляхъ спаслася жизнь царевВЫШЕСЛАВЯ помню то; но въ чемъ ты мною раздраженъ?
ЛЮБОЧЕСТЧто ты любовію къ Зенидѣ разожженВЫШЕСЛАВПри всемъ томъ, ты владѣлъ княжною прежде сеЛЮБОЧЕСТСвершай свой строгій судВЫШЕСЛАВВладѣй ты паки еЛЮБОЧЕСТЗа всѣ мои вины — — — мѣчта сіе, иль сонъ!
ЗЕНИДО щастливый народъ! о треблаженный тронъ!
ВЫШЕСЛАВПротивуборствуя всей силою природѣ,
Пускай во всемъ одинъ нещастливъ я народѣ,
Взирая на твою страдая красотЗЕНИДЕще, о государь! тебя я больше чту,
Мою плачевну часть жесточе ненавидя,
Величіе твое превышше сана видВЫШЕСЛАВКняжна, хвалы твои мнѣ въ сердце острый мѣчъ;
Не къ легкомыслію ль стремишся мя привлечь?
Мнѣ жизнь, и безъ того, всево на свѣтѣ зляе,
Подобно, какъ тебя на свѣтѣ нѣтъ миляГотовьте жертвенникъ, и украшайте храмъ,
Къ соединенію, на весь ихъ вѣкъ, сердцамъ,
Ко дополненію моей несносной муки,
И ко начатію съ ней вѣчныя разлукЯВЛЕНIЕ ЛЮБОЧЕСТЪ и ЗЕНИДЗЕНИДОставивъ санъ ево, возримъ лишъ только мы,
На чемъ основаны вамъ данныя умы:
Колико мой женихъ со сердцемъ мало споритъ,
И какъ любовникъ мой себя и страсти боритЛЮБОЧЕСТПротивный всей землѣ, противный небесамъ,
Противный зданію, пустынямъ и лѣсамъ,
Противный воздуху, которымъ нынѣ дышу,
Я гласы совѣсти, ежеминутно слышЗЕНИДУлика совѣсти не пользуетъ сія,
Когда пренебрежемъ препятство мы ея:
На беззаконіе когда душа дерзаетъ;
Къ чему потребно то, что совѣсть угрызаетъ?
Подъ бременемъ страстей томлюся и паду;
Но ахъ! во храмъ съ тобой, при всемъ я томъ, идВъ тебѣ я мужества ни малаго не вижу,
И малодушіе гоню и ненавижНе то ли мужество, что ты измѣнникъ сталъ,
И мѣчъ разбойничій противъ царя блисталъ?
Ты ложью возмутилъ покоящися войски;
Разбойнически то дѣла, а не геройскКолико гнусенъ ты въ природѣ предовсѣмъ,
Сто кратъ еще гнусняй и въ сердцѣ ты моемИ ежели на страсть любовную пѣняетъ;
Такъ суетно себя ты ею извиняетъ;
Не для того любовь: чтобъ рушить ею честь,
И во вселенную злодѣевъ произвесть:
Погибни та любовь и изчезай на вѣки,
Которой портятся, на свѣтѣ, человѣкЛЮБОЧЕСТЯ вѣдаю, что я гнусняй тебѣ всево,
И что достоинъ я презрѣнія сево;
Но что я каюся, и что не лицемѣрю,
Ахъ! можетъ быть, тебя, въ сей день, я въ томъ увѣрЯВЛЕНІЕ VЗЕНИДА однЧѣмъ можешъ ты меня увѣрити злодѣй,
Дабы не мерзокъ былъ супругѣ ты своей;
Во злодѣяніи душа твоя погрязла,
И мысль во пропастяхъ страстей твоихъ увязлВельможа ли, иль вождь, побѣдоносецъ, царь,
Безъ добродѣтели, презрительная тварь:
А Любочестъ ея не видитъ ни откудА я съ нимъ буду жить! а я въ одрѣ съ нимъ буду!
И онъ, и жизнь моя, и сей противный бракъ,
Воображаются , какъ адскій въ мысли мракКъ чему, о Вышеславъ, тобой я столько страстнСей страстью къ тартару спускаюся нещастна !
Зіяетъ на меня геенны алчный зевъ,
И преисподнія уже я слышу ревМнѣ сей жестокій часъ противна сопряженья,
Превышше чувствія, превышше вображенья,
Превышше силъ моихъ, превышше естества:
Весь пролитъ на мсня гнѣвъ сильна божествКровь, сердце, духъ и плоть со всемъ изнемогаютъ:
Послѣдни крѣпости душевны убѣгаютО боги, сжальтеся надъ бѣдностью моей,
И укрѣпите духъ, во слабости мнѣ сей!
Иль вы отвратъ, или любовь изъ сердца выньте,
Иль громъ и молнію съ небесъ на мя вы киньте!
Конецъ четвертаго дѣйствіДѢЙСТВІЕ ЯВЛЕНІЕ ВЫШЕСЛАВПриближилася ты уже душа моя,
Ко совершенію напасти своея:
И сей жестокій часъ готовится начатьсВъ который вѣчно мнѣ съ Зенидой разлучатьсО часъ! лютѣйшій часъ, моихъ тревога думъ!
Разишъ мою ты грудь, тревожишъ весь мой умДостанетъ ли во мнѣ, достанетъ ли искуства,
Которымъ одолѣть удобно, силу чувствСтавъ страшною, судьбѣ, и пагубной игроГдѣ будетъ мужество, гдѣ дѣнется герой!
Безмѣрно, Вышеславъ, твои болѣзни люты;
Превысь душа моя себя, въ сіи минуты!
Противу ты страстей, всей силою, ударь:
Яви теперь, каковъ быть долженъ государь,
Какъ онъ волненія душевны попираетъ,
И кромѣ славы все на свѣтѣ презираетъ:
А слава наша та, чтобъ истинна цвѣла:
Другая, звукъ пустой, какая бъ ни была:
Алкая похвалы народныя съядаетъ,
Цвѣтетъ единый часъ, и вѣчно увядаетъ,
Являясь подлости, какъ лѣтній жаркій лучъ,
И смыслу важному, темняй осеннихъ тучПрямой ко славѣ путь лежитъ передъ глазами;
Но горько окропленъ любезныя слезами,
Которымъ къ торжеству я шествую, стеня:
Рыданіе драгой препроводитъ меня,
Стеснится духъ во мнѣ, всѣ мысли возмутятся,
Всѣ радости мои отъ сердца укатятся,
И грудь возопіетъ, на всякой мнѣ стези:
Брось скипетръ, и скоряй свой мѣчъ въ меня вонзи;
Такое мужество съ природою не вмѣстно:
Безъ слезъ лишается, что толь тебѣ прелѣстно,
Восплачь, восплачь; на толь тебѣ сей скипетръ данъ,
Дабы ты самъ себѣ свирѣпый былъ тиранъ?
Удобно ли тебѣ Зениды въ вѣкъ лишаться,
И славой безъ нее и скиптромъ утѣшаться?
О всемогущія правители небесъ,
Здѣржите во очахъ моихъ потоки слезъ,
Дабы, когда таковъ мой нынѣ жребій злобенъ,
Я выше смертныхъ былъ, и вамъ однимъ подобенЯВЛЕНIЕ IВЫШЕСЛАВЪ и СТАНОБОСТАНОБОПовелѣваешъ ли къ зачатью торжества,
Предстать передъ себя?
ВЫШЕСЛАВО слабость естества,
Дай мнѣ исполнити, противу сердца, волю,
И довѣршить мою нещастнѣйшую долю!
СТАНОБОЯсняе разбѣри, что хочешъ довершить:
Стремишся всѣхъ себя веселостей лишить;
Чтобъ послѣ государь не каяться напраснВЫШЕСЛАВЯ все воображалъ, и розобралъ то яснСТАНОБОНе вшелъ бы я въ сіе, когда бъ я былъ тобоВЫШЕСЛАВИ я бы не вошелъ, коль былъ бы Станобой;
Но удостоенну порфироносца славы,
Строжайши истинной предписанны уставКоль я черту вины малѣйшей сотворю,
Черта мнѣ тяжкій грѣхъ та будетъ какъ царНамѣстникъ божества, на тронѣ превысокомъ,
Возрю ли я на миръ, простонароднымъ окомъ?
Падущій зря народъ къ монаршескимъ ногамъ,
И уподобленный я властію богамъ,
Ко украшенію мнѣ данна ими вѣка!
Я царствуя хочу быть больше человѣкЗаконодавецъ я, народу я отецъ,
Хранитель чадъ моихъ, блаженства ихъ творецъ;
Могу ли жертвовать я слабости душевной,
И малодушіемъ дать жертву части гнѣвной?
Свирепой части сей я жертвуя, гублю,
Что больше я себя на свѣтѣ семъ люблСТАНОБОУтѣшься славою терзаемый судьбиноВЫШЕСЛАВНе славѣ, должности я жертвую едино,
СТАНОБОЧасъ главной горести — — —
ВЫШЕСЛАВСмущается мой зракъ — — —
Представи передъ меня ихъ, шествовать на брак(Станобой хочетъ ийти, а онъ его остановляет)
Постой — — — о боги ! я совсѣмъ изнемогаю,
И въ немощи моей я къ небу прибѣгаО небо, буди мнѣ въ сей крайности покровъ,
Или пошли мнѣ смерть! а я умрѣть готовНи коей мыслію отрады не ласкаюсь,
И на несносныя страданія пускаюсИди представи ихЯВЛЕНІЕ IIВЫШЕСЛАВЪ одинВо всѣ бѣды ийти;
Откройтеся душѣ терпѣнія пути!
Всѣхъ мыслей, чувствій всѣхъ приятныхъ я лишаюсь,
И добродѣтелью суровой украшаюсСмущенъ и расточенъ мой страстью сею умъ:
Прости о видъ моихъ плѣненныхъ вѣчно думъ!
Прещастный Любочестъ! сражаешъ мучишъ ты мя:
О слуху моему противнѣйшее имИсчезни на всегда на памяти моей !
А ты моею въ вѣкъ любезною владѣй!
Я самъ тебѣ свою дражайшую вручаю,
Увы! и самъ съ собой Зениду разлучаю!
ЯВЛЕНIЕ IВЫШЕСЛАВЪ, ЗЕНИДА и СВѢТИМВЫШЕСЛАВВъ сію минуту вы отходите во храмЗЕНИДО боги праведны!
ВЫШЕСЛАВУжасный видъ очамъ!
ЗЕНИДА сердцу моему ужасняе стократнВъ подземны пропасти свергаюсь, невозвратно,
И ужъ оттоль на мя зіяетъ адска мглВЫШЕСЛАВПо что Зенида ты толико мнѣ мила!
ЗЕНИДПо что и ты мнѣ милъ! * разверзлись ада двѣрВЫШЕСЛАВЗмѣи всю кровь сосутъ, терзаютъ сердце звѣр(* Входятъ: Любочестъ, Станобой и учрежденныя ко препровожденію брачнаго шестві)
ЯВЛЕНІЕ ПОСЛѢДНЕВСВЫШЕСЛАВПрими изъ рукъ моихъ невѣсту ты свою,
И вѣдай, что тебѣ я душу отдаю,
Для вѣчна моего страданія и стона;
Она миляе мнѣ и скипетра и тронЛЮБОЧЕСТЯ сей приемля даръ, обѣихъ васъ губя,
Стыжуся, государь, возрѣти на тебя,
И тщуся самъ себя, всей силою, безславитАхъ! естьли бъ могъ ее на вѣки я оставить!
ЗЕНИДВручаюся тебѣ, владѣй ты вѣчно мной,
Имѣй себѣ меня возлюбленной женой,
Противъ мя склонности, въ объятіе желая,
И оныя не зря, насиліемъ пылаВЫШЕСЛАВПрепровождайте ихЗЕНИДСвѣтима — — — помоги
Ты слабости моеСВѢТИМХоть жизни берегЗЕНИДНа что мнѣ жизнь и свѣтъ? погибни все и скройся!
Изчезни бытіе — — —
СВѢТИМХоть мало успокойсЗЕНИДСіи ль минуты мнѣ удобны дать покой?
ВЫШЕСЛАВЯ весь окаменѣнъ: нѣтъ мысли ни какоЗЕНИДСтупай, я шествую ко храму со злодѣемВЫШЕСЛАВПомѣдли — — —
ЗЕНИДСуетно другъ о другѣ жалѣемВЫШЕСЛАВВнемли послѣдніе слова изъ устъ моихъ:
Я былъ любовникъ твой, и былъ отецъ я ихНароды! вы себѣ монарха изберите,
А царствующаго * теперь кончину зрит(* Вынимаетъ на себя мѣч)
ЛЮБОЧЕСТЪ удерживая руку евЩедротою животъ въ другой мнѣ далъ ты разъ:
Два раза и тебя твой другъ отъ смерти спасъ:
Могу ль отечеству я злою быть обидой!
Владѣй, о государь! — и скиптромъ и ЗенидоВЫШЕСЛАВПеремѣняется, мѣчтой въ веселье стонъ!
ЗЕНИДНе въ явѣ мнѣ сіе; приятный вижу сонъ!
ЛЮБОЧЕСТЪ становяся предъ Вышеславомъ на колѣнОстави, государь, тяжчайши преступленья,
Желавшу пагубно съ княжной совокупленья!
Безумству моему причти мою вину,
Котору учинивъ я жизнь мою кляну!
Я долго мучилъ васъ, разя безчеловѣчнВЫШЕСЛАВЪ подымая евПрошло уже то все, и все забвенно вѣчнКолико душу ты мою ни возмутилъ;
Ты мнѣ свои долги сугубо заплатилЗЕНИДПодайте и ему достойну, боги плату,
И наградите чемъ другимъ ево утратЛЮБОЧЕСТКоль мя любовный жаръ съ тобой не сопрягалъ;
Напрасно я свою судьбу превозмогалЗЕНИДВладѣй возлюбленный своей Зенидой нѣжно,
Живи со мной въ любви, и царствуй безмятежнВЫШЕСЛАВПойдемъ благодарить Всещедру Божеству,
Во храмѣ, приступивъ ко брачну торжеству:
И тамо присягнемъ любити въ вѣкъ другъ друга:
Я буду твой супругъ: будь вѣрная супругКонецъ трагеді


Wo seyd ihr hin, entfloh'ne Jahre,
Da ich im goldgelockten Haare
Mir fröhlich frische Blüthen brach?
Mir schienen Weste liebzukosen,
Wenn ich bekränzt mit jungen Rosen
Der Freude froh am Busen lag.


Ki az, kiért igy égek?
Mi az, mi így epeszt?
Jöhet, jöhet-e, kérdem,
Istentől ily kereszt?


Die Schmach, den Ehren-Kranz der lieben Gottes-Kinder,
Womit so mancher Knecht der Sünde jenen Mann,
Der nun gesieget hat, ganz durstig angethan,
Entziehe diesem nicht. Er werd ein Ueberwinder,
Zum Zeichen in der Welt, zum Widerspruch gesetzt,
Und mit Propheten-Lohn dereinst von Dir ergötzt.


磊落真同席上珍
忆蒙况我意殊真
今年尚许分张否
试遣诗筒告及春


Luceyo, a tal valor reconocido,
la tierra le rindió, y así la España
vencida fue, mas fue de cortesía


Des »fliegenden Holländers« Geisterschiff
»Tannhäusers« und des Wolframs Harfengriff
Und »Lohengrins« erhabnes Tönen –:
Die folgten nach, wie Stern an Stern sich reiht,
Durchbrechend hell der Wolken Dunkelheit
Am Himmel alles Schönen,


I šli sluzi na rozcestí mezi ploty,
A chudáky, živící se od žebroty,
Hluché, nevidomé,
Kulhavé i chromé,
Dobré i zlé zhromáždili na hostinu,
Na tu svatbu, již král strojil svému synu.


La noche de los siglos envolvía,
en su mortaja negra, el palpitante
cadáver de la Tierra. Un siglo haría,
un solo siglo: apenas un instante.
A las plantas de Dios, el caos profundo,
sin presente, pasado, ni mañana;
ante Dios, el cadáver de este mundo;
y entre Él y el mundo, la Conciencia humana.
Ya Dios había, como juez eterno,
vibrado la palabra postrimera;
y, en el fuego elocuente del Infierno,
sentía ya la turba pecadora
la desesperación de su ceguera,
sin fe de sol, ni caridad de aurora...
Todo estaba acabado.
Volvió Dios su magnífico semblante
hacia el cielo distante
y lo mostró a los héroes del pecado,
que, firmes a los vicios tentadores,
se mantuvieron a su diestro lado,
como si fueran las electas flores
del árbol de Jesús crucificado...
Y luego el cielo abriose.
                     Pero antes
de entrar en él, los buenos, como buenos
que eran al fin, oyeron los distantes
alaridos de horror, ayes de truenos,
con que hablaban a Dios los pecadores,
desde el Infierno, — donde el alma era
amartillado yunque de dolores;
la idea, noche; y el deseo, hoguera.
¡Que inefable inquietud púsoles freno,
los detuvo en mitad de su victoria;
los hizo vacilar...! ¡Cómo! ¿Era el Bueno,
el que les iba a dispensar la gloria,
el que les daba cumbre a la esperanza
y les ceñía aureolas de ventura,
el mismo que con hambre de venganza,
devoraba a su propia criatura...?
—¡Tened piedad, Señor! Piedad con ellos.
Si esta alma es como Vos, su alma es como ésta.
¿Su sombra opacará vuestros destellos?
Entonces perdonadlos sin tardanza,
para que así sus voces de protesta
no turben nuestras voces de alabanza!—
Y el buen Dios dijo: —¡Sí!
                      Más luz que el grito
del fíat aquel, al comenzar los mundos,
prodigó este perdón en lo infinito:
irradiaron los cóncavos profundos;
se iluminaron las esferas vivas;
y, de la ciega noche en el desierto,
saltaron las estrellas pensativas
y se inclinaron sobre el mundo muerto...
Entonces pensó Dios —¡y fue qué hermoso
pensamiento el de Dios!— romper la fiera
condena de Satán. ¡Sí! Que volviera
a su lado él también; él, victorioso,
redimido y feliz; lo mismo que antes
de la caída lóbrega; lo mismo
que cuando acarició las delirantes
ambiciones rebeldes del abismo...
Dios tenía que ser mejor que el hombre:
el hombre intercedía por su hermano.
¿Cómo iba el Bueno a desmentir su nombre?
Dios quiso perdonar; porque en su mano
sentaban mal los rayos del castigo,
dignos sólo del Júpiter pagano...
¡Y pensó en perdonar a su enemigo!
Cual surge, con estrépito de trueno,
de entre la nube el rayo tempestuoso,
aparece Satán: se alza ante el Bueno,
a la boca del antro. Está sereno:
¡casi puede pensarse que está hermoso!
¿Cómo Dios pudo someterlo a tanto?
¿Cómo impuso tan bárbara cadena
a su ángel más querido? Seco el llanto,
árido el corazón, mudo el quebranto,
Satán sufrió con la rebelde gloria
de un reo superior a su condena;
¡de un héroe superior a la victoria!
¡Ah! Siempre Dios es bueno... Lo perdona
al sucumbir la Tierra: Satán siente,
del peso abrumador de su corona,
por fin ya libre la orgullosa frente...
Y Dios es bueno así; que en Él se encierra
del cristiano perdón la eterna fuente...
Al fln, Satán su bárbaro tormento
sufrió toda la vida de la Tierra;
pero toda esa vida fue un momento!
—Ha llegado —le dice Dios— el día
en que abandones tu mansión sombría
y vuelvas a mi lado,
si es que te hallas al fln purificado,
si es que te sientes ángel todavía!
Pero antes, di. Satán, dime ¿qué has hecho
que pudiera valerte ante mis ojos?
Yo mismo he disipado mis enojos;
tú provocas mi amor...
                     —Tengo derecho
a tu amor, si amas al linaje humano;
porque yo fui, Señor —Satán exclama—
el que lo hizo pecar, pero no en vano:
el que le enseñó a amar ¡por mí es que ama!
el que la fruta le brindó prohibida,
y le encendió la misteriosa llama
que le alumbró las sendas de la vida.
¡Por mí es grande! ¡Por mí buscó la esencia
del eterno poder! Mío fue el grito
que lo empujó con rumbo a lo inflnito,
sobre los huracanes de la Ciencia!...
—¡Basta! —díjole Dios—. Tienes derecho
a mi amor otra vez. Estás salvado:
que si perdono al hombre porque ha amado,
¡yo te perdono porque amar le has hecho!—
Satán no lo escuchó. Fijos los ojos
en el cadáver de la Tierra, hablaba
y hablaba sin cesar: ni un solo punto
se interrumpió. Los últimos despojos
del planeta difunto
se estremecían, mientras ól gritaba!
—¡Basta! —repitió Dios.
                     Satán seguía;
y Dios lo apostrofó breves instantes:
al golpe de los verbos fulgurantes,
raro placer el Reprobo sentía
como si lo apedrearan con diamantes!...
—¡Basta! —concluyó Dios.
                       Satán entonces
cesó de hablar; y de su voz los ecos
vibraron cual las quejas de los bronces,
de los abismos en los sordos huecos...
Y vio a Dios, y lloró: fue un tiempo largo.
Lloró, lloró; y llorando, de rodillas
cayó ante Dios. ¡Y fue un torrente amargo
el que se despeñó por sus mejillas!
De súbito fijando la mirada
en la humana Conciencia, que se erguía
a la diestra de Dios sin decir nada,
muda, impasible, indiferente y fría,
lanzó una atronadora carcajada!
— ¿Por qué ríes así? —Dios le interroga;
y él le dice: —¡Es que sufro todavía!—
Y lo pregona en la extensión sombría
con voz de carcajada que se ahoga...
Dios entonces lo atrajo nuevamente;
y, enseñándole el cielo prometido,
lo transformó en ángel: en la frente
le estampó un beso de perdón y olvido.
Bero Satán, ya de ángel, a la puerta
del mismo cielo, al verse redimido,
pobló otra vez con espantoso ruido
de carcajada la extensión desierta,
cual una tempestad hecha quejido!
  Dios lo llamó otra vez.
                    Pero, en su espanto,
él se escapó: fugó despavorido,
como una sombra al resplandor de un foco:
Dios vertió entonces generoso llanto...
¡Tanto había sufrido, tanto, tanto,
que el pobre Satanás se volvió loco!


Ich meine, eigentlich sehr nahe.


وشادنٍ في يدهِ مُديةٌ
جرَّدَها للفتك من غِمدها
ما كان محتاجاً إلى مِثلها
ولحظهُ أَقطعُ من حِدّها


Was hilfts mein Aug hier aufzuschlagen,
Und meine Reize Schau zu tragen?
Hier bin ich doch nicht schön, nicht Königin der Welt;
Zwar steht mein Bild hier aufgestellt,
Allein du darfst dein Herz nur fragen,
So wird dir sein Orakel sagen:
Die Staue bleibt hier so lang nur aufgestellt,
Bis die, vor der sich tausend Herzen neigen
Bis Röschen es für dienlich hält
In diesem Heiligthum sich selbst zu zeigen.