Der Heilige, den ich erküre,
Hat gänzlich andere Allüre,
Er ist aus einem Material
So schleierhaft wie schenial,
Denn er besteht nur aus der Sohle
Und sonst aus nichts als Aureole.
Die Sohle freilich macht dafür
So groß wie eine Kirchentür,
Und tritt der Heilige herein,
Möcht' alles gleich: »Der Herrgott!« schrein.
Wo das Gespräch in vollem Brausen,
Entsteht die tiefste aller Pausen,
Man fällt vor Ehrfurcht von dem Platz –
Das macht der hohe Untersatz.
Die Sohle ist ein hohles Ding,
Kautschuk mit Luft wie 'n Rettungsring,
Doch eine Schelle pingpingping
Betört selbst einen Sonderling,
Der sonst sich schwer läßt imponieren
Von annoncierten großen Tieren.
Doch nach dem unteren Symbole
Wirkt erst die obre Aureole
Ganz unbeschreiblich mit dem Kranz
Von Flimmerflammerflummerglanz.
Da dreht sich statt dem Oberleibe
Nur eine Riesenblendescheibe,
Davor die Sonne sich verbirgt
Und ihre Scham herunterwürgt.
Und solcher Übersonnenschimmer
Kommt nur von Talmiglas und -Glimmer,
Dahinter sich wie ein Prolet
Ein ganz gemeines Talglicht dreht.


»Ich hab' kein Kreuz – ich Liebe nicht verlangt
Ich muß mein Kreuz – ich seine Liebe tragen.«
Wir, denen beiden nicht vor beidem bangt,
Wir wollen also Schnödes nimmer sagen.


Welch flammenschwangrer Schall der lärmenden Trompeten,
Welch grasses Angstgetöhn benebelt mein Gehör!
Der Trommel schwarzer Klang entbrennt je mehr und mehr,
Und macht den bangen Wall von blasser Furcht erröhten.


Wenn die Herrscher versammelt sind,
Beim festlichen Mahl laßt die Becher schäumen!
Über die Heide geht der Wind;
Die vielen Toten, sie schweigen und träumen.


Již vlajka rozvinuta, nelze zpět!
Tvé heslo na ní, čisté duše květ, –


أقبلَ كالذَّوْدِ رَعَتْ شَوارِدُه
أغرُّ لا تَكذِبُنا مَواعِدُه
فظَلَّ يَعتادُ الحياةَ قائدُه
وراحَ ظمآنَ الثَّرى يُناشِدُه
حتى إذا ما ارتَجَسَت رواعِدُه
وَأَذْهَبَتْ بِبُوقِها عُطارِدُه
عادَتْ بما سرَّ الثَّرى عَوائِدُهُ
وانتثَرتْ في روضِها فرائِدُه
واطَّردَتْ بِصَفْوِها مَوارِدُه
حتى ظَننَّا حَسَناً يُجاوِدُه
هو الحيا الرِّبعيُّ فازَ قاصدُه
مبذولةٌ لوَفدِه فوائدُه
مصروفةٌ عن خِلِّه مكائِدُه
شاهدةٌ بفضلِه مَشاهِدُه
منظومةٌ من شُكرِه قلائِدهُ
يَحمَدُهُ وَلِيُّهُ وحاسِدُه


Los cónsules allí Ya el instrumento
de Marte llama la atención sonoro;
arde el incienso en los alteres de oro,
y leve el humo se difunde al viento


O Christ ha acht/
Vnd wol betracht/
Was Christus hie gethan/
Durch Christi Wort/
An allem Ort/
Dasselb der Priester kan/
Wie befohlen/
Zu erholen/
Die Schrifft zeigt klärlich an.


»Es boten mir wohl viele
Ein Obdach für die Nacht,
Doch hatten sie zum Ziele,
Was mich erschaudern macht.«


فَبانَ مِنّي شَبابي بَعدَ لَذَّتِهِ
كَأَنَّما كانَ ضَيفاً نازِلاً رَحَلا


Auch wer ackert, muß erst reuten,
Ehern ist das Maß der Zeiten,
Drum, wenn starr des Frevlers Herz,
Sei der Rächer auch von Erz;
Strecke die bewährte Rechte
Vor, dem Gegner im Gefechte,
Spiele das gewagte Spiel
Mit so wenig, um so viel! –


Az öreg pincér se gyanítja,
Hogy versbe legyen kanyarítva,
De kivált hogy pláne magyarba:
Ha gyanítná, jönne zavarba!


Jede runde Blüte leuchtete und brachte
Hellen Schmelz dem Himmel, der erwachte,
Als das Gartendunkel noch der Nacht gedachte.


相逢须放好怀开
已拟花前共举杯
束带又从尘里去
却邀明月待君来


Ella mostrando gìa ch'a l'oriente
tutte con ordin lungo eran dirette,
e che largo è fra lor quasi egualmente
quello spazio di mar che si frammette.
Pònsi veder d'abitatrice gente
case e culture ed altri segni in sette;
tre deserte ne sono, e v'han le belve
securissima tana in monti e in selve.


Es spukt! Ein Doppelgänger, ein Gespenst!
Fern lebend in Paris, nicht minder doch darum
Geht Paganini leibhaft unter uns herum,
Und dennoch kein Gespenst! Kein Geist! nur Körper.


Mensch, woher wächst dir der Muth,
Daß du deinem armen Blut
So viel Ehr' erzeigest?
Was doch blüht und treibt dich so,
Daß du dich, gleich einer Loh,
Immer übersteigest?
Von dem Himmel ist es nicht,
Der wirfft abwerts stets sein Licht.


Von einem See
Im schönen Hellas ging die Sage:
Daß wer es je
In diesen See zu schauen wage,
Zum Schattenreich
Zieh's den hinunter in die Tiefe
Und wenn er gleich
Um Rettung alle Götter riefe.


Ich halte fest, zu bittrer Lust;
Was all mein Glück gewesen,
In meinen schmerzlichen Verlust
Will ich zurück mich lesen.


»In ewiger Jugend der schönste Ritter
Der holden Fee zu Füßen sitzt,
Von selbst ertönt ihm zur Seite die Zither,
Er schlummert, auf ihren Schooß gestützt.
Was stöhnt ihr nun, ihr Jungen?«


Láttam halotti ágyon férfiút,
Szívének táján mély seb tátogott.
Saját magzatja ölte meg. De nője
Siratja tán a bús áldozatot?


玉节新恩出建章
台臣心事有冰霜
百花潭上春消息
都属诗家锦绣囊


Wann sie dann entflammt im Dankgebete
Mit uns in den Silberlocken vor dir kniet,
Und ein Engelschor herunter auf die heilge Stätte
Mit Entzücken in dem Auge sieht,
Gott! wie soll dich dann mein Lied erheben!
Halleluja! Halleluja! jauchz ich dann;
Stürm aus meiner Harfe jubelnd Leben;
Heil dem großen Geber! ruf ich himmelan.


Long had she fill'd each youth with love,
Each maiden with despair;
And tho' by all a wonder own'd,
Yet knew not she was fair.


被发佯狂不为身
忍看家国遽沉沦
平生方寸谁能会
孔氏三仁语最真


Die Flüsse rauschen in das Meer,
Vorüber an Burgen und Städten,
Die Winde blasen hinterher
Mit lustigen Trompeten.


Domando lor perdono, che d'amore
Ch'a un giovinetto havea portato, spinta
E da pieta d'un tormentato core
Che molto havea per lei patito, vinta:
Caduta era la notte in quello errore,
E seguito senza dir cosa finta:
Come tra lor con speme si condusse
Ch'ambi credesson che'l compagno fusse


Es facht mein Feuer an
Zu hellen Flammen,
Auflodert all mein Muth
Und bricht zusammen.


Sáros a tér, undok a harc,
Oly silány a harci pálma:
Olcsó hírnév, darab kenyér
És érettük odaveszne
Ifjuságom minden álma!


Jetzt wurden sich die Beiden schlüssig,
sie trafen sich mit ihren Augen;
die schienen sich ineinander zu saugen,
fast durstig und fast überdrüssig,
ganz langsam. Und plötzlich stand mir klar
das große nackte Schneckenpaar
in dem nassen Fliegenpilz vor Augen,
das ich gestern traf im feuchten Park;
ich sah die beiden schwarzen Schleime
in dem weißen Fleische, dem giftigen Mark
des roten Pilzes schmausen und saugen
wie in einem Honigseime –
und sah dort drüben den Gattenblick.
Ich mußte: ich schob den Stuhl zurück:
Komm! stieß ich mit dem Freunde an.
Er wunderte sich: Warum denn, Mann?
Komm, sagt'ich; bitte, tu mir die Liebe! –
Wir gingen. Wir traten auf die Straße,
ins Wagengerassel, ins Menschengeschiebe,
und immerfort hört'ich: Rasse! Rasse! Rasse! –


Was sagte dir Ali?


Ist's weise, daß man dich verdamme,
Gebenedeite Gottesflamme,
Allfreie Denk- und Druckerei?


Úgy várják és az Azov partján
Megsűrült és meggyűlt a meleg,
Sátrak előtt az ifjaikra vártak
Kócos, vén harc-emberek.


Itt vagyok újra, itten!
S te még a régi díszben
Állsz, én szép ligetem.
Utaidon bolyongok,
S a virágok, a lombok
Mind összesúgnak: Ismerem!


Es hämmert und klopfet bei Tag und bei Nacht.
Es hat mich schon längst um den Schlaf gebracht.
Ach, sputet Euch, Meister Zimmermann,
Damit ich balde schlafen kann!


Den Steinbock hat er oft gefällt,
Der Gems' in Wolken nachgestellt.
Er scheute nicht den Wolf und Bär,
Mit seiner guten Armbrust Wehr.


Zda nevidíte? V krvi na bolestném kříži
trn hříchů mých i Kristu bolně hlavu tíží!
Ať smilovat se ráčí,
kdy večer dnů mých podzimně se plíží,
mé oči, oroste se v pláči!


Ihr Schläfer ihr, von Erde zugedecket,
Von ew'gen Wiegenliedern eingesungen,
Habt ihr den Kelch des Lebens froh geschwungen,
Der mir allein vielleicht wie Galle schmecket?


Ještě jednou ohlédá se,
hledí, pláče, píseň pěje,
že se Váh ten rychlotoký
jako jeho píseň chvěje:


Was hier dein goldner Pfennig spricht,
Ich lob's: du standst in Ehren!
Wer siegte mit Radetzky nicht
Genüber Sardenheeren?!


Aber seinen Scheitel
Laubt ein unentweihter
Eichensprößling auf;
Aber Lob und Ehre
Geht von seinen Lippen
Ueber Thäter ed'ler Thaten aus.


Es hat nicht not! es ist um Euch allein,
Daß ich wie heute wach zur Nacht gesessen,
Es ist um Euch, weil Eure Not und Pein,
Der Armut Gram ich nimmer kann vergessen. –
Die eignen Sorgen trag ich still und leicht, –
Es ist um Euch, daß meine Wange bleicht!


Carlos invicto, Carlos soberano,
en cuyas venas Reales bien se exalta
el esplendor de aquella sangre Baltha,
que es honor al Imperio Castellano.


Tiempo, apelo de amor a tus mudanzas,
que más quiero morir con desengaños,
que no vivir con falsas esperanzas.


Man hört der Hügel Klaggeschrei;
Man hört gestäupter Städte Heulen;
Man sieht, wie Staub und leichte Spreu,
Der Starken Rosse sich vertheilen.
Der Heere Wolken sind zerstreut.
Es wird ein Sack der Fürsten Kleid.
Sein Odem macht ihr Reich zunichte;
Und wie ein Weib mit Angst gebiert,
So wird das Volk mit Furcht gerührt
Vor Seinem Arm und Strafgerichte.


asfalta amut,


Però non tema 'l spin per tor el fiore
Ch'inamorar se vole,
Che 'l ben senza faticha non se tole.


Denn wehe, wer dir Kork und Spielball ward!
Sirene saugt und speit ihn an die Klippe,
Sein Sturmgeist liegt in faulem Tang verscharrt,
Und Tropengluten bleichen sein Gerippe.


Milená má vlasti,
vroucné srdce mám,
celé s plnou láskou
tobě, drahá, dám.


更化开皇极
中兴兆赤符
节摽千岁历
气协五时图


Vše urovná se, vše se hladce skončí.
To duchů zvíření jest pomíjivé,
jest pouze blahodárným jarním deštěm,
jenž svlaží půdu, potom tiše zmizí.
Mirabeau doufá, a ti druzí páni
z Constituanty vzdělaní jsou, mírní –
z takových duší nikdy nevyšlehne
bouř zkázonosná. Přicházejí houfně,
když jour je u nás, ráda naslouchávám
hovorům jejich rozšafným a vtipným,
a s toho stanoviska jinak jeví
se dějin běh, jež teď se rozvinují
našemu zraku. Mirabeau se ondy
o panu z Robespierrů nám zmínil
význačným tonem: pán ten v shromáždění
prý posměch za každý svůj návrh klidí,
však nezastrašen kráčí vytrvale
svou cestou dál a v posled cíle dojde,
neb z lidí řídkých jedním jest, jenž věří
vše, o čem mluví. Je prý filosofem
a snílkem trochu, celkem tedy mužem
snů Platonových. Žádoucno je tedy,
by taký člověk záhy vlivu nabyl.


西北池中有斗牛
人传一挂一时收
要知不是凡鳞介
只看眉潭白两毬


Auf dem der Sturmwind ritt und Schrecken sauste.
O weint und mischet mächt'gen Jammerton
Zum Ach, das die Verzweiflung brauste!
Zum Ach, das hier ein Sohn,


Dir sey lob/ ehr/ vnd preiß geleist/
Als nun/ von zeit/ zu zeiten/
O Vatter/ Sohn/ vnd heilig Geist/
In folgend-ewigkeiten.
Dich loben deine Seraphim/
In glantz vnd fewr bekleydet/
Dich loben deine Cherubim
Zu deinem lob veraydet.


Come tu·sse', figliuola mia gentile.
Or convien che·ttu abbie il mi' consiglio,
Che cader non potessi in luogo vile.


Cuando un estado dichoso
esperaba nuestra suerte,
bien como ladrón famoso
vino la invencible muerte
a robar nuestro reposo;
y metió tanto la mano
aqueste fiero tirano,
por orden del alto cielo,
que nos llevó deste suelo
el valor del ser humano.
¡Cuán amarga es tu memoria,
oh dura y terrible faz!
Pero en aquesta victoria,
si llevaste nuestra paz,
fue para dalle más gloria;
y, aunque el dolor nos desvela,
una cosa nos consuela:
ver que al reino soberano
ha dado un vuelo temprano
nuestra muy cara Isabela.
Una alma tan limpia y bella,
tan enemiga de engaños,
¿qué pudo merecer ella,
para que en tan tiernos años
dejase el mundo de vella?
Dirás, Muerte, en quien se encierra
la causa de nuestra guerra,
para nuestro desconsuelo,
que cosas que son del cielo
no las merece la tierra.
Tanto de punto subiste
en el amor que mostraste,
que, ya que al cielo te fuiste,
en la tierra nos dejaste
las prendas que más quesiste.
¡Oh Isabela Eugenia Clara,
Catalina, a todos cara,
claros luceros las dos,
no quiera y permita Dios
se os muestre Fortuna avara!


Fölébredek,
s a tűzfalon
a fényedet
oly elhalón
veted, hogy ott
alig tenyész,
csak rárogyott,
mint a penész,
vagy mint hinár
beteg tavon,
csúf, vízi sár,
teng hallgatón,
vágyam pedig
létrán rohan,
emelkedik,
oly boldogan,
oly reszketőn,
mint babonás
toronytetőn
a nyavalyás.
Mász botorul
magasba fönt,
s eléd borul,
te csorba gömb,
ott csöndesen
széjjeltekint,
és nézi lenn
a földjeink,
a kincseket,
a rabon a
bilincseket,
a gabona
rendjét, amint
inog tovább,
halottjaink
aranyfogát,
égő-pirost,
mi égszinű,
hó papirost,
mi kékszinű,
a színt alant,
mi megfakul,
a vont aranyt,
mi megvakul,
lidérceket
és üstöket
és érceket,
ezüstöket,
titkos göreb
művészetét,
háromszögek
bűvészetét,
krétás-fehér
váz-arcokat,
s ágyban ledér,
jó harcokat.
De mért e csönd?
Ah iszonyú.
Még légy se döng,
nem rág a szú.
Kisértetes
körül az éj:
nincs semmi nesz,
az álma mély.
Hol elhajolt
lenn a palánk,
úgy leng a hold,
mint lámpaláng,
s oly keserű,
fagyos-kopár,
akár a fű
közt a bogár.
A kert falán
lobbadva ég,
meghalt talán
mindenki rég.
Nincs senki se,
ki itten él,
a csönd szive,
megállt a szél.
Csak én, csak én,
virrasztalak,
te sanda fény,
rozsdás salak,
mint az, aki
sírból kikél,
bolyongani
hant szélinél,
bús jaj-sziget,
el-nem-fogyó,
fanyar, hideg,
mérges bogyó,
te édes és
lágy, szörnyü te,
kétségbesés
zöld könnyüje,
tolvaj-hivó
mécs, régi pénz,
kancsal biró,
ki félrenéz,
megbolygató,
aszott parázs,
tündér hajó,
kalóz varázs,
te holt világ,
sírhalmi érc,
vak holdvilág,
mely alig égsz,
s elhiteted,
mi nem-való,
az életet,
bűvös csaló,
hogy van egy út,
mit hinni kell,
s a bút, a bút,
azt vinni kell,
hogy süt a láng
és hűt a hó,
s alvó gyanánt
heverni jó,
hogy fáj a kés,
gyógyít az ajk,
s a szenvedés
még felsohajt,
hogy szétfolyón
ring a kaosz,
és e golyón
hús lázadoz,
mely porból jön
és porba tér,
és hull a könny
és hull a vér.
Most zúgni kezd
ütőerem,
s a szörnyű neszt
alig merem
számlálni már -
százhúszra hág -
és a sivár,
holt éjszakát
bedöngi, mint
a tűzharang,
mond tompa kínt,
vigasztalant.
Vajákosod,
hörgök feléd,
én átkozott
bonc és cseléd,
őrült dalom
ordítom itt,
a fájdalom
feléd vonít,
a régi bú,
a régi baj,
a bús, hiú,
emberi jaj,
s míg a romon
tüzed ragyog
azt álmodom,
hogy még vagyok.


An den größten Idealen
Baumeln lustige kleine Schellen,
Mit dem Ernst des Lebens prahlen
Meist die seichtesten Gesellen.


p/ Tamires, meu filho


Tvá krása ruku Jeho zadržela,
když trestat vinu ze oblaků hřměla,
meč pomsty zdvihla žhavý jako krev;
a milost se rtů Jeho linula se,
když zřel Tě v cností nevýslovném jase,
a v smilování roztál blesků řev.


S a jámbor jegyző már mindezt rendén látja
De nem így van vele Péter, unokája;
Ki sokat tünődik, de fejébe nem fér:
Mit süt-főz nagyapja a vén Kelemennél?


Wir wollen Dir Treue halten, Ludwig,
Treue einem treuen Diener der Schönheit,
In der sich dem Menschen Gott offenbart hat,
Und also Treue der heiligen Kunst.


千岩万壑幽深地
一钵三衣自在身
断定不行朝市路
无因犹识利名人


Ich sah im Duft der Lilie, die mit Schweigen
Sich auftat, ein Gebet zum Himmel steigen,
Und meine Seele kniete mit;
Ich hörte Lieder im Geräusch der Quellen,
Die mir der Wind mit Sinken und mit Schwellen
In ungewisse Strophen schnitt.


A to všecko táhlo k Brundisiu
starých, vloditi se mělo v jeho
starém přístavu, by do Asie
převezli se. Nový tady život.
Mnohý kupec jaksi pod záštitu
připojil se k voji křižáckému
se svým zbožím, však též jiné živly
mísily se v míchanici pestrou
Vlachů, Řeků, Arabů i Turků.
Poprvé zde Bořek viděl moře,
v modři své jak do dálky se táhlo,
velké, smavé na pohled v svém klidu,
ale děsné v bouřích svých až k smrti.


Šedesát roků, otče můj!
Když ty jsi tady tak kráčel!
V rakouský mundur upiatý
smál jsi se tady s děvčaty,
otročí pouta vláčel.


Ich weiß nur, daß mit stillem Offenbaren
Ihr Mund mich küßte, wie im Widerstreiten –
Und daß wir Beide fortan glücklich waren.


衫浥岚光先雨润
树酣江气未秋丹
飞流千尺凭阑外
并作萧萧六月寒


Я на себя сержусь и о себе горюПопутал грех меня оставить сень родную,
Родных привычек нить прервать, пуститься в путь,
Чтоб темно где-нибудь искать чего-нибудСчастливый уголок моей уютной дачи,
Досуг — я променял на почтовые клячи,
На душную тюрьму, на мальпост: то-то пост
И пытка! Скорчен в крюк мой перегнутый рост,
Торчу я кое-как на беспокойной лавке;
Кажись, я и один, а тесно, словно в давке,
Прет в спину, в ноги прет — и божьего раба
Так гонит день и ночь почтовая гоньба,
Уж тут не до ед К тому ж и слава богу! —
Затем что нечего и есть во всю дорогТем лучше! Заодно — страдать, так уж страдай,
А между тем хоть сыт, хоть нет, но пыль глотаИ это мы зовем в литературном слоге:
Свободной птичкою блаженствовать в дорогБлаженство хоть куда! Грешно сказать, что ад;
Чистилищем назвать искус я этот рад,
Когда б гостиницы немного были чище,
А не ручных зверков любимое жилищДойдет ли до того затейливый наш век,
Который много снял оков с нас и опек,
Чтоб перебрасывать и нас по телеграфу
В Неаполь из Москвы, из Петербурга в Яфу?
Дотоле ни на шаг из дому никудС поэзией своей приелась мне ездЧто может быть милей родимого гнезда,
Стола рабочего и кабинетных кресел,
Где дома, без колес и без паров и весел,
На коврик-самолет вскочив, как Ариэль,
Летим себе легко за тридевять земелДовольно землю я изъездил, а с порога
Виднеется вблизи другая мне дорога,
Которою меня отправят на погост:
А там и этого еще тесней мальпос


秋雨中宵滴
寒蛩四壁吟
灯前搔短发
谁会此时心


Doch plötzlich überfällt auch euch die Trauer.
Es rüttelt euch ein unterirdischer Schauer
Und Ihr zergeht im Schwunge meiner Fahne.


Ich denke der letzten Stunde,
Da werden's die Nachbarn thun;
Sie senken mich still in die Erde,
Dann werd' ich lange ruh'n.


Alcancé a ver por fin a la heroica, infeliz Cartagena
Cual un regio collar perfilada en la bóveda azul,
Y me hinqué de placer,y abrasó mis rodillas su arena,
Porque bella la vi cual soñando soñaba a Estambul.


Ich stehe stumm
in den wirbelnden Flocken
und denke mit Schwermut
meines Stückwerks.
Doch streue ich selbst
nichts in den lustigen Tanz.
Meine Werke, Ihr Götter,
stürben wie roter Schnee,
wollt ich sie opfern!
Ich schrieb mit Herzblut ...
Homo sum.


Ascoltiam sotto anacreòntea pergola
o a la platonia verde ombra de' platani,
freschi votando gl'innovati calici
che la Riviera del suo vino imporpora.


Die Nachbarsleute, die Gäste zu Hauf
Vom goldenen Löwen paßten wohl auf,
Das kann leicht einer sich denken;
Die haben wacker ihn ausgelacht,
Und haben ein Lied auf ihn gemacht,
Und singen's in allen Schenken:


بقيةٌ من صباك الغضّ باقيةٌ
وجذوةٌ من غرامي وقدها باقي
تعال نحيي شهيد اللهو ثانية
ونصرع الهمّ بين الكأس والساقي


I já kdys věřil v pravdu, právo,
však krutě byl jsem vyléčen,
a místo soucitu mi dravo
rván z duše ideál i sen,
leč zplálo obé nestřísněno
zas v duši mi hvězd tisíce
a s nimi láska a tvé jméno,
má tichá, něžná světice!


林下见清真
草衣如野人
开花冰雪里
岂是不知春


Rot aus meinem Blute brechen
Feuerflügel, greifen nach den roten nahen Ufern.


Wohin hat sich der Geist der Menschen nicht geschwungen?
Die kleine Welt reicht hin, wie weit die große gränzt;
Denn ist der spröde Leib gleich nur von Thon entsprungen,
So sieht man doch, daß Gott aus diesen Schlacken glänzt,
Daß etwas Himmlisches beseele das Gehirne,
Der Ursprung sei von Gott, das Wesen vom Gestirne.


Er könnte... sterben, der alte Mann,
Er könnte! mein lieber Vetter, und dann...
Ich meine nicht... versteh mich nur:
Er könnte, es liegt im Lauf der Natur.


Den Trauernden hat er erquickt,
Den Sterbenden der Welt entrückt;
Denn unsers Hirten Rechte wies
Den Sterbenden ins Paradies.


e s'io piansi tu il sciai, che anchora asciutto
non son del pianto! Hor cerchi farme privo
di questo novo ben, per cui sol vivo,
né vòi che l'arbor mio renda mai frutto.


Als nun der bestimte tag kom,
samlet sich alles volk zu Rom,
diser gschicht zu zuschauen;
um das bilt war ein groß gedreng,
die keiserin mit großem preng
mit frauen und junkfrauen
trat hin auf gut vertrauen.
Clodius beleit sie in dem leit,
unerkant in eins narren kleit
heftig durchs volk hin drange
und die keiserin mit gewalt
umfing mit beiden armen balt
und küsset sie mit zwange,
balt wider darvon sprange
Und im augenblick wart verloren.
die frau war sam entrüst in zoren,
iedoch sie in wol kent,
sonst west niemant nit, wer er war.
die frau trat zu dem bilde dar,
der keiser tet da stane;
dem bilt legt sie ins maul die hent,
fing darnach also ane:


Aus dem wilden Lärm der Städter
Flüchtet er sich nach dem Wald.
Lustig rauschen dort die Blätter,
Lust'ger Vogelsang erschallt.


né manco se sentì per Marte accesa,
quando insieme cum lui, presenti i dèi,
sotto la rete da Vulcan fu presa.


Po široké po pláni
jezdec s větrem uhání.
Jede a bez únavy,
dlouhý plášť má rudavý.
A v tom plášti divná smeť,
točí se tam celý svět.
A jak koník skok a skok,
kosa klátí se mu v bok.
A jak koník depne v step,
holá skočí na něm leb.
Jak chce vítr předehnat,
chrastí na něm kost a hnát.
Teď se po kameně smek’,
vrány na něm chvěl se skřek.
Jak zaletěl do oblak,
zablýskal se černý zrak.
Zamách’ kosou na pravo,
na tisíc těl padalo.
Zamách’ kosou na levo,
tisíc těl tu leželo.
Zamách’ kosou vpřed a vpřed,
Aninčin se kalí hled.


Pak ten si sedne u pokladny,
ten dámy uvádět má čest –
stát výborem se – úkol snadný,
však býti jím – jak těžké jest!


V tom pojednou muziky ozvaly
se do tiché návsi z povzdálí.


Tem cada vício cárcere deputado,
E cada cárcere própria pena; e em todo
O Divino castigo executado,
Qual foi da vária vida errado o modo.
Mas quase todo o centro é povoado
Do Venéreo rebanho envolto em lodo,
Que o rio, que de fogo se derrama,
Castiga em flama eterna a breve flama.


Vše sklame tě, i láska tebe sklame,
vše láká a pak raní tě a znudí.
Je sláva hořká. Cíle? Bludy samé!
Jen mír, jen mír, jen mír si zamkni v hrudi!


Qu'il te déplaise ou non, ferme-le sans rancune ;
Un spectacle ennuyeux est chose assez commune,
Et tu verras le mien sans quitter ton fauteuil.


Sey willkommen, du lieber Tag,
Vor dir die Nacht nicht bleiben mag,
Leucht uns in unsre Herzen fein,
Mit deinem himmelischen Schein.


Ist der arme Fisch vertrocknet, was doch frommt ihm dann die Fluth?
Glück, verheiß' mir nicht das Beste, mach' es gleich mir leidlich gut!


»Hört auf mit dem Lesen nun, Herr Skiold,
Schaut auf von Eurem Buche!
Der alte Swerker lieb und hold,
Der liegt im Leichentuche.«


Depuis deux ans, pour mieux chasser de sa pensée
L'étrange souvenir dont son âme est blessée,
Elle cherche le bruit des soirs parisiens ;
Mais, dans le lourd repos de ses fatigues vaines,
Elle sent par instants lui monter dans les veines
Le regret généreux de ses effrois anciens.


A večer – jaké večery?
Jak šeří se, jdeš spáti již,
jen za děti se veškery
a vnuky ještě pomodlíš.


Ich stammle irre Beichte über deinem Schoß:
Madonna, mach' mich meiner Qualen los.
Du, deren Weh die Liebe nie verließ,
In deren Leib man sieben Schwerter stieß,
Die lächelnd man zur Marterbank gezerrt –
O sieh, noch bin ich ganz nicht aufgesperrt,
Noch fühl' ich, wie mir Haß zur Kehle steigt,
Und vielem bin ich fern und ungeneigt.
O laß die Härte, die mich engt, zergehn,
Nur Tor mich sein, durch das die Bilder gehn,
Nur Spiegel, der die tausend Dinge trägt,
Allseiend, wie dein Atemzug sich über Welten regt.


Jim v ústret vztáhla ruce obě,
jim vroucí pozdrav spěchá nést,
je všechny s láskou vine k sobě
a s čela plá jim záře hvězd.
Pluk čacký rodných bratří to je,
ty junácké a hrdé voje,
jež s láskou vítá v lokty svoje
dnes Praha, máti českých měst.


秋光深处送春来
青叶扶疏数点梅
料是知君新酿熟
搀先九月菊花开


Cor meo, èite vennuto ad alto Emperadore;
nulla cosa creata m'archeia ormai d'amore,
ché 'n onne creatura, posta en tanto onore,
ànme gran desonore, se 'n me' cor fusse entrato.


veggio la bocca ed odo per mio danno
quel cortese parlar e veggio il loco
dove, per seguir voi, perdei me stesso.


Es wohnt Begeisterung in jedem Sang,
O wie viel mehr in Euren Bundesliedern.
Wo in der Töne Harmonienklang
Sich Grüße wechselnd finden und erwidern –
Bis dann in einem Ton die Unbekannten
Vertraut verbunden sich im Liede fanden,
Und in der Chöre Ineinanderklingen
Ein Bruderband sie alle um sich schlingen.


Noc má jej v tichém, slavném, vážném kroku:
chýš v lampě okna, které svítí v mlze;
laň jdoucí pít ve tmavém, snivém oku;
měsíc v své každé chvějící se slze.


كتبتُ عهوداً من دمي وودادي
لكل كريم يستحق ودادي
وما كان رسمي حاجباً لحقيقتي
وفي نظراتي من خفوق فؤادي


Dazwischen dacht ich wohl im stillen:
Was hast du vor? sie ist ein Kind!
Die Lippen, die von Reife quillen,
Wie blöde noch und fromm gesinnt!


Cuándo lee la mariposa
lo que vuela escrito en sus alas?
Qué letras conoce la abeja
para saber su itinerario?
Y con qué cifras va restando
la hormiga sus soldados muertos?
Cómo se llaman los ciclones
cuando no tienen movimiento?


Sie blickte offen, und trotzdem sie wach,
Hat ihren Traum sie immer fortgesponnen.
Der aber war verändert, scheuchte, ach,
Des Schlaftraums tiefe und so reine Wonnen,
Was ihr die Tränen aus den Augen trieb
Und banges Weh aus liebendem Gemüte;
Auf ihn jedoch ihr Blick geheftet blieb,
Auf Porphyro, der betend vor ihr kniete,
Reglos und stumm, als sei sie eines Traumes Blüte.


Quando às vezes eu penso em meu futuro,
Abre-se de repente   ()   abismo
Perante o qual me cambaleia o se
E ponho sobre os olhos as mãos da alma
Para esconder aquilo que não vej
— Oh lúgubres gracejos de expressão!
Estorce-se-me a alma sacudida e louca
Até parecer rind


Adjátok vissza első indulásom
a faluból a nagy gőzmasinán!
Mikor apám komor szemöldökével
végiglegyintett reszkető fián!


I v staré loubí, které leží v tmách,
by spletí větví šleh’ a prutem vtáh’,
jak v chrámové když lodi chladné, stinné
proud záře oknem v modrý dým se řine.


V Tater úkrytě se tužte k boji
sesterských dvou větví ku posile,
v jeden kmen by srostly teplou krví,
věhlas v čelo seď, jas pod obrví,
a změnily v purpur huňku trpké chvíle.


Als Franckreich seinen sohn den Pohlen wieder nahm/
Und Heinrich durch die flucht zum zweyten throne kam/
Da warff er die vernunfft erst auff der welt getümmel/
Nahm Solons lehren an/ die er dem Crösus gab/
Und riß auff reinen grund drey göldne kronen ab/
Mit dieser überschrifft: die dritte bleibt im himmel.


come potrò mia noglia ad altri dire,
che me teneti in tal captivitade
e non lassati apena ch'io sospire?


忆昔京华聚首时
大兄常念阿连痴
别来相望天涯远
长诵对床风雨诗


rty k číši radosti tisk’ vášnivě a pil
a v štěstí výkřiku a lásky očištěné
pozdravil jásavě Tajemství odhalené!


Jndehm man dich/ wie Goͤttlich preiſet/
Pflicht/ Ehr’ und Demuht dir erweiſet:
Sey/ Schoͤne/ drum nicht eben ſtolz.
Die Knie ſo fuͤr Altaͤren liegen
pflegt man nicht fuͤr ein faules Holz
fuͤr Goͤtter Freundſchafft nur zu biegen.


Schleiche hinunter mir
Unter die Haube Braut,
O zartes Wunderbier,
Das von der Traube taut.


Er bleibt schon so von Alters her,
Jetzt hält er sich verborgen,
Als wiss' er nichts vmb dein Beschwer,
Lässt immer hin dich sorgen,
Hat gegen dich sich hart gemacht,
Dieß währt vom Abend in die Nacht
Vnd wieder an den Morgen.


魏王堤暗雨垂垂
还似春残欲别时
传语西风且停待
黛残黄浅不禁吹


红亭带柳板桥横
古道西郊送客行
谩道征轮怜下国
彤云咫尺望神京


Leur cœur pend au dehors et saigne de chagrin,
Tant leurs labeurs sont durs et leurs peines ingrates ;
Car nul ne peut manger la farine du grain.


Lám, az Aetna-hegyet mondják tengeren túl,
hogy korosként égten-ég,
Kit soha nem olthat meg sem eső, sem hó,
sem másféle nedvesség,
Kinek égésében sem volt, sem lészen is
ez világon soha vég.


Beseda již plna vybraných je hostí.
Dlouho doktor Souček nechtěl ze skromnosti
na čestné si místo usednouti v čelo,
na konec však nucen byl se podrobiti,
když jej tolik smavých zraků vybízelo.


Zord magaslat: a Fellegvár ez itt.
Erőszak rakta s tartja falait.


s tvrdé své hůry se pietroš dívá,
pijí mu krev jak sladký lík,
prýští mu z boku studená, živá,
z boku, kde kvete pěnišník.


En tanto, cual de espumas
Hijo de Venus, el Amor alado
Surgiera en concha de azuladas brumas
Por invisible geniecillo alzado,
Y moviendo los pálidos corales
Clamara por los senos maternales,—
Un niño se despierta
En la alcoba magnífica desierta.
¡Niño que sufre, me parece mío!
¡Labio sin leche, rosa sin rocío!
   Como espuma agitada
Revuelve el lecho aquella rosa alada;
   En la cortina azul, en urna añeja
Su última luz la lámpara refleja: —
   Allí vieron los ojos
Lúgubres sombras entre tonos rojos,—
   Y el niño, al fin, desesperado llora,
Y allá, junto al espejo, se oye: «¡Ahora!»


Darmo oblačné to dítě
hází po něm bílé sítě,
jako zlatá rybka v moři
uniká mu hbitě.


Auch ist nun hier niemand bekannt,
Der mich bringt ins Braunschweiger Land,
Ich will ihn wohl belohnen,
Ich will ihm geben mein Habersack,
Dazu ein Scheffel Bohnen.


Mohou-li ze hrobů vstávati sny, že vrchovatě
v hroby je steleme, chudnouce těžce v jejich ztrátě?
Šílenství zoufalce zůstane proto šílenstvím.
Tisíckrát pod vlny pohruž se, žít v nich nemůžeš,
plícím vzduchu jest potřebí! Hrob je čmoud a dým,
který povznáší k obloze pouze smrtný prach,
sen tu nenajde místa, by pro nás zkvetl v něm,
nebo by dávno mluvily
hroby tolikrát vzývané bolem palčivým,
vzývané zvukem lichotných dojmů, vzdorné hrůzy.
Leč krom ze rtů člověka s ždáním tesklivým
ducha zvěst nezazní odnikud. Nerv-li složíš v zem,
čím živ duch a v čem?


入蜀牵吟景象浓
云山万叠与千重
痴岩顽壑无奇观
不似飞仙数朵峰


苍梧眇天末
闻有绿毛仙
却过华阳路
人间九百年


Z ulice smutné vede alej stará
do zámku, na němž dlouhý hlodal věk. –
Co ptáčat zpívá v aleji té z jara,
co prochází se švarných děvčátek! –
U zámku park je velký, zanedbaný,
z kořenů růží bují šípek planý,
dna vodojemů mech a tráva halí;
zarostly cesty, sochy oprýskaly.


Amorn must' es auch verdriessen,
Trat den Köcher-Zeug mit Füssen,
Der muste brechen
Vnd so jhn rächen.


Myšlenka jeho byla: přijde oheň,
ohromný oheň, který zničí obec.
A oheň přijde, ježto starý Řehoř
vždy v neděli se po kázání zpije.
Napitý Řehoř, kuřák náruživý,
opičku půjde vyspat do stodoly,
napitý Řehoř v slámu dýmku pustí,
stodola chytne, stavení pak chytne,
„Sýkorů“ chytnou, „Hřibů“, celá obec
a nářek bude se skřípáním zubů.
– A pro ty řeči prorokem ho zvali.


Arbres, grands végétaux, martyrs des saisons fauves.
Sombres lyres des vents, ces noirs musiciens,
Que vous soyez feuillus ou que vous soyez chauves,
Le poète vous aime et vos spleens sont les siens.


ستار ظلام الليل سوف يجاب
وتسقى بأضواء الصباح رحابُ
وسوف يبين الفجر ما كان خافياً
ويفتح من بعد التغلق بابُ
وتشدو عصافير المنى بعد صمتها
ويخلع ثوب الشؤم عنه غرابُ
وتخلص من معنى التشاؤم بومةً
لها لغة من حبها وخطابُ
وما الشؤم إلا في نفوسٍ مريضةٍ
عليها من اليأس الثقيل حجابُ
أقول لمن زلَّ الطريق بخطوهِ
ومَنْ عَزْمُهُ عندَ الخطوبِ يُذابُ
سيمنحنا وجهُ الهلال استدارةٌ
ويفتحُ باباً في الظلامِ شِهابُ
ستورِقُ أشجار الوفاء وترتمي
قشورٌ، ويبقى للصَّبورِ لُبابُ
ستخصبُ أرضُ الحب منْ بعدِ جدْبها
ويُسْعفها بعدَ الجفافِ سحابٌ
سنرقى ونرقى ثم نرقى،لأنَّنا
تُحَكَّمُ فينا سنَّةٌ وكتابُ
لنا الكعبة الغراء والمسجدالذي
بناه الرسولُ المُجْتَبى وصِحابُ
لنا المسجد الأقصى وصخرته التي
تحومُ قرودٌ حولها وذئابُ
ثلاثةُ أقطابٍ تكاملحُسنُها
وعزَّ بها في العالمينجنابُ
وألَّفها وحيُ السَّماء علىالهدى
فطابتْ لأصحاب اليقين وطابوا
إذا سُئل التاريخُ عن سرَّمجدهِ
فمنَّا وفينا للسؤال جوابُ
وما الليلُ إلا رائدُ الفجرِ بعدَه
تُغرْدُ شمسٌ يستبينُ صوابُ


Man suchet Rom in Rom, Griechen in Griechenland,
In dem die Marmel mehr, als Menschen, Griechisch sprechen.
Cephisus hat nicht Fluth, Pactol nicht güldnen Sand;
Das reiche Sardes ist für arm und Nichts zu rechnen;
Die Schäfer hüten Vieh, wo einst Miletus war,
Ja, wir vermißten es, wie seine Hirten, gar,
Wenn nicht ein stummer Stein mit seiner Schrift entdeckte,
Daß Thales' Vaterland daselbst vergraben steckte.


Hrdý vítěz prchl, jen Moró stojí
Skála v rozbouření v stoku střel,
Hlad a mor y smrt se s sýlou rojí,
Rozváživost táhne v čele děl.


Ó, hogyha egyszer nyitva hagynám
a szobám csak egy éjszakára,
mint csapszéket a pusztaszélen,
hol egy korty bor a mámor ára:


Mein andrer Ich ist tod! O Ich, sein andrer Er,
Erwüntschte, daß Ich Er, Er aber Ich noch wär.


‒ Crucifier l'infini dans des toiles comme
Un mouchoir, et qu'on dise : « Oh ! L'Idéal s'est tu ! »
Formuler Tout ! En fugues sans fin dire l'Homme !
Être l'âme des arts à zones que veux-tu !


Er fährt vom Morgenschlaf empor,
Noch tönt die Stimm' in seinem Ohr;
Er rafft sich aus dem Bette,
Nimmt seinen Mantel um und geht,
Mit Farbenkasten und Geräth
Und Pinsel und Palette.


Y las estrellas pálidas
le responden: «¡Espera,
espera, hermana,
y prevén tus esfuerzos:
ya tendemos la escala!»


Nun bleib' ich leidenschaftlich stehn
Vor einem Gegenstande,
Den ich mit Rührung stets besehn
In jedem Vaterlande;
Rindsleder ist es ohne Gleich,
Man kann's nicht weiter treiben,
Da wird das Herz mir lederweich,
Ich kannn nicht länger bleiben.


Vas creciendo sombra a sombra
abril se desvanece en tus cabellos
papeles sin sueño habitan en los parques
el día negro es una estrella acuática
La iluminación tiene alas del camino
en los muros no pesa el aire
el rostro de la noche en la ventana
es un ser dormido que despierta
Hay un tiempo desvelado que te esconde
y un fantasma que te hace recordar
La primavera oficia en secreto
un diálogo de niños
y en el cuenco de tus manos
pueden volar los pájaros
El mundo es gris en tus pupilas
es un cuerpo desnudo
que se apoya en los párpados
Elástica la luz se cumple en otro asombro
Sólo tu voz rompe la bruma
Vas creciendo sombra a sombra


Spielen Kinder doch zuweilen
Wundersames Selbsterdachtes.


L’AMOUR est infatigable !
Il est ardent comme un diable,
Comme,un ange il est aimable.


und bleibst in deiner Pöbel-Trunkenheit,
in deinem schmerzlichen Dich selbst Verachten
und deinem aberwitzigen Narrentrachten
ein goldnes Rad im Spiele der Notwendigkeit.


Jde podzim, listí otrhává
a chladem dívá se v mou duši.
Snad v bílém jíní bolest tuší,
jíž uklání se moje hlava.


وَكَم مَشهَدٍ نافَحتُ عَنهُ خُصومَهُ
وَكُلُّهُمُ عَضبُ اللِسانِ مُنافِحُ


Du hast mich erzogen und meiner gepflegt,
Hast, guter Vetter, mich liebgehegt,
Du halfest dem Liebling nach deiner Macht;
Doch eines hast nicht recht du bedacht.


Und weder Glück noch Unglück
hab je was über ihn vermocht,
und weder Täuschung noch Erfüllung
das freie Herz ihm unterjocht!


cual nube de mil vientos combatida;
cual ave que atajó la red su vuelo;
cual siervo fugitivo y cautivado;


et confondendo scribi et pharisei
nelle loro adimande temptative:
stupefacensi li falsi giudei.


غَدَت مِن تَميمٍ أُسرَةٌ فَوقَ أَرضِها
وَحاجِبُها تَحتَ الثَرى وَلَقيطُها
لَعَمري لَقَد أَضحَت فَوارِسُ مِنهُمُ
كَأَن لَم يَكُن مُروَّتُها وَوَقيطُها
فَقَد بُدِّلوا أَجداثَهُم مِن سُروجِهِم
فَأَنبَتَ رَوضاً طَلُّها وَسَقيطُها


Die Arabell, verwirret,
Erkennt des Vaters Sohn.
Sieht, daß sie sich nicht irret,
Erkennt ihn gleich am Ton.


Mé srdce jest jen malé
jak rudé růže květ –
a přece nestačí mu
celý ten Boží svět.


"Mas um gemido a meus ouvidos so
Que pranto é este que em meu seio rola?
Meu Deus, é o pranto seu que me perdo
Filho, obrigada pela tua esmola!"


匈奴莫复倚长戈
来款军门早乞和
铁骑如山尚可避
飞将军来汝奈何


Wem das Glücke widerfähret,
Daß er in der jungen Zeit
Auch ein junges Mädgen freyt,
Dem ist doch ein Schatz bescheret,
Welchem alles Gold und Geld
Lange nicht die Wage hält.


寅人但溺栏中水
午子须分艮畔金
若教特进重张弩
过去将军必损心


Esca, o Siringo, omai del chiuso ovile
la greggia ai paschi, ai tepidi ruscelli,
là dove l'acque ognor, l'aure e gli augelli
armonia fan d'amor dolce e gentile.


路自飞云过阆壶
仙人迓我久趑趄
相期汗漫归何处
独占烟波理钓鱼


Ovšem brojí a zle nepokojí,
Oružími nectně šelestí,
Sypá na nás hrádem neštěstí,
Železnými přitloumá nás voji.


Und da die beiden beisammen waren,
Sie meinen sie wären allein,
Da schlich wohl das älteste Kammerweib her,
Zum Schlüsselloch schaut sie hinein.


Que aos que apontam, por fim, tu sempre envias,
Ou com faca na mão para os Pegões,
Ou com tigela para as portarias.


Elle a fini. Ses pleurs, comme une fraîche ondée,
Inondent lentement sa figure ridée.
À voir son désespoir, qui ne s’attendrirait ?
Les oiseaux bigarrés qui peuplent la forêt
Se sont tous éveillés pour lui rendre courage.
Le torrent dont le bruit est pareil à l’orage
Murmure à petits coups comme un ruisseau des champs.
Il semble qu’on entende au loin de vagues chants.
Au plus épais du bois, dans les hautes fougères,
Passent, en soupirant, mille formes légères.
C’est partout comme un tendre et lent susurrement ;
Mais la troisième sœur se lève brusquement ;
Tout son geste menace et sa voix irritée
Retentit sourdement dans cette nuit hantée :


曾承姜氏孝
亦载琴高仙
今朝与子别
早晚待书传


Vor Zeiten hielt ich mich
An Sein Erbarmen:
Und itzo hange ich
In Seinen Armen.


Ó ha reménység nem lenne
Éltét ki kivánhatná!
A szerelem mire menne
Ha magát nem bíztatná!


Jakobych zřel do krajiny,
Kde dlí mír a radost,
Kdežby se upokojila
Mého srdce žádost.


初迷武陵路
复出孟尝门
回首江南岸
青山与旧恩


Come Calamidor quel colpo mira,
volta la briglia per levarsi in fretta;
ma Zerbin dietro un gran fendente tira,
dicendo: - Traditore, aspetta! aspetta! -
Non va la botta ove n'andò la mira,
non che però lontana vi si metta;
lui non poté arrivar, ma il destrier prese
sopra la groppa, e in terra lo distese.


»Fein's Liebchen, ich wollt' Soldat werd'n,
Die Mutter leidet's nicht! –
Da muß ich's lassen bleiben,
's wär' wider die Kindespflicht.« –


Darauf ihn der Bote wieder beantwortet:


Na antické jsem viděl popelnici
tři krásné ženské postavy, v jich líci
taj divný jako hádanka se skrýval,
kol rtů i tahů tichou hudbou splýval.
Vřeteno jedna v ruce svojí měla
a vlákno hebké s něho navíjela,
nit vážně z ruky sestry druhá brala,
běh její sledujíc se dumat zdála,
půl bolesť v tazích a půl úsměv dětí,
pak tenké vlákno přetínala třetí.


Pella terra veio entrando
Athé se perder de vista,
Com grande préça, e cobiça
Toda a vinhaõ derrotando,
Taõbem os Moiros chegando
Com grande astucia, e préça,
Vinhaõ buscando a Cabeça
A numa Cidade Real
Pouco cuida Portugal,
Em o mal que lhe aconteç


Tu nous entendras dans le mur
De ton grenier, où l'ombre est noire,
Tout l'hiver manger ton blé mûr,
Avant de grignoter l'armoire !


Zwar Florilis
wird wegen deines Todes lachen/
Sie wird gewiß
sich lustig bey dem Sarge machen/
und auff dem Grabe singen
mit jauchzen und mit springen.


Wie das wilde Meer
über die Blöcke brandet!
Doch ich warf mich hierher,
atemlos bin ich gelandet.
Soll's aufstrudelnd mich ziehn
abwärts mit gierigen Krallen?
Weltmeer, nicht will ich dich fliehn,
doch deiner Wut nicht verfallen.


Es lebt ein Weib im Norden,
Ein schönes Weib, königlich schön.
Die schlanke Zypressengestalt
Umschließt ein lüstern weißes Gewand;
Die dunkle Lockenfülle,
Wie eine selige Nacht,
Von dem flechtengekrönten Haupt sich ergießend,
Ringelt sich träumerisch süß
Um das süße, blasse Antlitz;
Und aus dem süßen, blassen Antlitz,
Groß und gewaltig, strahlt ein Auge,
Wie eine schwarze Sonne.


Den neu'sten Schnitt wählt sich der Mann
Zu jedem seiner Kleider,
Und ist – wer säh' ihm so was an?
Dabei sein eig'ner Schneider.


Deshalb sind wir auch so sanft,
So leutselig, ruhig, milde,
Hadern niemals, nach des Lammes,
Des Versöhners, Musterbilde.


Hlas tam obrať oněm ku pokladům,
Jež sem v dálce musel nechati,
Ba i těm se pokus vyrvati,
Jako trápným Laokoon hadům:


Nun sinken die Glieder, nun halten sie an
Und atmen aus Herzensgrunde;
Sie nahen sich schüchtern und beugen sich dann
Und knien voreinander und rühren sich an
Mit dem zarten unschuldigen Munde.


Wie schlecht hast dich alldorten nicht 5
An jenem Weib gerochen/
Die man gebracht für dein Gericht/
Als sie die Ehe gebrochen?
Du sagtest nur ( ô Sünden-Cur)
Geh'/ bessere dein Leben/
Die Sünd ist dir/ weil niemand hier/
Der dich verdamm'/ vergeben.


أَمَن رَوى بَيتَ شِعرٍ أَو تَمَثَّلَهُ
هَجَوتُموهُ لَقَد أَسرَعتُمُ الضَجَرا
دَعوا القَصائِدَ وَالراوينَ يَطَّرِدوا
إِرسالِها وَاِسمَعوا بِالمَوسِمِ الخَبَرا


Nun seh und lern ein jedermann,
Wie sehr viel Gutes uns getan
Der Bräutgam unsrer Seelen:
Er nahm auf sich all unser Schuld
Und ließ aus treuer Lieb und Huld
Sich unserthalben quälen.
Zerknirschtes Herz, betrübter Geist,
Den seine Sünde nagt und beißt,
Laß Sorg und Kummer fallen,
Weil unser Heiland Jesus Christ
Ein Sündenopfer worden ist
Dir und uns Menschen allen!


Welt, dein Achten Und Verachten
Wird in dieser Wüste klein;
Vom Ergötzen, Lust und Schätzen
Scheid' ich willig ohne Pein.
Selig einsam, Gott gemeinsam!
Da gibt's Himmelbrot und Wein.


Die Leichenfrau schlief ein an der Bahr',
Und Feuer fing ihr Kleid und Haar.


Ich kann nicht über die Straße gehn,
Kann niemand ins Gesichte sehn;
Es gehen Trappen aus und ein
Bei meinem Kammerfensterlein.


Jako v hrobě vůkol – mrtvá tiš,
leckde vyvráceny
leží kmeny,
ani hnutí lístku necítíš.


畏途方万里
生涯近百年
不知将白首
何处入黄泉


Se su nel cel per gli angeli se canta
scì ben come tu fai, io crederei
che 'l cantar tuo ce desse el paradiso.


No quiero esta vida ingrata,
no soporto su partida,
prefiero morir quemado
a morir, sin su amor.


Dem Bäumlein hat's vor allen
An dem Örtlein gefallen;
Ein gar schöner Bronnen
Kam zum Bäumlein geronnen;
War's dem Bäumlein zu heiß,
Kühlt's Brünnlein seinen Schweiß.
Schönes Sonnenlicht
War ihm auch zugericht';
War's dem Bäumlein zu kalt,
Wärmt' die Sonn' es bald.
Auch ein guter Wind
War ihm hold gesinnt,
Der half mit seinem Blasen
Ihm tanzen auf dem Rasen.


A szeléd egeknek látlak árnyékában
Nyugodni, mint világ tengerét árkában,
Melly noha tornyokat képez hullámjában,
Leszáll mégis végre, s csendesül magában.


Na skřipec starou Naňu napínám.
Vyzvídám, zda co schází mladé paní.
„Nic!“ máchla ve vzduch rukou, „škoda ptaní,
to nemoc jenom moderních je dam.
Prý matka její umřela tak záhy –
jak vzpomene, má v očích plno vláhy –
a tak si v hlavu nasadila červy,
že neduh zdědila. A nyní časem
jen nemocná je z toho. – Tyhle nervy!
Co je to, celý život neznala jsem!“
dodává Naňa. – Bláhové mé dítě!
To tedy je, co mučí ji tak skrytě.
Ó, kdyby znala, jaká bázeň chvátí
mou duši, když mi bolest v spáncích klepá!
Tak krásná a pak duchem chorá, slepá!
Ó, nešťastná, ó, ubohá má máti!


Consumirá en los jaspes su tesoro;
y consumidos de la propia suerte
ellos serán, en términos ligero.


Werther Seidel, liebster Freund!
Meister in der Kunst zu loben,
Wie bereits aus hundert Proben,
Die halb Deutschland liest, erscheint:
Lehre mich doch, wie man singet,
Daß man Hertzen an sich zieht:
Sprich, wie macht man solch ein Lied,
Das gleich deinen Oden klinget!


No most, hogy egyszerre sokat tesznek tél-tul,
Kellene segítség a tanult fortélytul!
Most, hogy a szerencse amoda csapott át,
Kellene csinálni ügyesen a “voltát”.


Laß deine Güt ob allen Frommen walten,
Du kanst sie wohl in Noht und Tod erhalten.
Regir vns, Herr, wir harren deiner Gnad
Und treten nun auff unsres Dienstes Pfad.


Ó ditosa ciência
    Câncer da humanidade
    Veio tirar de minha consciência
    Minha pouca felicidad
    Homem, por que criastes a razão?
    Por que?
    Para ferir meu coração?
    Para transformar meus sonhos em solidão?


Kolik hvězd je na nebi,
Tolik dní ať velebí
ústa Tvoje nebes Pána,
že Ti k životu je dána
času dlouhananská nit
a k ní notný blahobyt.
Nechať co je v moři písku,
ve svém jmění máš penízků,
stříbrných i ze zlata,
aby nestačila na ně šuplata!
Také Ti Bůh dobré zdraví dej,
každá bolest se Ti vyhýbej,
tak že od neděle do soboty
nepotká Tě ani kousek psoty,
ale v stálém klidu oblažen,
s osudem svým spokojen
prožij celý život svůj,
při tom v lásce na mne pamatuj!


Ade nun, liebe Lieder,
Ade, du schöner Sang!
Nun sing ich wohl nicht wieder
Vielleicht mein Leben lang.


I vidím v duchu podzimní to jitro,
kdy Praha za mnou v parách ztrácela se,
stesk po ní měkce zalívá mi nitro,
a třese duši mou.


Rule Britannia! Sichrer Hand
Weißt du Lauf und Log zu stellen.
Dir wird Meer zu festem Land,
Und das feste Land zu Wellen.


Illustrious all! but sure to merit these,
Demands at least the poet's learned ease.
Say, can the bard attempt what's truly great,
Who pants in secret for his future fate?
Him serious toils, and humbler arts engage,
To make youth easy, and provide for age;
While lost in silence hangs his useless lyre,
And tho' from heav'n it came, fast dies the sacred fire.
Or grant true genius with superior force
Bursts ev'ry bond, resistless in its course,
Yet lives the man, how wild soe'er his aim,
Would madly barter fortune's smiles for fame!
Or distant hopes of future ease forego,
For all the wreaths that all the Nine bestow?
Well pleas'd to shine, thro' each recording page,
The hapless Dryden of a shameless age?


Действующие лица
РифмокраТаратора, жена егПрията, дочь иАзбукиМилон, племянник егКняжна Тройкина, сестра АзбукинЛанцетин, доктоТянислоПлутана, служанка ПриятИван, парикмахер ТараторДействие в -ПетербургДействие первое
Явление первое
Таратора сидит перед уборным столиком; перед нею стоит другой стол, на котором она пишет; Иван оказывает свое неудовольствие, не успевая чесать ее голову, которую она повертывает то к зеркалу, то к бумагИван
Ваша голова, боярыня, беспрестанно вертитсТаратора
Ст! (Пише) Предмет моей души и лекарь чувств и духа… духа! Ванька! какой бы сыскать стих к слову Духа?
Иван
Чтоб у этого проклятого лекаря отрезать оба уха! Он причиною тому, что вашу голову поймать не можнТаратора
И ты еще, мошенник, смеешь мне указывать! Да знаешь ли ты, что я дух из тебя вымучу палками? Твое дело, бездельник, чесать мне голову!
Иван
Да чем же я виноват? Вы так ворочаетесь, что мне и за волосы схватить вас нельзТаратора
Ну, перестань ж Разве ты позабыл, что мне сегодня надобно скорей обыкновенного, часу к двенадцатому убраться, для того, что у меня уже будет свадьба моей дочери с Милоном… (Смотря в бумаг) Почти все… однако еще не все его достоинства описан Ванька, не знаешь ли ты каких-нибудь дарований в нашем лекаре Ланцетине?
Иван
Каких дарований?
Таратора
То есть чего-нибудь хорошенькогИван
Ну, где мне его так знать, как вам, боярыня; мое дело холопское: я в нем ничего хорошего не вижТаратора
Как, бездельник! да разве не для того он сюда вхож, чтоб вас лечить? неблагодарные канальи! и разве не лечит он вас? В нем нет ничего хорошего!
Иван
Ну, ведь не что говорить, боярыня: да он только лечил Петруху покойника да покойницу Дарью, а за нас еще, слава богу, ни за кого не принималсТаратора
Да его ль вина, бестия, что вы все здесь ходите, как слоны, и ни одного из вас чорт не придавит? Чеши же, говорю!
Иван
Вот уже почти и совсеТаратора (дописывая )
Я окончала! Как я рада! Элегия эта беспримерна… Ах, дорогой Ланцетин, в ней-то ты увидишь мои чувства! (Наклоняется, рассматривает стихи и подталкивает Иван)
Иван
Ну! все пошло к чорту, боярынТаратора
Так, плут! в счастливую минуту сделал ты со мной свое дурачество; я бы дала тебе себя знать! Ну! что ж ты будешь делать с моею головою?
Иван
Да разве снова переделать, боярыня? а то ни к чорту не годится… я заложу ее в бумажкТаратора
Поскорее ж! Я ведь тебе сказывала, что здесь свадьба, да и лекарь именинниИван
Смотри-тко, сколько у нас праздников столкнулось! Уж я постараюсь, чтоб ваша-то голова хоть для них была лучшТаратора
Как я рада, что все дописала! Постой же, я встану и возьму в бюро белой бумаги: надобно заставить это набело переписать… весь город будет восхищаться! (Уходит и берет в стоящем у стены письменном столике бумагу, потом возвращаетс)
Иван (между тем )
Так! лист, кажется, весь исписан; (дерет) всю голову уверчТаратора (садясь перед зеркалом )
Стихи такие, что ни мужу не написать; однако дам их ему прочесть: что-то он скажет? Где ж они? (Вырывается у Ивана из рук и ищет своих стихов, бегая по всему театр)
Иван (бросая гребенку )
Дьявол тебя побери! это чорт, не женщина! Ну где одному парикмахеру с нею возиться! Надобно их десять, чтобы ее держать!
Таратора
Ванька! да не видал ли ты моих стихов, что я написала?
Иван (показывая изодранные бумажки )
Да вот они, садитесь поскорее, сударыня: ведь уже обед на дворТаратора
Что? где они, плут?
Иван
Да вот, я вам говорю! за что тут браниться? Из вашей же головы, да на вашу же голову и пойде Ведь вы сказали, что все написанТаратора
Ну, что ты со мною, бездельник, сделал! Но я дам тебе знать, как должно почитать меня!
Иван
Помилуйте, боярыня! — да я вам десть белой бумаги принесу; а мараной-то хоть стопу у мастера выпрошу, и, верно, еще чернее вашей измарана будеТаратора (хочет его бить )
Вот я тебя, мошенник!
Явление второе
Таратора лезет драться с Иваном, который обороняется от нее ладоням Тянислов входит с равнодушным видом, держа бумагу в руках, и читает тихонько с важным видом стихТянислов (говорит всегда протяжно )
Все ли в добром здоровье, государыня моя милостивая? Иван, здорово!
Таратора
Помогите мне, господин Тянислов, управиться с этою бестиею; часа два прыгаю вкруг него и не достану до его плутовской рожи!
Тянислов
Только одну строфу переделаю, сударыня! (Подходит к столику, берет перо и думае)
Таратора (Ивану )
Я тебе говорю, мошенник; дай мне свою плутовскую рожу!
Иван
Да помилуйте, боярыня!Таратора
Зажми рот, негодница!
Тянислов
Да что же… итак ладно! боп фopбoн!4 послушайте-ка, благодетельницТаратора
Эх, подите к чорту, сударь! разве не видите, что мне недосуг? (Иван) Вон, бездельник! Я тебе покажу себя, увидишь ты, какова я!
Иван (особо )
Эдакая новина! уж ты давно себя кажешь по грехам нашиТаратора
Что ж ты ворчишь? Вон! Да помогите мне, сударь!
Иван уходиТянислов
В минуту, сударыня! эта рифма не так чист Ну, да ведь не всем старцам в игумнах
4 Bon, fort bon (фран) — хорошо, очень хорошбыть! уж зато по другим-то узнают, что я делаЯвление третье
Таратора и ТянислоТаратора
Не стыдно ли, сударь, что ты не хотел вступиться за меня против этого бездельника и забыл ласку моего мужа и мо Ежели вперед будешь столь неблагодарен, так я тебя велю вытолкать взашей с тем, чтобы никогда на двор не впускатТянислов
Да разве вы сердиты были?
Таратора
А ты разве не видал, что я делала?
Тянислов
Вы с Иваном своим дрались, и я вам обоим кланялс Да что он перед вами согрешил?
Таратора
Изорвал мои стихи на завивные бумажки!
Тянислов
Да вы сами виноваты; вы бы делали подобно мне: с год уже как я своих стихов из кармана не выпускаю, и у меня с тех пор никто их на завивные бумажки не дереТаратора
Эти стихи с ума у меня нейдут… Но как быть, оставим это! Был ли же ты хотя где нибудь? нет ли вестей каких?
Тянислов
Был, благодетельница, премиереман, я зашел…
Таратора
Оставь, пожалуй, свою дурацкую привычку, не зная по-французски, болтать и портить французские слова, да и вечно мямлит Ну, кстати ли говорить премиереман… premierement5 надобно, сударТянислов
Да что ж делать-то, коли у меня носом-то не выходит? Мое дарование — произносить слова твердТаратора
Так лучше их совсем не говорит Однако скажи: где ты был? что видел? что слышал?
Тянислов
Был во многих домах, слышал многое, а не видал ничег В доме у Спознаева говорят, что ваш муж выкрадывает свои сочинениТаратора
Ну, оставь эт Еще что?
Тянислов
В доме у Разумова говорят, что сочинения его все выкраденТаратора
Ну полно, еще что слышал?
Тянислов
В доме Твердомысла говорят, что он ворует свои сочинениТаратора
Ах, батька мой, да это одно и то же; и вот уже девять лет, как ты мне всё только такие вести приносишТянислов
5 Прежде всего (фран)
Есть и еще кое-что; да я сказать не смеТаратора
Так, сударь, мне твоя робость уже не в первый раз досаждае Ну, что ж такое?
Тянислов
Во всех сих домах согласно утверждают, что доктор Ланцетин вашему мужу, а моему благодетелю, не без ведома твоего, моей благодетельницы, рога ставиТаратора
Какое поношение! Что ж ты, сударь, слушая это, молчал, вытараща глаза, по твоему обыкновению?
Тянислов
И! нет, сударыня, я смотрел, от скуки, лекарство, присланное ко мнТаратора
Чтоб тебе околеть и с тем, кто его выдума Ты сущий оригинал, сударь!
Тянислов
Так, благодетельница моя, я всем генерал; но не я виноват…
Таратора
Поди вон, ты недостоин моего знакомства! За приятелей своих не так вступаются: ты бы должен был сказать, что этот лекарь знаком со мною для моих частых припадков, а особливо лечит моих маленьких детей; ты бы должен был сказать, что они, по милости его, еще здоровы и что без него этих маленьких ребяточек, может быть, на свете бы не былТянислов
А я было расположился сегодни у вас за обедом прочитать одну тетрадь из моих прозаических сочинений; однако прощайте, я где-нибудь да прочту еТаратора (особо )
Есть случай посмеяться! (Вслу) Воротитесь, сударь! Но изведал ли ты хотя о состоянии Азбукина и племянника его, Милона? Ведь это не шутка: я за последнего свою дочь отдаю; может ли он что-нибудь…
Тянислов
Как не может, сударыня! он еще молод, дядя его, Азбукин, богат и со многими знатными в дружбе; да, говорят, в такой сильной, что знатные ни у кого не хотят занимать денег, кроме егТаратора
О, так он много может! Пойду же и оденус Как я люблю одеваться на свадьбе, а особливо на свое Ах! это удовольствие я только один раз в жизни имелЯвление четвертое
Тянислов (один )
Чудно, подумаешь, как людские-то намерения не удаются! Она хочет выдать дочь свою за Милона, а выдаст за меня; это верн Однако как бы это сделать — подумаем — бон, вот и докто Он все может; посоветую с ниЯвление пятое
Тянислов и Ланцетин
Тянислов
Viens, мой ami!6 помоги мне!
Ланцетин
Я никому в свете помогать не стану; и пусть всякий умирает сам, как хочет: я пальцем
6 Поди сюда, мой друг! (фран)
ни до кого не дотронусТянислов
Ты сердит, так возьми оду да прочти: она, конечно, тебя упокоиЛанцетин
Я? я больше делал: я прочел свои примечания, как должно лекарю оберегать себя во время прилипчивых болезней; но и то все меня не успокоилТянислов
Да что ж тебя рассердило?
Ланцетин
Неблагодарность люде Знай, друг мой, что под моим смотрением более людей умерло, нежели сколько ты написал стихо Я прошу себе награждения, и мне его не даюТянислов
Неужели не имеешь ты благодетелей, знатных людей? Поднеси им по оде, — это лучший спосоЛанцетин
То ли я делал! Я имел в знакомстве очень знатных людей; я предписал им рецепты, посадил их на диеты; они все перемерли, — и я остался без покровителеТянислов
Да! это подлинно худо, что все твои благодетели покойники; такой благодетель и канцеляристского чина не выходит: это такая истина… Однако, друг мой, оставим людей, пусть все умирают без лекарей и не читая моих стихов: это невежество! Помоги мне: я хочу жениться на Прияте и сделать на этот случай стихЛанцетин
Что ж тебе надобно? рецепт или кровь пустить?
Тянислов
Совсем не Мне надобно, чтоб ты уговорил к тому ее мать, а мою благодетельницу ТараторЛанцетин
Это самая трудная операци Ты знаешь, что она дала слово Милону и его дяде; второе, ждут от этого брака великих выгод; а третье, свадьба назначена сегодня, — и тебе осталось мало временТянислов
Богатель!7 ты можешь все своим убеждением; ты знаешь, как ты здесь важен, как Палладина статуя в Трое: здесь нет тебе врагоЛанцетин
Когда бы все, мой друг, слушались моих рецептов и принимали бы мои лекарства, то, конечно бы у меня мало неприятелей осталосТянислов
О, ты великий человек! Уломай лишь только Таратору, а муж-то ее все сделает, чего ей захочетсЛанцетин
Хорошо я помогу тебе женитьс Да знаешь ли, что я сам имею к тому важную причину?
Тянислов
Какую?
Ланцетин
Ты знаешь, что я делаю стихи, и очень не худы Дядя Милонов, Азбукин, занемог, и я ему вместо рецепта привязал к пузырьку эпитафию ошибкою, за что он на меня рассердилс Недавно занемог его сродник, богатый человек; меня туда позвали, а проклятый Азбукин,
7 Bagatelle (фран) — пустяки! вздор!
встретясь со мной там, сделал то, что вместо меня приняли другого лекаря, а больной-то ведь умер же!
Тянислов
Ну, не все ли бы равно! Ты хорошо сделаешь, если, услужа мне, отомстишь тем его племянник Поди ж уговори ТараторЛанцетин
Ид Правда, мне это будет стоить одного рецепта, но для тебя я и себя не пожалеЯвление шестое
Азбукин и ТянислоТянислов
Это Азбукин, дядя Милонов! Постараюсь отвратить его от благодетеля моего, РифмокрадАзбукин
Здорово, мой друг! Не человек ли ты здешнего дома?
Тянислов
Кто? я человек? Вы очень ошибаетесь!
Азбукин
Извини меня, мой друг; я было по лицу твоему заключиТянислов
Мой вид и мой разум не доказывают того, что вы обо мне говоритАзбукин
А я, право, думал, что ты челове Прости же меня, мой друг, я вижу, что мы с тобою одинаковы: ты, конечно, друг в здешнем доме?
Тянислов
Да, я знаком Рифмокраду и его жене; а вам их же знать надобно?
Азбукин
Да, я их ищу; но как еще не знаю, то, пожалуй, покажи мне их, чтоб я, ошибкою, на других не набреТянислов
Вы можете узнать его по голове: она у него очень не гладко причесанАзбукин
По-городски, мой друг! У нас так в деревнях, бывало, кваском примочишь; а здесь везде дух французский нос воротит; и зато кого ни посмотри, все с рогами, — так как же я его узнаю? неужели он рогатей всех!
Тянислов
Да, сударь, у него очень не гладка голова, для того что он всегда заняАзбукин
Спасибо, мой друг! Но как мне нужда спросить тебя, так надобно тебе во всем признатьс Мой племянник берет его дочь; мне говорили многие, что это свойство для нас выгодно, так скажи, пожалуй, каков господин Рифмокрад? Я слышал, он ужасно много пишеТянислов
Невежи ему удивляются, но я могу доказать, что у него ничего собственного нет, а все краденоАзбукин
Вот те раз! Как же племянник писал ко мне в деревню, — очень честный человек!
Тянислов
Да, сударь, его таким почитаюАзбукин
Однако ж у нас, в деревнях, честные дворяне не крадут, друг мой! Но правду ль ты
говоришь? Каким образом?
Тянислов
Как, сударь! Я вам докажу, что он обокрал Волтера, Расина, Кребильона, Метастазея, Мольера, Реньярда…
Азбукин
Смотри, пожалуй, эдакий зверь! Может быть, эти бедные люди от него по миру пошл Благодарен, мой друг что ты глаза мне откры А все-таки, прошу извинить — мне что-то невероятнТянислов
Хотя он мне и знаком, но я в сию минуту вам это докажу, подождите менЯвление седьмое
Азбукин (один )
Хорошо, племянничек, ты со мною спроказил! я бы ввек не въезжал в город, а ты на старости меня заманил, обнадежа, что я рад буду, породнившись с Рифмокрадо А я лишь приехал, то и вижу совсем не то: чешется рогато; ведь это, я чай, ему денег стоит; он же и во Нет, мой друг, не думай, чтоб я сделал себе стыд таким родством!
Явление восьмое
Азбукин и Тянислов несет беремя книАзбукин
Что это, мой отец?
Тянислов
Это книги, в которых напечатано то, что он украАзбукин
Как! да неужели это есть и в печати?
Тянислов
Как, сударь, в печати! Послушайте только: знаете ли вы Беренису?
Азбукин
Нет, мой друг! прозванье это, кажется, не русское; а я с немцами не знакоТянислов
Заиру?
Азбукин
И не слыхиваТянислов
Идоменея?
Азбукин
И этого не зна Да, конечно, они не проезжали мимо моих вотчин?
Тянислов
И! нет, сударь; они жили за несколько тысяч лет до нынешнего временАзбукин
О! так нет, мой друг: знакомые все гораздо моложТянислов
Ну, да нет, ничег Я буду вам читать наперед по-французски и по-италиански, что он украАзбукин
Так он не на шутку вор? Смотри, пожалуй, уж и во Франции это напечатано! Да он публичный вор, братец ты мой, а я совсем этого и не думал! И часто он в этом упражняется?
Тянислов
Всякий денАзбукин
К чему у него охота? что он по большей части крадет?
Тянислов
Самая малая картина, ежели она ему понадобится и понравится, то будьте уверены, что он и ее выкрадеАзбукин
То бы он у меня этим не поживился; я до картин не слишком охо Еще не крадет ли он чего?
Тянислов
Все, сударь, что ему полюбится; например, вот из этой книги, если ему понадобится одна строчка, так он и ее выкрадеАзбукин
Эдакий пакостник! да он бы эдак у меня псалтырь украл, а у меня псалтырь-то дедушкина!
Тянислов
Впрочем, он человек честны Я рекомендую его вам, и теперь же пойду сказать, что вы здесАзбукин
Благодарствую! Только скажи, пожалуй, ему, что я человек бедный и что у меня в карманах ничего неЯвление девятое
Азбукин (один )
Он человек честный, а вор преестественный! Это такая чертовщина, которой в деревнях нет и которая мне в голову не лезе Однако не думай он быть мне сватом!
Явление десятое
Азбукин и МилоМилон
Получа от вас, дядюшка, позволение жениться на Прияте…
Азбукин
На дочери Рифмокрада? Пустяки! ты никогда ее не получишь!
Милон
Что вы мне сказываете? как?
Азбукин
Для того, что отец ее воМилон
Опомнитесь, какие названия даете вы ему!
Азбукин
А чего мне трусить? Он вор приличоны На, читай: по-французски и по-италиански напечатано, что он воМилон
Вы, конечно, не в ту сторону приняли сказанные вам словАзбукин
Нет, в ту: мне по-русски сказан Да и можно ли спорить, когда есть на то письменные доказательства? Да вот и имена, кого он обокрал — Волтера, Расина…
Милон
Как вы худо растолковали, сударь! Он подражал сим великим людяАзбукин
И тем не менее виноват: в воровстве подражать никогда не надобнМилон
Вы и меня не понимаете…
Азбукин
Нет, ты меня не понимаешь! Проща Я чрез час сюда буду с тем, чтоб взять свое услови А ты и не думай иметь женою Прият Ну, ежели она вздумает подражать своему батюшке, так это будет очень худой щелчок моей экономии, а у нас давнишняя пословица: от домашнего вора не убережешьсЯвление одиннадцатое
Милон (один )
Какой несносный удар! Жестокая судьба! Ждал ли я этого, когда уже совсем надеялся! Ты полагаешь мне препятствие, но нет, ничто не разлучит меня с Приятою!
Явление двенадцатое
Милон и ПриятПрията
Что сделалось твоему дядюшке, Милон? Он опрометью побежал с лестницы и не хотел взглянуть на меня: не сердит ли он?
Милон
Ах, Прията!
Прията
Ты смущаешься! Не скрывайся более: я вижу, что мы несчастливМилон
Так, дядюшка не хочет, чтоб ты была моей; но я уверяю тебя небом и нашею любовью, что я соглашусь скорее потерять свою жизнь, нежели твою рукПрията
Нет, Милон, я не хочу, чтоб ты его огорчил, и соглашусь лучше быть сама несчастлива, нежели навести на тебя его гне Вспомни, что ты у него под опекою и что ты его наследниМилон
Нет, чего бы то ни стоило, я докажу ему его несправедливость, и сама любовь поможет мне изъяснить истинПрията
Когда ты принес мне несчастливую весть, так и я тебе объявлю не слишком счастливуМилон
Как! Все вооружается против моей любви!
Прията
Теперь я была в своей комнат Матушка, думая, что меня тут нет, была возле сей комнаты с Ланцетиным; он ей представлял в женихи мне Тянислова, этого скучного педанта, которого я, да и сама она терпеть не может, и который в здешнем доме служит всем игрушкоМилон
Неужели его предпочли мне?
Прията
Матушка хотя и долго не соглашалась, но, наконец, обещала Ланцетину это сделать; а если она этого захочет, то, конечно, батюшка за меня не вступится: он, кажется, полагает всю свою славу в том, чтоб ей повиноватьсМилон
Со всех сторон препятства! Но неужели, любезная Прията, любовь слабее происков?Она, конечно, нам поможе Послушай, я жду сюда Плутану, ту девушку, которую моя двоюродная сестра обещала прислать тебе в горничны Она тотчас буде Это — очень хитрая девка, и, может быть, ее плутовство более нам поможет, нежели наше чистосердечие некстат Вот и она!
Явление тринадцатое
Милон, Прията и ПлутанПлутана
Я, сударь, прислана от вашей сестрицМилон
Знаю, заче Но, ах, Плутана, мне уже не должно льститься получить Прияту!
Плутана
Как, сударь! какие причины?
Милон
Я после тебе скаж Но обещай нам помочь, ежели можешь, своею хитростиПлутана
О сударь! все мои дарования вам на услуг Мы посмотрим, за что взяться надобн Если за ученость, то я, дочь школьного учителя, была сама ученицей, а потом и учительницей, и знаю столько наук, сколько нужно, чтобы показать себя ученым невеже Если нужна ветреность, так и за тем не стане Я ездила с вашею сестрицею по разным землям: по немецкой, по аглинской и три месяца была во французско Я могу от одного обыкновения говорить так много по-французски, что и лучший бы из нонишних щеголей мог позавидовать моему знани Если нужна мораль, так и за тем не станет: я читала столько романов, что могу без затруднения представить АнжеликМилон
Все сии знания будут нам полезны, если ты употребишь их с пользоПрията
И ты можешь надеяться, что не останешься без награждениПлутана
Я не так корыстолюбива, как тщеславна, сударыня; и, верьте, бывши небогатая девка, я бы сама была в состоянии потерять, что у меня ни есть дорогого, лишь бы поставить на свой лаМилон
Эта ревность много обещает хорошег Пойдем же отсель, чтобы тебя здесь не видалПлутана
Как, сударь! да я было нарочно пришла показать себМилон
А я в голове имею такое чудное предприятие, для которого нужно, чтобы тебя теперь здесь не видал Так ты можешь отвратить мое несчастие? — и верь, что будешь награждена!
Плутана
Я вам вер Что ж делать, сударь: кто больше верит, того больше и обманывают!
Действие второе
Явление первое
Княжна Тройкина (одна )
Какой несчастливый день! все тузы и короли меня оставили, а с ними вместе и неверный Тянислов меня покидает! Он женится на Прияте! Я б лучше согласилась дней
десять сряду играть sans honneurs8 нежели слышать такую ведомост Но постараюсь отыгратьс Уже здесь велено подать стол Если счастие ко мне возвратится, так и Тянислов опять будет мо Любезные тузы, на вас моя надежда! Правда, говорят, вы часто изменяете, но зато если вы держите сторону какого-нибудь и дурака, то всегда приносите ему счастиЯвление второе
Княжна Тройкина и АзбукиАзбукин
Сатана тебя побери, проклятый дом! ни минуты долее в тебе не останусь!
Тройкина
Что с тобою сделалось, братец?
Азбукин
У меня здесь в передней плащ украли!
Тройкина
Кто?
Азбукин
Кто! или господин, или его слуги, чорт ведает, кто из них у кого перенимает: он ли у них, или они у него… Эти бездельники все у меня обобрали: шляпу, трость, и плаТройкина
И из такой безделицы ты столько шуму делаешь! Да ежели бы у меня все взяли…
Азбукин
У тебя уже взять нечего, сестрица, а живешь ты картамТройкина
Опомнись, братец: ты позабываешь, кто я?
Азбукин
Помню, помню, ваше сиятельство: ты княжна Тройкина и, проживши девичьи лета, нейдешь замуж для того, что надеешься быть графинеТройкина
Ты мне в этом указать не можешАзбукин
Я тебе и никогда не указывал, сестрица: ты издетства у нас сама была догадливТройкина
Да, для того-то я ни с кем не советую и стою того, чтобы со мной советовалАзбукин
Кто с тобою?
Тройкина
А хотя бы тАзбукин
Будто мало на тебя всхожих: я сам также ни с кем не советуТройкина
Однако не стыдно ли приехать сюда с тем, чтобы женить племянника на Прияте, и отменить, не знаю для чегАзбукин
Для того, что, ничего не видя, меня обокралТройкина
Да если это слуги…
Азбукин
8 Без онеров (фран) — в карточной игрПолно, сестрица! Сказывали мне, каков и он!
Тройкина
Ах, братец! вот и он с женою! Воздержись, пожалуй!
Азбукин
Нет, я хочу!Тройкина (зажимая ему рот )
Опомнись!
Азбукин
Дай мне…
Тройкина
Нет, я не дам тебе насказать им грубостей и, против воли твоей, тебя с ними познакомлЯвление третье
Тройкина, Таратора, Рифмокрад и АзбукиТройкина
Вот, сударь, мой родной братец: я вам его рекомендуРифмокрад
Я, сударь, с превеликим удовольствием вижу вас у себТаратора
Это чудно, мать моя, что вы родные: ты княжна, а он не князТройкина
А это от того, свет мой, что мы одной матери, да не одного отц Мать моя сперва вышла за дворянина, от которого родился он, а потом за князя, от которого родилась я; это ясно, кажетсРифмокрад
О! очень ясно, сударыня! Я знаю во многих фамилиях многих детей от одной матери и разных отцоТройкина
Да вот-таки, сударь, и нас после матушки покойницы осталось не мало, все разных батюшеАзбукин
Перестань, сестра! Я, сударь, хочу донести…
Рифмокрад
Донести! Вы можете мне приказывать, сударь!
Таратора
Вы не поверите, как мы всегда довольны, видя в нашем доме нового человек В нынешнем свете надобно уметь всем пользоватьс Поверите ли, что всякому новому знакомству я ужасно рад Разумный человек, — хотя еще мы их не видали, — приносит мне удовольствие своим знанием, а дурак со своею глупостию меня не меньше забавляеТройкина
Мой братец хочет вам сказать, что ему очень хочется поскорее быть вам роднёю…
Азбукин (сестре )
Дай мне наперед о плаще…
Рифмокрад
Я, жена, дочь и весь мой дом к вашим услугам, сударь; распоряжайте, повелевайтАзбукин
У меня, сударь, в передней…
Таратора
Муж мой удивительный в терпении человек: ему говори всякий, что хочет, он рад целые сутки слушать и вечно не скажет — нет…
Азбукин
Однако я не добьюсь сказать…
Рифмокрад
Скажите, сударь, скажите все, что вам надобнАзбукин
У меня сегодня…
Таратора
Ему только стоит сказать один раз, и он вечно помнить будет: это такая крепкая память, какой на свете не Я думаю, что у него и теперь тысячи две французских стихов в головАзбукин (кричит )
У меня в передней плащ украли!
Таратора
Ха, ха, ха! это забавное приключение! Верите ли, что здесь во многих домах люди живут только воровствоРифмокрад
Да как же и не воровать людям, когда господа за ними не смотрят!
Азбукин
Да это сделалось…
Таратора
Верю, верю! Конечно, госпожа этого дому какая-нибудь ветреная кокетка, которой не остается времени посмотреть в домРифмокрад
А муж, может быть, кто-нибудь из писателей и занимается более стихами, нежели домоАзбукин
Да это…
Таратора
Мне кажется, ничто не может быть глупее и смешнее женщины, которая не умеет своих людей в узде держат Вы не поверите, как меня все люди боятся, и мне кажется, в каком бы доме я ни была, мне ничего не стоит привести их в страРифмокрад
По крайней мере, муж должен принуждать к тому свою жену, чтобы в доме была благоустройностАзбукин
Да вы не дадите мне выговорить; я с час добиваюсь вам сказать, что у меня в вашей передней украли плащ, трость и шляпТройкина
Постыдись, братец, из такой малости тревожить честных людей!
Рифмокрад
Я сердечно о сем сокрушаюсТаратора
Правда, это малость…
Азбукин
Какая малость! Плащ был в мою меру и обертывался раза три кругом меня, а шляпа и трость также друг друга стоил У меня же ведь все было свое, а не Расиново и не МольеровРифмокрад
Вы говорите прекрасно, сударь!
Азбукин
Я еще доношу, что я свое условие…
Таратора
А я вам за него ручаюсь, что он никогда не льсти Посмотрите, он сам это пишет в
своих одаАзбукин
У меня, сударь, голова закружиласРифмокрад (не вслушаясь )
Самая истина, сударь! Ну, право, вы делаете честь всему дворянствАзбукин
Тьфу, какая дьявольщина! ну есть ли способ сказать хотя одно слово! Да дайте вымолвить: я не хочу более…
Рифмокрад
Мы все ваши слова святыми почитаем, сударь…
Азбукин
Нет, видно, в этом доме говорят только одни хозяева! Чорт его побери! Сестра, скажи им, что я Милона женю лучше на сатане, нежели на их дочер Прощайте, государи мои!
Явление четвертое
Тройкина, Рифмокрад и ТараторТаратора
Ха, ха, ха! какой глупец этот твой братец, княжна: можно, право, подумать, что у вас и батюшка один!
Тройкина
Да; по грехам мои Верите ли, какой это дурак, что в картах счету не знает! Я вас удивлю: он не знает различить короля от дамРифмокрад
По крайней мере вы заглаждаете собою это незнаниТройкина
О, мой батюшка, я уж лет с тридцать учусь их различать!
Таратора
Мне чудно, что он ни одного слова не сказал умного, все так не остро, так глупо; и думаю, пошел отселе уверен, что разумнее Соломона!
Рифмокрад
Это слабость человеческая: мы все о себе много думаеТаратора
Нет! Да таки вот ты, мой батюшка, о себе не много думаешь; я, право, о себе также мало думаРифмокрад
Я признаюсь, что я о себе никогда много не думаТройкина
Верю, верю, мой батюшка! Ты, сказывали мне, исстари тако Лет пять, шесть тому назад, говорят, настроил такие штуки, которые совершенно доказывают, что ты мало думаешь о своей головушкРифмокрад
Помню, помню, сударыня! Но, оставя это, поговорим лучше о Прият Он, кажется, приходил просить, чтобы мы с ним сделали это родствТаратора
Так, так, и просил прямо по-деревенск Приметил ли ты, батюшка, что он чуть в ноги не повалился?
Рифмокрад
И, матушка, допущу ль я человека до такой слабости! Ты видела, что я его удержаТаратора
Но со всем тем он ужасно мне не понравилс Послушай, душа моя, мне сватали другого жениха моей дочери, — как ты думаешь?
Рифмокрад
Очень хорошо! это прекрасно вздумано! Как ты изволишь, радость моя! Да кто это такой? и кто его представляет?
Таратора
Представляет господин Ланцетин, наш лекарь, а жених господин ТянислоРифмокрад
Тянислов! Ну что ж, человек очень изрядный!
Тройкина
Ах, плут! Тянислов, матушка? Да он прегорький пьяница и волокита престрашный; он во всех, я думаю, женщин в городе влюблен; он и меня любиТаратора
И! ну, право, он малый добрый!
Тройкина
Спроси-ко, жизнь моя, хорошенько о нем того же лекаря: он его короче знает… Ах, и я по грехам моим его узнала!
Таратора
Ну да, братец твой сущая деревенщина! В нем ни капли городского неТройкина
То так, матушка, это правда, что у него все еще тянется деревенскоРифмокрад
Братец ваш, правда, забавный человек… Да что он говорил о пропаже?
Таратора
Кстати! Ну есть ли в этом путь? у него в передней плащ украли, а нам об этом доносить? Ну, льзя ли за всем усмотреть?
Тройкина
Конечно, он сглупова Я сама по себе знаю, что за всем усмотреть нельзя: иное проглядишь, как проглядишРифмокрад
И как в эту мелочь входить, чтобы с людьми связываться! Я ж, признаюсь, так мягкосердечен… Впрочем, мы все смертные: ну что же, если и украли?
Тройкина
Так, мой батюшка, так; надобно по себе и о людях судитТаратора
Так, право, за Тянислова? а у нас ведь будет же сегодни бал, так вот и сделаем помолвкТройкина (особо )
Что мне делать?
Рифмокрад
Как изволишь, душа моя! ты знаешь, что я всем этим мало занимаюс Да какой у нас сегодни бал?
Таратора
Я было приготовила его для помолвки дочери с Милоно Как здесь много денег надобно! Княжна, куда ни обернись, везде деньги нужны; за что ни схватись, все денег стоиРифмокрад
Однако, душа моя, чтобы не нести лишних убытков, ты бы записывала, когда сколько даешТаратора
И, батюшка, это будет бесконечный счет!
Тройкина (особо )
Хорошо, господин Тянислов, отучу я тебя быть изменником: полюбишь ты меня и нехотя! (Уходи)
Явление пятое
Таратора и РифмокраРифмокрад
Мне кажется, можно, не зная, угадать, что княжна сестра АзбукинТаратора
Ах, батюшка! я с роду такой дуры не видала! Но что же о Прияте, душа моя?
Рифмокрад
Воля твоя, свет мой; жени на ней, кого ты хочеш Сама ты знаешь, что я в эти дела не вступаюс Правда, Милон во многие дома вхож, малый не дурак, а Тянислов простенеТаратора
Но как ты думаешь: ведь и Прията-то очень проста! Я, право, не помню, в кого она родилась: ни в тебя, ни в менРифмокрад
Так! у ней очень вздорный разум; нет такой скорости, какую ты имеешТаратора
И такой тонкости, какая у тебя находится, жизнь моРифмокрад
В ней нет такой глубокости и обширности, какая у тебТаратора
Она совсем не так проницательна, как ты, свет мой! Приметь сам: ну, право, в ней ни капли твоего нет; а Тянислову-то бы она была кстати: он парень простоРифмокрад
То-то, не слишком ли уже прост?
Таратора
Тем лучше, душа моя: мне хочется, чтобы во всей нашей родне никого умнее нас не былРифмокрад
Но кстати: сегодня Тянислов хотел мне читать свои стих Ты знаешь, может ли он хорошо писать?
Таратора
И ты знаешь, что я всегда хохочу!
Рифмокрад
Он мне хотел принести их на су Но тебе известен мой нрав, что я ничего хулить не люблю и все называю прекрасныТаратора
Разумею! Ты хочешь, чтобы, вместо тебя, я ему хорошенько напелРифмокрад
Если бы стихи хороши были, то бы я и сам отдал им справедливостТаратора
Да чем они дурны?
Рифмокрад
Я… я еще их не вида Ну, да довольно того, что здесь никто не может хорошо писатТаратора
Довольно и того, душа моя, что они не твои! Пожалуй же, сядь возле меня и тихонько дерни меня за платье, когда надобно будеРифмокрад
Хорошо, хорош И когда я стану хвалить, да тебя дерну, то ты старайся как можно более замечать во всех родах… Ну, да тебя уже не переучивать, радость моя!
Таратора
Знаю, батюшка! Признаться, я люблю ценить всех, кого знаю; и если б ты не был моим мужем, то бы и в тебе нашла я тысячу глупостей… Только, пожалуй, дергай меня почаще, а
то ты так терпелив, что я часто и тебя не дожидаюсРифмокрад
Не бойся, уже я и сам не замедлЯвление шестое
Таратора, Рифмокрад, Ланцетин и ТянислоЛанцетин (Тянислову тихо )
Уже надейся на меня; только, пожалуй, не перебивай моих слоТянислов
Лишь говори по грамматикЛанцетин (с ораторскою декламациею )
Прогнав столь много раз горячку или лихорадку из вашего дома и из вас самих, надеюсь…
Тянислов (оттаскивая его )
Надобно говорить: прогоняя, мон шер, ибо «прогнав» будет в прошедшем; так, чтобы возбудить более страсти, говори в настоящем, то есть, что ты выгоняешь из них горячку, а не выгнал ужЛанцетин
Негодный человек! ну что я теперь скажу? Приготовил было я малую диссертацию, но ты у меня все из головы вышиб, что в ней ни былТянислов
Ах, да неужели ты ничего не вспомнишь?
Ланцетин
Одни только имена болезнеРифмокрад
Вы, государи мои, кажется, что-то хотели мне сказать?
Ланцетин (со смущением )
Да, сударь — что — у вас — горячка —
Тянислов (кланяясь )
И лихорадка, сударь! Какие еще имена болезней?
Ланцетин (особо )
Спазмы, подагры и водянаТянислов
Спазмы, подагры и водяная, сударь!
Рифмокрад
Вы говорите истину, сударь! Правда, точная правда! (Дергает жен)
Таратора
И, господин Ланцетин, где ж у него водяная и горячка? Право, это неправдЛанцетин (в пущем замешательстве )
Извините меня, сударыня, он бредиТаратора
И, батюшка! с тех пор, как я его знаю, он все такоЛанцетин
Я говорю, что бредит Тянислов, сударыня! Он, сударь, помешал сказать мне перед вами маленькую речь на все болезни, в том числе про него, что он пленен вашей дочерью, как Санградо кровопусканиеТянислов
Кстати ли, сударь! Я ею пленен, как Александр Гомером; он положил его сочинения в золотой ящик, а я, если бы мне можно было, положил бы вашу дочь в бриллиантовыРифмокрад
Вы ей много чести делаете, сударь, сим желаниеЛанцетин
А чтобы излечить свою болезнь, то есть любовь, он желает на ней женитьсРифмокрад
Мне ничто не может быть приятнее этого предложени Он человек молодой и ученый, а я ищу себе приятелей из таких людеТянислов
Да, сударь! у меня из младости к учению охота, а особливо я плотно прилежал к латинскому языку, так что, бежавши из школы, унес с собою латинскую грамматикРифмокрад
Это очень похвально, сударь, в молодом человек Не изволите ль знать еще каких наук?
Тянислов
Многие знаю, сударь, а особливо я очень старался о генеалогии; если угодно, и вам могу служить сим знаниеРифмокрад
Вы меня обяжете, сударь! Каким же образом?
Тянислов
Например: вы знаете, Александру Великому доказали, что отец его Юпитер, для того, что он любил гром; а как вы любите науки, то я услужу вам совсем другим образо Скажите наперед, какой народ вам более своими науками и своим красноречием нравитсРифмокрад
Признаюсь, что я очень замечательно внимаю французоТянислов
Ну, так я вам докажу, мой благодетель, что ваши дети французы!
Таратора
Оставь это; я очень верю, что ты ученый человек, и рада за тебя отдать мою дочТянислов
Я так восхищен, сударыня, что я без ума; в состоянии написать теперь оду, которая будет самая прекраснейшая из моих творениРифмокрад
Ваши сочинения вс


眼穿只候卖柴回
今日堡城门不开
籴米已无消息至
黄昏惆怅下山来


Fuis, cours ! sois le monstre du bien,
Le cheval démon qui délivre !
Rebelle au despote, au lien,
De toutes les vérités ivre !


A tante grazie ripensando spesso,
pel commun ben mi alegro; e puoi, s'io guardo
al stato mio, miserrimo il confesso:


»Hol vagy, kincsszellem? - őrűlten rivalt,
Ha megszegéd az alkut álnokúl:
Nyisd fel gazdag kincstárad ajtait...!«
S nagy küzdelemmel mind beljebb nyomúl.


El non è possibelle che natura,
dolçe donna, sì forte se mutase,
che sì vil cosa com'vüi 'nançase:
però serebe di tropo rancura.


V mé duši myšlenka jak těžká vůně vstala,
a píseň, v mládí svém již slýchával jsem pět,
do tváří dýchla mi a za ruku mě jala
a ztichlých do zahrad mě vedla zašlých let.


Hätt ich aller Ehren Pracht,
Säß im höchsten Stande,
Wär ich mächtig aller Macht
Und ein Herr im Lande;
Mein Leib aber hätte doch
Auf- und angenommen
Der betrübten Krankheit Joch:
Was hätt ich für Frommen?


Ey wie so einsam, wie so geschwind?
Jungfrau Maria nicht so eile;
Ringfertig, wacker, als wie der Wind,
Ach, warum läst dir nicht der Weile?
Hoch sind die Berg, sehr rauh ist der Weg,
Dazu auch manche lange Meile,
Zart sind die Füß, gibt oft schmale Steg,
Jungfrau Maria nicht so eile.


Charonův vetchý prám,
mors est contenmenda,
radou plá slunce nám:
umbra est depellenda!
Ale: co bude? za sluncem stín
nepíše dnů na orloji,
ač sta dotazů se rojí,
věčnost kdy ředí nám slzou krev vín...
Qui per umbras vadunt,
quieti se tradunt...
Od mžitek čistí zrak
orloje slova.
Osluněné Věčna kraje
neuhlídám, oči maje
jak za dne sova...


Die auf kalter Bergesfeste
Männer mit der Eisenhand
Pflegten als der Blumen beste –
Gastlichkeit wird sie genannt.


Urvali mi růži,
kořen mi nechali;
proč jste mi též kořen
spolu nevyrvali?


Die Holde Wesnerin ist Rosen zu vergleichen/
Was Wangen und den Mund/ den schönen Mund betrifft.
Ihr Blumen-Frühling wird so leichtlich keinem weichen.
Ihr Tugendhafft Gemüht verdient die Uberschrifft:
Hier ist die Garten-Lust/ der Augen süße Weide/
Vor unsers theuren Stahls verjungte Krafft und Freude.


لا تحملوني على انتقامٍ
فالجاهُ يحكي خيالَ طيفِ
عفوْتُ عنْ مذنبٍ فقرَّتْ
عينُ عدوِّي وجفْنُ سيفي
صدَّت وزارتْ فقلنا
بالمعنيينَ تغنتْ
تفردَتْ في البرايا
بالحسنِ لمَّا تثنتْ


Asterie, du Himmel, der nur mit Zierden blitzet,
Dir mangelt noch ein Atlas, der dich recht unterstützet.


К литургии шел сильный царь Волот,
Все прослушал он, во дворец идеНо вопрос в душе не один гориГоворит с ним царь, мудрый царь Дави«Ты уж спрашивай, сильный царь Волот,
На любой вопрос ум ответ найдет»И беседа шла от царя к царТак приводит ночь для людей зар —
«Где начало дней? Где всех дней конец?
Городам какой город есть отец?
Кое древо — мать всем древам земным?
Кою травам мать мы определим?
И какой старшой камень меж камней?
Птица между птиц? Зверь между зверей?
Рыба между рыб? Озеро озер?
Море всех морей? Всех степей простор?»
Так-то вопрошал сильный царь Волот,
Мудрый царь Давид речь в ответ веде —
«Где начало дней, там и дней конец,
Их связал в одно вышний наш ОтеСвет идет во тьму, тьма ведет во свет,
Большее понять — разума в нас неГород городов — строится в умах,
Радость в нем — свеча, свет во всех домах,
Там сады для всех, все цветы есть в нем,
Водоемы бьют, с башней каждый доКипарис есть мать всем древам земным,
Кипарис родит благовонный дым,
В час, как дух у нас посвящен мольбам,
Фимиам его дышит в храмах наА всем травам мать есть плакун-трава,
Потому что грусть в ней всегда жива,
И приходит год, и уходит год,
А в плакун-траве все слеза цветеКамень камням всем — огневой рубин,
В нем святая кровь, в нем пожар глубин,
Перед тем как новь распахать для нас,
Нужно сжечь леса в самый жаркий чаПтица птицам всем есть морской Стратим,
Взор его — огонь, а перо — как дым,
Он крылом своим обнимает мир,
Всех живых зовет на всемирный пиЗверь зверей земных есть единорог,
На скрещенья он всех земных дорог,
И куда нейди, все придешь к нему,
И узнаешь свет, миновавши тьмРыба между рыб кит есть исполин,
Возлюбивший ночь и испод глубин,
Двух сынов родил исполинский кит,
И на них на трех весь наш мир стоиОзеро — отец всех земных озер —
Есть зеркальный круг между снежных гор,
Кто на высь взойдет, глянет в тот затон,
Весь увидит мир как единый соСтепь степей земных, Море всех морей —
В помыслах людских, в сердце у людей,
Кто в зеркальный круг заглянул в мечте,
Вечно он в степи, в Море, в Красоте»


Es regnet, Gott segnet,
Die Sonne scheint,
Der Mond greint,
Der Pfaff sitzt aufm Laden,
Frißt all die Palisaden!
Die Nonne geht ins Wirthshaus,
Und trinkt die Gläser all, all aus.


A quien me quiere olvido, y, desamado,
adorar un desdén tengo por justo;
tal es la diferencia con que el gusto
desprecia amado, y quiere despreciado.


Ach, wer wird mein Herz bereiten,
Daß es sei zu allen Zeiten
Wie die Sänfte Salomons
Und die Wonne seines Throns,
Wie sein Bett, um dessen Pracht
Sechzig Starke halten Wacht.


In Gott aus Gott durch Gott enstunden,
Als Gott in sich hat gutt befunden
Nach seinem bild drei Engelreich,
Di ihres Schöpfers bildnis gleich.
Gott wollte Drei, wi sich bethronen:
Gott gab den dreien Königskronen,
Das si mit ihrem Fürstenthum
Zu ihres Schöpffers lust und ruhm
Sibeinigst solten sich dreieinen,
Dreieinigst ewig sibenscheinen.


Und hörte sie's gefällig an,
Und seufzte: Ach mein Kilian!
Sprich, müßtest du nicht lachen?
Und würde nicht die Kleinigkeit
Den allerschönsten Liebesstreit
Zum Possenspiele machen?


钟山郁佳气
龙变与云蒸
君看芒砀泽
何似望舂陵


Es war die gute Mutter lange fern,
Fromm flehten wir zum milden Meeresstern:
O nimm ihr teures Haupt in deine Hut,
O schütze sie auf wilder Meeresflut.


Seelenfreund und Herzensmeister,
Lehrer, Licht und Heil der Geister,
Wie ein Kindlein ich mich still
Bei dir niedersetzen will.


Solt' Ich gleich Mangel leiden,
Mein Gott, in dieser kurtzen Zeit,
So kan Mich doch nichts scheiden
Von deiner Lieb' und Freundligkeit.
Wir sind in dieser Hütten
Zwahr fremd, doch wird dein' Hand
Uns reichlich überschütten
In jenem Freüden-Land
Und da mit Gühtern speisen,
Welch' unvergänglich sind;
Denn wird dich hertzlich preisen
Dein außerwehltes Kind.


Egyszer hogy ledőlött egy tölgyfa tövében,
Sokáig mélázván a kékelő égen:
Egy furcsa jelenet ötlött a szemébe,
S Pali azt sokáig mozdulatlan nézte.


Anklopft das Wetter unter Sturm
Zu Biberach am Sünderthurm.
Die Wölbung bebt vom Widerhall,
Die Eisenstäbe zittern all.


Janek rozum krátký má,
Honza má za ušima,
Janek byl by poslouchával,
Honza sobě zahřímá.


Et Dieu voulut qu'un jour, se frayant une voie,
À ma vitre plombée où pendent vos rameaux,
Sous un volet brisé l'oiseau trouvât la joie,
Et s'abritât sans peur comme au toit des hameaux.


El que es de algún peligro escarmentado,
suele temerle más que quien lo ignora;
por eso temí el fuego en vos, señora,
cuando de vuestros dedos fue tocado


山客敲门不肯应
青藤倚壁坐横肱
秋怀万里谁知我
天目孤云雁宕僧


e come suo bagliore
i cieli azzurri infiamma,
s'agita la gran fiamma
del mio inutile amore!


ed era amico, ciò dicea, ma presto...
Poi vidi il padre di filosofia,
Socrate, un vecchiarello allegro, onesto.


Ein feste burg ist unser Gott,
Ein gute wehr und waffen.
Er hilfft uns frey aus aller not,
die uns jtzt hat betroffen.
Der alt böse feind
mit ernst ers jtzt meint,
gros macht und viel list
sein grausam rüstung ist,
auff erd ist nicht seins gleichen.


Le pacage ! c'était la pénombre béante.
L'arbre y devenait spectre, et le ruisseau marais.
Un ciel jaune y planait sur une herbe géante.
A droite, un vieux manoir — à gauche, des forêts.


Felelt arra Miklós: „no azt vettem észre!
Nem is vivok jobbra, hanem csak balkézre;
Bizd én rám, azalatt bújj el és légy veszteg.”
Rá is bizta Lőrinc, ebbe’ megegyeztek.
Odakint azonban nyüzsög a tenger nép,
Víni a leányért számos ifju fellép:
Butkai, Lorántfi, Kompolti, Pohárnok
S többen a sorompó gémje előtt várnak.


"Ah! trust not Glory's dangerous charms,
" Who smiles but to betray;
"But, free from tumults and alarms,
" Enjoy life's fleeting day. "


Podnoží komu?
Aj u sta hromů!


Laß, o Gott, erst dann mich sterben,
Wann mein Land ich wiedersah,
Und die Heimat mich beglückte,
Wie es hier noch nie geschah;
Wie die Palmen es verkünden
Und der Ruf des Sabia.


متى يَشْتَفي كبدٌ مُؤلَمُ
ويَقْضي لباناتِه مُغْرَمُ
ويحظى بمطلبِهِ آملٌ
بأَحشائِهِ لوعةٌ تُضْرَمُ
لقد قَوَّضَ الرّكب يوم الخليط
فأنجدَ في قلبي المتْهِمُ
وروَّعَني ضيفُ طيفٍ سرى
يُراعُ به كبدُ مؤلم
خليليَّ هلْ وقفة في الدِّيار
يسِحّ بها المدمَع المُسَجم
فإنَّا وَقَفْنا عليها ضحًى
وكلٌّ من الرّكب مستغرم
وأَفشى بسرِّي دمع العيون
وسرّ الصَّبابة لا يُكتَم
فأَترُكُ خوف الوشاة البكا
وقد يترك المرءُ ما يلزم
إذا ما نَسينا عُهودَ الغُوَير
تذكّرنا عهدَها الأَرسمُ
فيا حبَّذا يومُنا بالعقيق
مضى وانقضى يومُها الأَلْوَمُ
بحيث تلوح شموس الطلا
ولون الدُّجى فاحمٌ أسحمُ
إلى أنْ تبدَّى كميتُ الصَّباح
وأَدْبَرَ من ليلنا الأَدهمُ
تصرَّمَ عهدُ النَّقا بالنوى
فما للتصبُّر لا يُصرمُ
أتنكر قتلي غزالَ الصَّريمِ
ويشهدُ لي خدُّك العندم
ففيمَ أرقتَ دمي عامداً
وحلَّلتَ في الحبّ ما يحرم
حَكَمْتَ عليَّ بأمر الغرام
وإنِّي لحكمك مستسلمُ
وقلتُ لمن لامَني في هواك
جَهِلْتَ ثكلتك ما أعلمُ
وأرَّقَني في الدُّجى بارقٌ
كما استُلَّ من غمده مخذم
وشوَّقني لِظِباءِ الحمى
فأَسْقَمَني والهوى يُسْقِمُ
عَجِبْتُ وكيفَ وهُنَّ الظّباء
يُصادُ بأَجفانها الضَّيغمُ
ويَسلمُ من مرهفات السُّيوف
ومن لحظهنَّ فلا يَسْلَمُ
ومن مثلهنَّ أخاف الصّدام
ويَصدِمُ مثلي ولا يُصدم
هَوَيتكُم يا أُهيل الحطيم
وهذا الهوى كلُّه منكمُ
قَضَيْتُم على صبِّكم بالبعاد
وإنَّ قضاءَ النَّوى مُبْرَمُ
فلم يَصفُ لي بعدكم مشربٌ
ولا لذَّ لي بعدكم مطعمُ
وأصبرُ في مُعْضلات الخطوب
وصَبرُ الفتى للفتى أسلمُ
وعِرضِي نقيٌّ وأنفي حميٌّ
وبأسي كعزميَ لا يُثلم
ولولا مكارم مفتي العراق
وما غيره المُكْرِمُ المنعِمُ
لما اعتذرَ الدَّهرُ من ذنبه
ولا استغفر الزَّمَنُ المجرم
مناقبُ محمود محمودةٌ
وفوق جباه العُلى تُرقَمُ
رقيق الحواشي كريم الطّباع
فهذا هو الأَكرم الأَشيمُ
يُنَبِّي عن خَلقِه خُلقُه
ويُؤْذِنُ في سيبه المَبْسَمُ
فَمَنْ أَمَّل الفضل من كفِّه
وجودَ أياديه لا يحرمُ
لأَيديهِ في كلِّ عنقٍ يدٌ
ومنها أُفيضَتْ لنا أنعُم
ببأسك أُقسِمُ لا حانثاً
وفي غير بأسك لا أُقسمُ
لأنتَ الفريدُ بهذا الزَّمان
ومنهجُك المنهجُ الأَقوم
وأَنْتَ الفخارُ ومنك الفخارُ
بمثلك فَلْيَفْتَخر آدم
بَنَيْتَ بنفسك بيت العُلى
إلى أبد الدَّهر لا يُهدمُ
فَهِمْتَ الرّموز من المشكلات
وغيرُك من ذا الَّذي يفهم
كَشَفْتَ غوامضَ إشكالها
وفي كَشفِكَ اتَّضح المبهَمُ
وإنَّ لك الحُجَجَ البالغاتِ
يُقِرُّ لها المؤْمِنُ المسلم
جوابُك يا سيِّدي مُسْكِتٌ
ونُصْحُكَ يا سيِّدي مُفْحِمُ
يمرُّ بسَخْطك حلوُ المذاق
ويحلو بنائِلك العلقم
إذا ما كتبتَ فإنَّ اليراع
بأَنْمُلِكَ السَّيفُ واللّهذم
ونثرُكَ يُزري بعِقْد الجمان
فَدُرُّ المعاني بها تُنظم
قليلٌ بحقّكَ ما نِلتَه
وقَدركُ أَكبر بل أَعظم
نَشَرْتُ بحقِّك طيَّ المديح
وفي مدحك الدين والدرهم
لأنِّي بحضرتك المستجير
وإنِّي بحبلك مستعصم
وفيك أَسُرُّ الوليَّ الحميمَ
وفيكَ أُنُوف العِدى أُرغم
أُهنِّيك بالعيد يا عيدَنا
فأَنتَ الهناءُ لنا الأَعظم
بفَضلِكَ رغماً يُقِرُّ الحسُود
وينطِقُ في مَدْحِكَ الأَبكم
أجِزني رضاك فثَمَّ الغنى
لأنَّ رضاك هو المغنم


V knoflíku karafiát,
ovšem že z papíru,
čeliti budem’ zlobě
měšťáckých upírů.


璧沼水嬉飞隼渡
瑶箱命缕彩丝新
亲蚕礼毕无馀事
夙佩珩璜奉紫宸


Jede Furcht, Verdruß und Trauer
Wird in ihnen süßer Schauer;
Dulcamara bringt die Zeit,
Dolce die Vergangenheit.


Wir zogen von Gotha bis Eisenach –
O Politik, o trauriges Fach!
Es ist sehr schwierig, den Stall zu rein'gen
Und sein langwierig Deutschland zu ein'gen.


绝知蓬岛异尘寰
弱水相望万里间
争似卧龙云际阁
不劳跨海即鳌山


ché se quel secul molte cose belle
ebbe, questo n'ha avuto una excellente:
ché assai più vale un sol che mille stelle.


Die Lindenzweige rauschten
Um unsern Tisch herum:
Wir horchten und wir lauschten
Und wurden still und stumm.
Wohl halb im Traume blickten
Wir in den grünen Rhein;
Und bückten uns und nickten
Und schlummerten endlich ein.


Wo's von milden Sonnenstrahlen
Nicht mehr liebevoll durchzittert,
Und die Freuden wie die Qualen
Ausgetobt und ausgewittert.


Ten měsíček nad výstavou,
ten si nějak brouká,
neboť jenom nocí smavou,
chudák, do ní kouká!


Nadie a tu lado.
Anoche maté a un hombre en la batalla.
Era animoso y alto, de la clara estirpe de Anlaf.
La espada entró en el pecho, un poco a la izquierda.
Rodó por tierra y fue una cosa,
una cosa del cuervo.
En vano lo esperarás, mujer que no he visto.
No lo traerán las naves que huyeron
sobre el agua amarilla.
En la hora del alba,
tu mano desde el sueño lo buscará.
Tu lecho está frío.
Anoche maté a un hombre en Brunanburh.


Wer selber zweifelt, kann nicht fremde Zweifel heben,
Und Überzeugung nur kann Überzeugung geben.
Wenn du der Lehre nicht willst allen Nachdruck rauben,
Mußt du, zum wenigsten solang' du lehrst, dran glauben.


Ma délelőtt, ma délelőtt
itt hagyom ezt a telelőt,
ma délután, ma délután
megyek a kedvesem után.


葛洪井畔是仙家
炼得芙蓉伏火砂
玉骨年来都蜕尽
不须更服海东霞


To Bůh jest, Bůh! v té sněžné chleba běli,
jak v zem a oblaky se halí celý,
ó Jahve strašlivý, jenž rozťal ve dví
šíř moře holí Mojžíše, kam hnal
jak vepřů houf voj Faraonův skvělý.
Ten, zástupe, teď hledí ve tvé ledví!
Zda děs tvé útroby, tvé srdce jal?
Zpět ustup, zpět a dál, ó dál, ó dál!


أدعُو على ظَالمي فيغضَبُ مِنْ
دُعَايَ قُل لِي عَلامَ ذَا الغَضَبُ
هَجْرُكَ لي ظالماً وخَوفُكَ مِن
دُعَايَ يَا ظالِمي هُو العَجَبُ
يَدعو لِساني والقلبُ من وَجَلٍ
عليكَ أن يُستجابَ لي يَجِبُ
وبَعْدُ مَن لِي لو أَنّ وِزْرَكَ في
صَحيفتي في المَعَادِ يُكتَتَبُ


Dan leßt er uns fürtragen schon
das heilig euangelion
durch sein heilige junger;
deuten all christlich prediger,
die uns speisen durch gottes ler
für den geistlichen hunger.


Welches Schrecken, Furcht und Beben,
Angſt, Verzweiflung, Traurigkeit,
Wuͤrden ſtets mein Herz umgeben,
Wenn die Luft mit Regen draͤut,
Alle Stunden ſtellt ich mir
Eine neue Suͤndfluth fuͤr.


Und als mich morgens die Reuter geweckt
Die hier vorbei gezogen
Hat sie der Trompeter in Mantel gesteckt
Und mich um sie betrogen.
Treulieb, Treulieb ist verloren!


La Fayette et Segrais, couple sublime et tendre,
Le modèle, avant vous, de nos galants écrits,
Des champs élysiens, sur les ailes des Ris,
D'où ne viendrait-on pas, Sapho, pour vous entendre ?
Ils avaient bien raison : quel dieu, charmant auteur,
Quel dieu vous a donné ce langage enchanteur,
Ce naturel aisé dont l'art n'approche point ?
Sapho, qui ne croirait que l'amour vous inspire ?
Mais vous vous contentez de vanter son empire ;
De Mendoce amoureux vous peignez le beau feu,
Qui lui fait, en fuyant, un si charmant aveu.
Ah ! Pouvez-vous donner ces leçons de tendresse,
C'est ainsi que Marot, sur sa lyre incrédule,
Du dieu qu'il méconnut prôna la sainteté :
Vous avez pour l'amour aussi peu de scrupule ;
Vous ne le servez point, et vous l'avez chanté.


EGY KAT. Tiz ezeren Alföldről.


Entre frailes y curas educado,
su escuela fue la oscura sacristía
y allí se saturó de hipocresía
para ser un muchacho aprovechado


Felice morte è di morire in fasce,
ché, più vivendo, ogni supplicio e pena
convien che caggia ove la colpa nasce!


Ainsi, lorsqu'un mortel, sur qui son dieu s'étale,
S'est vu lier vivant sur ta croupe fatale,
En vain il lutte, hélas ! tu bondis, tu l'emportes
Hors du monde réel dont tu brises les portes


Ob kein Hirsch, kein allzudreister über euren Kirchhof springt?
Ob nicht allzufreie Ranken in dem Schutt' ein Sprößling schlingt?
Ob nicht allzuhelle Perlen jene trübe Pfütze hegt?
Allzuschwer wird er nicht schleppen an dem Funde, den er trägt!


Kiküldözéd, mint
Galambját Nóé, a reményeket;
De teljesűlés
Zöld ágával meg egy sem érkezett.


e sì ´l mio cor del tuo desio riempi,
che quella, che ´n te sempre ebbi, speranza,
quantunque peccator, non sia di vetro.


Proklet buď muž, jenž v lože ženy vstoupil,
prokleta žena, jež nás zrodila!
Proklet buď hřích, jenž milost naši zloupil,
prokleta rozkol, jež nás šálila!


A její zrak se maně sesmyká
na první balkon, křesla v řadě prvé,
kde, přísnost ve své tváři mračnobrvé,
si všemohoucí sedá kritika.
Jí nejlépe vždy vyhnouti se z dáli,
to, zdá se mi, si v duchu myslí diva:
kritika hloupá přec je odjakživa, –
jen tehdy moudra je, když divu chválí.
A kritik vždy jest osel, kolem vzato,
když neslouží jí v oddanosti slepé,
kritiku číst jen tehdy stojí za to,
když chválí ji, či aspoň – jiné ztepe...


Schon läßt die Sonne länger auf sich warten,
Hat mich der Hahn mit seinem Krähn geweckt;
Schon hat der Reif die Wiesen weiß bedeckt,
Und ach! den letzten Schmuck im Garten,
Die Kürbisse, die noch auf Wärme harrten,
Verschrumpft zur Erde hingestreckt.
Schon ziehen dunkelgrau am Felsen
Die Regenwolken hin; die rasche Zorga schwillt;
Am Ufer klappert schon das Haupt der nackten Elsen:
Ach! alles war so sanft, und alles wird so wild! –
So pack' denn ein, lieb Frauchen; laß noch heute
Zurück uns kehren nach der Stadt.
Du seufzest? Aber wie? wenn uns ein Wasserbad
Umringt', und hier der hohle Weg verschneite:
Wie machst du dann ein Haus voll Menschen satt?
Indeß das Corpus juris und zwei Wiegen,
Ein Globus und ein Kucheneisen sich,
Wie auf der Post ein Tory und ein Whig,
Auf einem Wagen, brüderlich,
Zum Umziehn in einander schmiegen,
Reis' ich auf diesem Blatt' Papier,
(Es kostet gar zu viel, im Wagen!)
Nach Wien, um für den Brief – vom Frühjahr' leider! – dir
Im Herbst' erröthend Dank zu sagen.
Denn seit dem Mai hatt' ich das Sitzen,
So wie das Schreiben, ganz verlernt;
Dein Lob, das von der Berge Spitzen
Mich sonst herab zum Schreibepult' gekörnt,
War, einen Reim aus mir heraus zu pressen,
Itzt selbst zu schwach. Ein Landhaus, Freund, ward mein!
Und kaum trat ich mit Weib und Kind hinein,
So war die Welt rund um mich her vergessen;
Und wer wird das der Liebe nicht verzeihn?
Ich aber liebe nicht viel minder
Dieß Haus, als meine Doris, Freund!
Es ward mein Arzt; denn hier ward ich gesünder;
Es ward der Lehrer meiner Kinder,
Die hier erst sahn, wie früh die Sonne scheint.
Kann Niemand der Versuchung widerstehen,
Das Mädchen, das sein Herz ihm stahl,
Von ihrer Stirn' bis zu den Zehen
Uns zu beschreiben: sag' einmal,
Wie könnt' auch ich mein Landhaus und mein Thal
Mit dir so still vorüber gehen?
Im schönsten Thal', durchschnitten von dem Lauf'
Der Zorga, liegt mein Landhaus wie verloren.
Doch säh' ich gern, trüg's Simson, gleich den Thoren
Von Gaba, einen Berg hinauf.
Zum Glück' indeß blieb mir von allen Seiten
Die Aussicht frei; denn, einer Insel gleich,
Trennt hier ein Busch, dort eine Wies', ein Teich,
Mein Landhaus zwar von guten Leuten,
Doch von den bösen auch zugleich.
Wenn rund umher gleich Thier und Menschen wühlen,
So ist's doch einsam hier und still.
Des Stromes Rauschen, das Gebrüll
Der Stiere, das Geklapper zweier Mühlen,
Des Wächters Schreien: Hört ihr Herrn!
Der Glocken Lauten oder Schlagen,
Wird deine Träume nicht verjagen,
Denn alles hörst du nur von fern.
Fängt ja der Wind im Norden an zu keifen:
Wohl! eine kluge Maus hat mehr als nur ein Loch;
In Süden ist ein Cabinettchen noch,
Was dort ein Heulen war, wird hier ein sanftes Pfeifen.
Macht's mir die Sonne hier zu arg auf ihrem Thron',
So leb' ich, Freund! in Mitternacht verborgen;
Doch bietet sie im Bette schon
Mir täglich einen guten Morgen,
Dann noch so mild, wie Venus holder Sohn.
Ich will dich nicht durch meine Zimmer führen;
Hier würde dich kein Rod' und Diet'rich rühren,
Kein Nahl dein forschend Aug' erfreun,
Sogar mein Bücherschatz ist Schakspear' 2 ganz allein.
Kurz, außer frohen Menschen, frohen Thieren,
(Denn Doris rechnet Hund' und Papagein
Mit zur Familie,) mag alles,
Auf jedem Landhaus' unsers Balles,
Leicht schmeichelnder fürs Auge seyn.
Doch hat vielleicht keins eine solche Hütte;
Wenn selbst Herr Goliath zu Pferd' in sie hinein
Mit seinem Weberbaume ritte:
Sie wär' ihm nicht zu niedrig und zu klein.
Sobald der Abendthau auf ihre Blätter fällt,
Wird sie durch Lampen von Kristalle,
So königlich, wie Fingals Bardenhalle,
Durch eines Fürsten Gunst, erhellt.
Die ganze Welt geht dann zu Bette,
Nur du, o Nachtigall! nur du
Schwärmst gern wie wir, singst mit uns in die Wette,
Und du, o Mond! gehst auf der Berge Kette
Langsam vorbei, und hörst uns zu.
Ihr Sperling' aber schlaft, (für euch und uns das Beste!)
Ganz ruhig, über unserm Haupt',
Bei unserm Nachtgesang' im Neste,
Weil ihr mit Recht an Dortchens Duldung glaubt.
Der Wanderer, gelockt durch Sang und Lampenschein,
Kommt, steht und horcht auf unsrer Lieder Weise,
Sieht zu den Sternen auf und seufzet leise:
O Gott! möcht' ich doch auch so glücklich seyn!
Verräth ihn uns das Bellen unsrer Hunde,
So zieh' ich stracks ihn in die Laub' herein,
Und locke durch Johannisbeerenwein
Aus seiner Brust den Neid, ein Lied aus seinem Munde.
Seht, guter Fremdling, sag' ich dann,
Wir sind vergnügt, wie wir es scheinen,
Doch ihr erblickt hier unter uns auch keinen,
Der nicht durch Fleiß sein Gläschen Wein gewann.
Selbst diese beide muntre Kleinen,
Die euch bedienen, karrten, dort
Den kleinen Berg von Quecken und von Steinen,
Aus unserm Küchengarten fort.
So oft ihr in der Hütte hier, Gesang
Und Lachen, und der Gläser Klang
Am Abend höret, ist's ein Zeichen,
Daß unser Tagewerk uns allen gut gelang;
So geht nun hin und thut deßgleichen.
Wie schläft es sich so süß auf solchen Tag
Und solchen Abend! Böser Regen!
Das unschuldsvolle Lustgelag
Störst du so früh? doch meinetwegen!
Denn, wenn es, Freund, noch zwanzig Jahr'
Beständig Lenz und Sommer bliebe:
Ich stünde wahrlich in Gefahr,
Daß ich kein Wort, so sehr ich dich auch liebe,
In allen zwanzig Jahren schriebe.
Den Grund sollst du ein andermal erfahren,
Denn jetzt ruft Fritz: die Kutsch' ist angespannt!
Zupft mir am Kleid' und zerrt mich bei der Hand.
Was die Penaten oder Laren
Den Römern einst bei solchem Umziehn waren,
Das, Retzer! bin ich für mein Haus.
Denn, harrt' ich noch so lange: nicht hinaus
Zum Thore, würden Weib und Kinder fahren,
Wär' ich nicht auch dabei. – Ich muß den Rest versparen,
Der Junge reißt mir sonst den Arm noch aus.


وإني لا أَقوم على قناتي
أَسب الناس كالكَلب العقورِ
وإِنّي أحلُّ ببطن واد
ولا آوي إِلى البيت القَصير
واني لا أُحاول عقد نار
وَلا أَدعو دُعائي بالصَفيرِ
ولست بقائل للعبد أوقد
إِذا اوقدت بالعود الصَغيرِ


Quivi un figliol di tenerella etate
ch'unico egli ha, detto Melindo, e' tiene;
le cui maniere nobili e lodate
destan nel vecchio padre amor e spene.
Questi, uditi i costumi e la beltate
e 'l valor che mostrò su queste arene
una donzella in questo proprio loco,
arse per lei d'inestinguibil foco;


Y después dijo el asno: I-A


Sirtunk, midőn elesteden zokogtál,
Széthulló nemzetünk bus mása voltál.
És a mikor hazád’ szétdarabolták;
Testvérünknek fogadtunk, Lengyelország.
Kishit fogott el, látva végzeted’,
Hogy a mi sorsunk is csak ez lehet.