Tómame ahora que aún es temprano
Y que llevo dalias nuevas en la mano.
Tómame ahora que aún es sombría
Esta taciturna cabellera mía.
Ahora, que tengo la carne olorosa
Y los ojos limpios y la piel de rosa.
Ahora, que calza mi planta ligera
La sandalia viva de la primavera.
Ahora que en mis labios repica la risa
Como una campana sacudida a prisa.
Después... ¡ah, yo sé
Que ya nada de eso mas tarde tendré!
Que entonces inútil será tu deseo,
Como ofrenda puesta sobre un mausoleo.
¡Tómame ahora que aún es temprano
Y que tengo rica de nardos la mano!
Hoy, y no más tarde. Antes que anochezca
Y se vuelva mustia la corola fresca.
Hoy, y no mañana. Oh amante ¿no ves
Que la enredadera crecerá ciprés?


Schreiend hast du Platz genommen,
Zum Genuß sofort bereit,
Und wir hießen dich willkommen,
Pflegten dich mit Zärtlichkeit.


Seine letzten Worte schreibe
Uns ins Herz mit Flammenschrift!
Stärk' uns, Tröster! Bleibe, bleibe
Bei uns, wenn der Tod uns trifft.
Wann: Es ist vollbracht, versöhnt
Ist die Welt! herunter tönt;
Wann wir sehen seine bleiche,
Kalte, blutbefloßne Leiche.


Da seufzt der alte Rhein:
»Nun hör' ich andern Ton,
Dein Toben und dein Schrein
Klang mir wie blanker Hohn.
Sitzt doch wie ich so starr,
So leichtsinnig wie du,
Noch mancher Fastnachtsnarr
Bei deinem Wein in Ruh'.
Gleich dir so klagt sein Weib,
Er sitzt in Saus und Braus,
Die Herrn nach Haus erst treib',
Und dann komm selbst nach Haus!« –


Er aber fing in Spiegel den Strahl,
Und ließ ihn zucken wie Flammen,
Die ruppigen Gräser strich er zumal
Und flocht sie sauber zusammen,
An Steinen schleppt' er sich krank und matt,
Für ein Ruinchen am Hügel,
Dem Hasen kämmt' er die Wolle glatt
Und frisiert' den Mücken die Flügel.


Keményebb mágnesnál, vadabb a Tigrisnál
Látván könnyhullásimot,
Óránkint neveli, és csak megneveti
Iszonyú fájdalmimot,
Mintha nem illetné, sőt nemis értené
Keserves panaszimot.


人生万幻一牦轻
须筑铜驼万里城
莫道斜阳光不远
断霞收尽十分明


şimdi kızıl şarap içmemiz gereşu seyrettiğin


堕絮飞花又一年
黄梅小雨暗平川
莫言晚起家何事
日傍南池数绿钱


أهديت يا بدر من أقوالكم غررا
منظومة في عقود ما لها ثمن
ذكرت ارشدت أحييت النفوس فمن
ذا مثلكم في سبيل النصح يمتحن
الفاظكم حكم اضحت مقدسة
تهدي قلوب أناس طالما فتنوا
بلغت واجب على أنت مركزه
فقمت تنذر قوما للهوى ركنوا
وهكذا ديدن الاسلاف نعرفهم
لذا بك افتخر الاسلام والزمن
بالله ذكر فان الذكر ينفعنا
جدد وسدد وقارب فالورى سكنوا


Gerechtikeit ist längst verreiset,
Weil ungerechtikeit gespeiset:
Di Bosheit wird in idem land
Behalten lang di oberhand.
Di libe wird von Lib entlibet:
Der eigennutz wird ausgeübet,
Der aller allereinstes zil,
Das ider eintzig treffen wil.
Di Freundschafft wird nach nutz geschätzet:
Wo Nutz es spricht, steht si verletzet.


Und als ein Schnee gefallen war,
Da hielten sie Schlittenfahrt,
Da fuhren ihrer neunzig,
Neun mal neun und neunzig
Auf einem Geisenbarth.


扶疏绿叶晚缤纷
似染潇湘水上云
何处飞来数声鸟
月明幽客梦中闻


Jugend flieht, Freude fliehet früh,
Glück wechselt leicht abwendig,
Gott versäumt, Gott vergisset nie,
Ist immer gleich beständig.


Es erstaunet meine Seele,
Wenn sie ernstlich überlegt,
Was die unumschränckte Höle
Für ein Meer von Wunder hegt;
Wer es dencket zu ergründen,
Wird ein wahres Chaos finden,
Wie noch jüngst ein weiser Geist
Ein Chaotisch Reich sie heisst.


Tornando à margem de um soberbo Rio,
Já se alojava o Herói, e do sombrio
Amparo de umas árvores, enquanto
Vagava a comitiva, ao doce encanto
Do murmúrio das águas e do vento,
Dando aos membros suave acolhimento,
O leve sono lhe deitava as asas.
Tecia débil cana as moles casas,
Em que apenas descansa algum rendido
Da fatigada marcha; ali ferido
De uma estranha paixão, que n’alma alenta,
Ao lado está do General; sustenta
O brioso Garcia o oficio inteiro
De súdito, de amigo e companheiro.


Smutno vládlo v horském kraji,
smutny byly stěny skal,
v dálce kdesi na šalmaji
pastýř táhlý nápěv hrál.


na dávná leta putování svého,
na doby zlé, kdy k němu scházeli se,
kdož v soužení a zadlužilí byli,
kdož v ducha hořkosti a protivenství
a jimž byl knížetem. Na doby válek,


Parancsolá komorniknak szép szóval,
Hozna ajándékot nagy hamarságval,
Az főnépet tisztölé ott il jóval:
Vitézzé szentöléssel, aranyláncokval.


O taupino, a ccui adduni?
Ad ariccar li toi garzuni?


Il n'existait alors secret ni confidence
Qui pût y résister. — Tout partait, tout roulait ;
Tous les épanchements du monde entraient en danse,
Illusions, soucis, gloire, amour, espérance ;
Jamais confessionnal ne vit de chapelet
Comparable en longueur à ceux qu'il défilait.


紫兰芳杜冒长堤
不尽风烟越垒西
疏雨远将晴树瞑
薄云低压晓峰齐


Tra lor dicendo quanto doloroso
Ne sara il padre come il caso intenda,
Quanta ira, quanto duol ne havra il suo sposo,
O come ne fara vendetta horrenda,
Deh perche a tempo tanto bisognoso
Non e qui presso, a far che costui renda
Il sangue illustre del Re Stordilano,
Prima che se lo porti piu lontano.


رأيتُ الهلالَ ووجهَ الحبيب
فكانا هلالَينِ عند النَّظرْ
فلم أدرِ من حيرتي فيهما
هلالَ الدجى مِن هلال البشرْ
ولولا التورُّدُ في الوجنتين
وما راعني من سواد الشَّعَرْ
لكُنتُ أظن الهلالَ الحبيبَ
وكنتُ أظن الحبيب القمرْ


„Leč co Kollár, co jiní?“ časomíry bránce namítá.
„Avšak již se mi zdá, že budem sobě soupeři ve všem –
Hle, k jakovým v roli krásovědy jsme zbloudili tůčkám
od té básně živé, jež kol nás ve květu září.
Příroda, hleďte, boží nejlepší v pravdě poetka:
všem k duši stejně mluví ve věčném půvabu stejném.“


Jugendlich milde
Beschwebt die Gefilde
Ewiger Mai,
Die Stunden entfliehen in goldenen Träumen,
Die Seele schwillt aus in unendlichen Räumen,
Wahrheit reißt hier den Schleier entzwei.


Já jsem velká duše přírody a světa,
hmota s hvězdnou září, cit a vášně chtíč,
mnou vše trvá, žije, plamená a zkvétá,
tajů bytí, mření v ruce držím klíč.


Da springt der Kürassier vom Pferd,
»Was, Er will mich verklagen?«
Sie raufen da mit größtem Muth –
Auf einmal kommt ein junger Stud -
:,: Josus angelaufen,
Und sieht die beiden raufen. :,:


Also fuhren die Keile; doch hatte
Der auf dem Wagen den Keilen geboten,
Meines Geschlechtes zu schonen.
Und jetzo gab er seinen Wassern
Befehl, herunter zu stürzen.
Da wurden die Wolkengebirge zur Eb'ne,
Und der Wagen krachte nimmer, rollte nur;
Und ich hub mein Haupt allgemach empor,
Und die Brust des Barden ward erweitert,
Und sein Odem leichter.


Juž přichystej se k pouti!


Pak na tě lístek padl s výše,
tys ke mně stoupla těsněji.
Zde čekat budem, řekla’s tiše,
až červánky se zaskvějí.


Hlas ulice. Na pravo, v levo
lacino vábí lesk krámů.
Stojím a slyším laciná slova:
Necháš mne samu?


( ليتَ الفتى حَجَرٌ )
يا ليتني حَجَرُأكُلّما شَرَدَتْ عينانِ
شرّدَني
هذا السحابُ سحاباً
كُلّما خَمَشَتْ عصفورةٌ أفقًا
فَتّشْتُ عن وَثَنِ?


Třicet roků na té farce v horách jako zahrabán,
jak to prchlo! Jeho život před ním byl jak pustý lán,
stejná práce dnes jak zítra, odříkání, věčný půst,
chuďas v chuďasů žil středu, sobě sousto vyrval z úst,
aby jiné nasytit moh’ – ale vše to snášel rád,
kdyby v jeho duši občas nezasyčel skrytý had,
po uznání lačná touha, stále živá ctižádost;
modlitba a rozjímání vlku tomu holá kost.
On chtěl dále, on chtěl výše, bože, kde jsou jiní před ním! –
on jen stále má se dále plahočiti žitím všedním,
vždyť ten biskup, k vůli němuž celá ves je na nohách,
spolužák byl kdysi jeho – maně k srdci sobě sáh’.
Hlodej, hlodej! zašeptal si. Ještě ke vsi zpátky jednou
podíval se s tváří mračnou, bezvýraznou, skoro lednou.
Tvá to vina, tvá to vina, k sobě zahovořil zticha,
v karieře bránila ti tvrdá hlava tvá a pýcha.
Neměl’s přátel, a co člověk nahoře je bez známostí?
Hlupáku, byť byl tvůj život soujem apoštolských ctností,
záda musíš ohýbati – ale věru, škoda slov! –
A juž k lesu prudkým krokem zamířil dál za hřbitov.


Dort ließ ein Fürst zu Gibeon
Die Sonn im Streite stille stehen,
Und in dem Thale Ajalon
Den Mond in seinem Lauf nicht weiter abwärts gehen
Du kontest auch o Held EUGEN!
Der Sonne allzeit Stand gebiethen,
Und ihren schnellen Lauf verhüten:
Es muste auf Dein Wort das Mond-Licht stille stehn.
Du warst ein Weltberühmter Streiter;
Dein Wahlspruch stunde fest; es hieß: Nur immer weiter.


Így búsan a lyányka; de anyja örül,
S fenhirdeti magzata sorsát:
A hír repes, és gyalog és lovakon
Agg és fiatal lepi házát.
Pór és nemes hódolatára kele,
Vágyók frigyesülni örökre vele.


Ich danke Gott, und freue mich
Wie 's Kind zur Weihnachtsgabe,
Daß ich bin, bin! Und daß ich dich,
Schön menschlich Antlitz! habe;


Drum bitten wir dich, große Frau,
Komm uns zu Hilf von's Himmels Bau.
Hilf uns, die durch deins Sohnes Blut
Erkaufet sind zu seinem Gut.
Hilf uns ins ewge Leben reisen,
Mach uns durch dein Kind Jesum heil,
Daß wir an ihme haben Teil
Und ihn mit dir ohn Ende preisen.


Jak děsno po zvlněném moři plouti,
však když tvá ňadra zvlní lásky vzdech,
hned chtěl bych v kolébce té zahynouti.


西风扶橹似乘槎
水阔滩沉浪不花
梦里竹间喧急雪
觉来船底滚鸣沙


Kéž osud má nade mnou smilování
A vyslyší přec jednou prosby vřelé!
Můj život zmařen... lásky časy stkvělé
Se roztály jak sníh za jara smání.
A v srdce teskno zádumné se sklání
Jak v den ty noci stíny zatemnělé –
Když slunce růžné lůže juž si stele,
Tu přec mír zlívá v libodechém vání.
A kde ten mír, jejž zakoupil jsem štěstím?
Proč srdce drhá bolem nevýslovným,
Proč krvácí až zcela dokrvácí?
Nadarmo je ach! vzpomínkami pěstím,
A věřiť nechce těm nadějím skrovným,
V nichž jedno vírou štěstí se zas vrací...


Amor es fuego que arde sin arder;
una herida que duele, sin lamento;
un gran acontecimiento sin contento;
un dolor que maltrata sin dolor


Již nedbám slzy žalostné,
co s oka mého kane,
snad mnohá v nebes výšinách
mi jasnou hvězdou zplane.


Wird nicht, durch des Schöpfers Güte,
Unser' Erde wunderbar
Zweige, Knospen, Blätter, Blühte,
Frucht und Saamen alle Jahr?
Thier und Menschen zu ernähren,
Muß die Erde stets gebähren.
Sie verjünget die Gestalt;
Alles wird, nur sie nicht, alt.


Sie alle auf den Knien im Sande suchend
Ein Körnchen Goldes, betend oder fluchend.


Erst fühlt sie ihre Zähren sanfter rinnen,
Gemäßigter ertönt ihr Weh und Ach,
Schon hört sie auf, sich feindlich einzuspinnen,
Sie läßt die Sonne schon in ihr Gemach,
Schon sieht sie wieder ihre Nachbarinnen
Und merkt es sich, was eine tröstend sprach.
Sie sprach: »O laßt Euch eine Witwe sagen,
Wie Ihr des toten Manns Euch könnt entschlagen!


Der Presse Blut ist nicht so rot,
Gingst auch nicht so stolz einher, oh!
Ich schlug den wilden Dambock tot,
Vom Tiergarten komme ich her, oh!


e quel che lieto i suo' campi disfatti
vide e deserti, d'altre merci carco,
credendo averne invidiosi patti.


Quand ces pontifes-rois, distributeurs du monde,
Marquaient du doigt les parts sur une mappemonde,
Donnaient ou retiraient les royaumes donnés,
Citaient les fils d'Hapsbourg au ban du Janicule,
Et tendaient à baiser la poudre de leur mule
Quand ces pêcheurs, quittant la barque évangélique,
Tendaient sur l'univers leur filet politique,
Au lieu d'âmes péchant des domaines de rois ;
Et, pour combler le fisc d'une oisive opulence,
Jetaient l'or ou le fer dans la sainte balance


Részvétből, szánalomból
Villámot vett elé,
Az árva tölgyre sujtá
S azt porrá égeté.


Gereimten Aberwitzes Propaganden,
Fahrt ruhig fort, euch wechselseits zu preisen,
Und stellt euch nur, als wär ich nicht vorhanden!


Und wirstu also leben
in dem türkischen krieg,
So wirt got warlich geben
dir vetterlichen sieg,
Für dich gewaltig streiten
in diser großen quel,
als er oft tet vor zeiten
seinem volk Israel.


O still! soll nicht mein eig'nes Wort
Aufrufen der Dämonen Wüthen,
Die tief in meinem Innern hüthen
Der Schmerzen Nibelungenhort.


A hlavou zas mi vírem letí
snů, příšer, vidin shon a rej,
jsem šach – ty písni po paměti,
má Žehrazado, povídej!


„Já musím odtud,“ pravil, „v mžiku malém,“
a pojav koně, jehož Roháč vedl,
již vsednout chtěl, kdy v rozvážení zralém
za ruku uchopiv jej Hanuš, děl:
„Však příčiny jsem posud nezvěděl.
Co za spěch? tak nás neopustíš přec?“


Cumilla urának szomakját szablyárul
Levészi kezével, s kiván innya abbul,
Amaz kutra megyen, vizet hoz forrásrul;
Nem tudja, társának vége légyen abbul.


Und will die Lieb' ihn listig fangen,
Lockt ihn die Sehnsucht und Genuß,
Er küßt die Lippen und die Wangen,
Vermeid't des Ehestands Verdruß,
Spannt man die Heiraths-Netze aus,
Gleich dreht der Knabe sich zur Thür hinaus.


Oh ! comme tu nageais, jeune, ardente et féconde,
Dans ces flots immortels chers à la volupté !
Comme tu fleurissais sur la neige de l'onde !


潘子骏逸驹
一日能千里
行空冀北群
犹云馀事耳


Oldřich, za ním hledě, vece
K sobě: „Jmenem královským!
Jak ten hlupec nadýmá se,
Že je trůnu královskému
Nejbližší! Než nemysliž si
Ve zpupnosti své, že dlouho
Státi budeš na tom místě,
Co jen sluší Rožmberkům!
Nerovnají-li se statky
Rožmberské královstvím?
Nesměl jeden z Rožmberkův
Ucházet se o královnu
Českou, a nepojal v skutku
Za svou cboť ji? Z Rožmberkův


Rybu Jonášovi poslal, by v svém těle
po tři dni jej kryla, jak hrob Spasitele.


Ten večer smutný tak a dlouhý!
mír s sebou nepřináší,
a srdce plno strachu, touhy
sen z oka matky plaší.


Ó, kdo by ještě nyní myslet směl,
že posledním byl Brutus Římanem!
Ó, kdo by ještě nyní nechápal
po přečtení tvých veršů kouzelných
(jichž trpké jádro v ladné skořápce
dřív ducha jme, než oku lahodí),
to bohorovné svaté nadšení,
ten stoicimus hrdý, nesklonný,
jímž vedený otevřel Seneka
své žíly jako tajné průchody,
by jimi projít mohl smělý duch
buď v blaženost tak sladce touženou,
buď v strašné nic, však stejně vítané.
Ó, kdo by teď nedoved ocenit
tu kletbu žití trpkou, odvěkou,
ty hořké slzy v taji roněné,
ty vzdechy mrazné, smíchy líčené,
ty vrásky tiché, které na čele,
však hlubší v duši ryjí bludiště!
A všecko to, ty muky, strádání
i práce pot, jímž z dneška na zítřek
svůj udržujem život zbytečný,
zač je to vše, za jakou odměnu?


Die andre schaale/ die der selige geführt/
War sein mit glut und feur erfülletes gewissen:
Denn priestern wird so leicht von sünden/ als narcissen
Und lilgen/ fleck und koth von fliegen angeschmiert.
Drum hat er auch niemahls vor engel sich gepriesen/
Er fühlte/ wie ein mensch/ auch angst und seelen-pein/
Und hat der sichern welt mit thränen offt gewiesen:
Wer dorten nicht ein knecht der höllen wolte seyn/
Der müste hier durch reu vor Gottes zorn-gewittern/
So wie Caligula vor blitz und donner zittern.


قَومي بَنو عَمروِ اِبنِ عَو
فٍ إِن أَرادَ العِلمَ عالِم
قَومٌ إِذا ذَهَبَت خَضا
رِمُ مِنهُمُ خَلَفَت خَضارِم
لا يَفشَلونَ وَلا تَبي
تُ عَلى أُنوفِهِمُ الخَواطِم


¡Qué broma absurda y pesada
es la aventura de amor,
hoy sin amor evocada!...
¡Dolor!... ¿Dónde lo hay mayor
que recordar la pasada
alegría en el dolor?


I bez lidí a druha vhod mi samota,
mně stačí tvorů říš
i takových, jak motýl, tam jenž třepotá...
či – holoubek to spíš?
Ne, motýl ani pták! To stuh rej peřestý,
to bílý šátek vlá
tam s dívčí hlavinky. – Ach, srdce, pověz ty,
proč líce mdlá,
jak zjev ten jediný mně kmitl do cesty,
tak náhlou zoří plá!?


Aber der unanstossendes Schrittes
In den Tempel trat der Kunst, diesem muss,
Für jede Kentniss, die dort zeiget, oder warnt,
Dennoch den Blick schärfen der Genius,


Vše, mlhy představ, slovo, vznět,
jich světla nebo noci,
má Duší slout a bájí svět
být pozemskému chodci?
V tom prázdnu člověk smyslů pět
a myšlének svých jarý let,
svůj život že má utápět?
Ji chápat chci-li moci,
ta duše musí v něčem tkvět,
ať útvar je to, slovo, vznět,
jich světla nebo noci!


Však ty zas havíře vraždil jsi hned,
pych škůdců když nechtěli snésti,
tvé „Dobře!“ více hrůz páše a běd,
než Bajazid krvavou pěstí.


أنت فوق الشرع شرعُ
ظـالمٌ يكفيك قمعُ
لا تقلْ إنـي حليمٌ
بل غـرورٌ فيـك طبعُ
شـاردٌ ,عنّـي بعيدٌ
ساديٌّ، ما منك نـفعُ
ما أنا بالمفتـري كذ
باً لـطيفاً فيـه لسْـعُ
إنـني نَهْـرٌ رفـيقٌ
دافـقٌ بالحـب نَـبْعُ
مخلصٌ في الـود شَهْمٌ
بـائعي ما فـيه بـيعُ
لا أقاضي من يعـادي
منك سمـعٌ منك منعُ
إنما حـدسي دليلي
لم يكن في الأمـر صنعُ
أستميلُ الدمع حيناً
كـلما لي عَـزَّ دمـعُ
إنْ ترَ الإحسان خيراً
خُـذْ بقلـبي فيه لفْعُ
واسْتَتِرْ ما شئتَ لكن
أنتَ مني أنتَ ضـلعُ
مُكْرَهٌ مَـهْلا حبيـبي
مَغْرَمي طرْحٌ وجَـمْعُ


»Was ist's?« – »Mich führte spät am Tag
Ein Auftrag, Herr, zur Stelle;
Da hört' ich drinnen Meißelschlag
Und rief: mach' auf, Geselle!


Écartez le sourire invincible du Rose,
Qui jaillit de la fleur ingénument déclose,


Ki nem ölel,
lelket öl el.


Es halten deine blumenhaften Hände
Der Erde Achse, die sich leise dreht.
Und selbst des Krieges blutendes Gerät
Wird Erntesichel überm Herbstgelände.


عَلى ذَروَةٍ بَينَ أَطلالِ صُور
يُحيطُ بِها شَجَرٌ وَصُخور
يَقومُ بِناءٌ كَعُشِّ النُسور
بِناءٌ يَرى العابِرونَ عَلَيه
نَباتاً تَرامى عَلى جانِبَيه
فَغَطّى بِعَوَسجِهِ سُدفَتَيه
كَرَمسٍ قَديمٍ لَمينٍ وَزور
تَكَلَّلَ بِالشَوكِ لا بِالزُهور
طَلاهُ الظَلامُ بِلَون دُجاه
لِكَثرَة ما لامَستهُ خُطاه
وَمَرَّ عَلَيه الضِيا فَطَلاه
كَأَنّي بِهِ بُرجُ جِنٍّ وَحور
تَرَدَّدَ بَين ظِلامٍ وَنور
إِذا النورُ لَوَّنَهُ في السَحَر
وَمَدَّ عَلَيهِ ظِلالَ الحَوَر
تَراءى كَطَيفٍ خِلالَ الشَجَر
أَتى من دَياميسِه لِيَزور
بَقايا ذَراريِّ تِلكَ البُدور
وَحينَ يَسيلُ اصفِرارُ المَغيب
عَلى جانِبَيه بِشَكلٍ كَئيب
يَبينُ كَهَيكَل عَظمٍ مُريب
أَبى أَن تُوَسِّدَهُ في القُبورِ
غَداةَ تَمرَّدَ أَيدي الدُهور
بِناءٌ تُزَنِّرُ أَسوارَهُ
خَرائبُ تَعرِفُ أَسرارَهُ
فَقَد عاشَت الدَهرَ سُمّارَهُ
فَأَصغِ لِنَسأَلَ عَنهُ الصُخور
أَلِلحُبِّ شُيِّدَ أَم لِلشُرور
أَيا سائِلَ الصَخرِ عَن جارِهِ
دَعِ الصَخرَ يَنطِق بِأَخبارِهِ
فَلَيسَ ضَنيناً بِاِسرارِهِ
بَناهُ الجَلالُ وَشَيَّدَ مَجدَه
وَقد كانَ عَهدُ الجَبابِر عَهدَه
وَكان الزَمانُ المسوَّدُ عَبدَه
تُنارُ اللَيالي بِأَنوارِهِ
وَتُزهى بِأَعيادِ سُمّارِه
بَنَتهُ يَدُ الفاتِحينَ الأُلى
أَهابوا بِفينيقيا لِلعُلى
فَأَمسى بِهِم شَعبُها الأَوَّلا
يَقودُ الزَمانَ بِأَبصارِهِ
وَيُسجِدُهُ تَحتَ أَسوارِهِ
وَكانَت أَميرَتُهُ يَومَ كان
أَميرَ القُصورِ بِذاكَ الزَمان
كَحورِيَّةٍ مِن عَذارى الجِنان
مُعَطَّرَةٍ مِثلَ أِشجارِهِ
بِدُهنِ اللبان وَأَسحارِهِ
وَهَبَّت عَلى القَصر ريحٌ سَموم
ذَرَت مِنهُ أَنوارَ تِلكَ النُجوم
كَما ذَرَتِ النارُ شَعبَ سَدوم
وَلم يَبقَ من مَجد آثارِهِ
سِوى غُرفاتٍ لتِذكارِهِ
تَرى البومَ يَخلفُ أَربابَها
وَيَقتَحِمُ النَتنُ أَبوابَها
وَيَفتَرِشُ السوسُ أَخشابَها
كَشَعيبٍ تَخَلّى لأَشرارِهِ
فَقامَ الدَمارُ لإِنذارِهِ
لَقَد سَلَّطت فُوَّهاتُ الجَحيم
عَلى صورَ ناراً وَسَخطاً عَظيم
كَنارِ يَهوذا وَأُورشَليم
وَأَبقى الزَمانُ بِأَسفارِهِ
من المَجدِ ذِكرى لِزُوّارِهِ
تَأَمَّل تَأَمَّل بِروحكَ زُهدَه
وَكَيفَ تُبيدُ صُروفُ اللَيالي
أَميرَ القُصورِ وَنَترك بَعدَه
بَقايا من الغُرَفاتِ خَوالي
خَواليَ لَولا الحَبيبَةُ وَرده


إِذَا ذَهَبَتْ يَمِينُكَ لاَ تُضَيِّعْ
زَمَانَكَ فِي الْبُكَاءِ عَلَى الْمُصِيبَهْ
وَيُسْرَاكَ اغْتَنِمْ فَالْقَوْسُ تَرْمِى
وَلاَ تَدْرِي أَرشْقَتُهَا قَرِيبَهْ
وَمَا بِغَرِيبَةٍ نُوَبُ اللَّيَالِي
وَلَكِنَّ النَّجَاةَ هِيَ الْغَرِيبَهْ


Cual penetran los rayos de la luna,
Por la escala sonora del viento,
En el hosco negror del sepulcro
Donde yace amarillo esqueleto,
Tal desciende la dicha celeste,
En las alas de fúlgidos sueños,
Hasta el fondo glacial de mi alma
Cripta negra en que duerme el deseo.
Así he visto llegar a mis ojos
En la fría tiniebla etreabiertos,
Desde lóbregos mares de sombra
Alumbrados por rojos destellos,
A las castas bellezas marmóleas
Que, ceñidos de joyas los cuerpos
Y una flor elevada en las manos,
Colorea entre eriales roqueños
El divino Moreau; a las frías
Hermosuras de estériles senos
Que, cual flores del mal, han caído
De la vida al oscuro sendero;
A Anactoria, la amada doliente,
Emperlados de sangre los pechos
Y encendidos los ojos diabólicos
Por la fiebre de extraños deseos;
A María, la virgen hebrea,
Con sus tocas brillantes de duelo
Y su manto de estrellas de oro
Centelleando en sus largos cabellos;
A la mística Eloa, cruzadas
Ambas manos encima del pecho
Y tornados los húmedos ojos
Hacia el cálido horror del Infierno;
Y a Eleonora, la pálida novia,
Que, ahuyentando la sombra del cuervo,
Cicatriza mis rojas heridas
Con el frío mortal de sus besos.
Mas un día —¡oh, Rembrandt!, no ha trazado
Tu pincel otro cuadro más negro—
Agrupados en ronda dantesca
De la fiebre los rojos espectros,
Al rumo de canciones malditas
Arrojaron mi lánguido cuerpo
En el fondo de fétido foso
Donde ariados croajaban los cuervos.
Como eleva la púdica virgen
Al dejar los umbrales del templo,
La mantilla de negros encajes
Que cubría su rostro risueño,
Así entonces el astro nocturno,
Los celajes opacos rompiendo,
Ostentaba su disco de plata
En el negro azulado de cielo.
Y, al fulgor que esparcía en el aire,
Yo sentí deshacerse mis miembros,
Entre chorros de sangre violácea,
sobre capas humeantes de cieno,
En viscoso licor amarillo
Que goteaban mis lívidos huesos.
Alrededor de mis fríos depojos,
En el aire, zumbaban insectos
Que, ensanchados los húmedos vientres
Por la sangre absorbida de mi cuerpo,
Ya ascendían en rápido impulso
Ya embriagados caían al suelo.
De mi cráneo, que un globo formaba
Erizado de rojos cabellos,
Descendían al rostro deforme,
Saboreando el licor purulento,
Largas sierpes de piel solferina
Que llegaban al borde del pecho
Donde un cuervo de pico acerado
Implacable roíame el sexo.
Junto al foso, espectrales mendigos
Sumergidos los pies en el cieno
Y rasgadas las ropas mugrientas,
Contemplaban el largo tormento
Mientras grupos de impuras mujeres,
En unión de aterrados mancebos,
Retorcían los cuerpos lascivos
Exhalando alaridos siniestros.
Muchos días, llenando mi alma
De pavor y de frío y de miedo,
He mirado este fúnebre cuadro
Resurgir a mis ojos abiertos,
Y al pensar que no pude en la vida
Realizar mis felices anhelos,
Con los ojos preñados de lágrimas
Y el horror de la muerte en el pecho,
Ante el Dios de mi infancia pregunto:
—«Del enjambre incesante de ensueños
Que persiguen mi alma sombría
De la noche en el frío silencio,
¿Será sólo el ensueño pasado
el que logre palpar mi deseo
En la triste jornada terrestre?
¿Será el único ¡oh Dios! verdadero?»


Dech její těžký byl a se strachem
mu zřela v zraky. Odpověděl jí:
„Kdo hřích svůj pozná, nad ním zděsí se,
a z hloubi srdce volá po spáse,
ten dosáhne jí, vkročil na cestu,
jež k míru vede, který nemine.“


Po louce, kde květ asfodelu svítí,
stín, chodit budu s hlavou svěšenou,
co nemohl jsem v bouřném víru žití,
snad myšlénku tam dosním vznešenou.


de Quarta Dimensão


Ich sah mit Augen noch die Siege
Des deutschen Volks und sah das Reich
Und legt' auf eines Enkels Wiege
Den frisch erkämpften Eichenzweig.


Und wann i Milli sag –
Net so wia heuntzutag –
Dös is a Milli gwen,
So könnts heut koani sehgn,
Dös war a Rahm!
Dös war koa sellas Gfrett,
Dee war no gelb und fett,
Net so a blaue Brüah!
Ja, selle Milliküah
De sechts heut kam.


Il se fit tout à coup le plus profond silence,
Quand Georgina Smolen se leva pour chanter.
Miss Smolen est très pâle. — Elle arrive de France,
Et regrette le sol qu'elle vient de quitter.
On dit qu'elle a seize ans. — Elle est Américaine ;
Mais, dans ce beau pays dont elle parle à peine,
Jamais deux yeux plus doux n'ont du ciel le plus pur
Sondé la profondeur et réfléchi l'azur.
Faible et toujours souffrante, ainsi qu'un diadème
Elle laisse à demi, sur son front orgueilleux,
En longues tresses d'or tomber ses longs cheveux.
Elle est de ces beautés dont on dit qu'on les aime
Moins qu'on ne les admire ; — un noble, un chaste cœur ;
La volupté, pour mère, y trouva la pudeur.
Bien que sa voix soit douce, elle a sur le visage,
Dans les gestes, l'abord, et jusque dans ses pas,
Un signe de hauteur qui repousse l'hommage,
Soit tristesse ou dédain, mais qui ne blesse pas.
Dans un âge rempli de crainte et d'espérance,
Elle a déjà connu la triste indifférence,
Cette fille du temps. — Qui pourrait cependant
Se lasser d'admirer ce front triste et charmant
Dont l'aspect seul éloigne et guérit toute peine ?
Tant sont puissants, hélas ! sur la misère humaine
Ces deux signes jumeaux de paix et de bonheur,
Jeunesse de visage et jeunesse de cœur !
Chose étrange à penser, il paraît difficile
Au regard le plus dur et le plus immobile
De soutenir le sien. — Pourquoi ? Qui le dira ?
C'est un mystère encor. — De ce regard céleste
L'atteinte, allant au cœur, est sans doute funeste,
Et devra coûter cher à qui la recevra.
Miss Smolen commença ; — l'on ne voyait plus qu'elle.
On connaît ce regard qu'on veut en vain cacher,
Si prompt, si dédaigneux, quand une femme est belle !…
Mais elle ne parut le fuir ni le chercher.


O Herr! du kennst allein den treuen Willen,
Befrei ihn von der Kerkerluft des Bösen,
Laß nicht die eigne Brust mich feig zerschlagen!


Také rád u klíčních otvorů
postál si, kde se co šustlo a řeklo,
pozvedl záclonu, pošoupl závoru –
císař měl někdy pak horoucí peklo.
Pane Kašpar sem, pane Kašpar tam –
náhle však byl konec:
s Bílé věže zaznívá juž
odsouzenci zvonec.


Ihr Buben, frisch ins Feld hinaus,
Es winken uns die Aehren.
Wir wollen auf dem Acker draus
Den lieben Hergott ehren.
Hört, wie der Schwalbe Lied so fein
Auf unsrer Rinne klingt,
Und wie dies kleine Vögelein
So wunderlieblich singt.


Takhle prý Danai zlaťáky
snesly se do klína lehce,
však byl v tom spleten bůh nějaký,
věřit se tomu už nechce!


低窗窄榻颇怡颜
香绕衣襟丈尺间
一笑渠渠得三寿
要令风味似商山


Lábios que não se abrem, lábios
com seu segredo
calado


¿Qué me queréis, amor, que me persigues?
Honra, ¿por qué me tratas de esta suerte?
Amor, vénceme tú, si eres más fuerte.
Honra, ¿qué haré, que tu furor mitigues?


A snili, snili jsme – leč co ta snaha všecka,
by světu stajen byl květ zlatý kapradí?
My tlumili svůj smích, a pláč našeho děcka
to štěstí veliké teď přece vyzradí.


Jak modlil jsem se na jiné kdysi hvězdě?
Jak modlit se budu na jiné kdesi hvězdě?


Frémirons-nous toujours sous ce vol irrité ?
N'arracherons-nous point ce dard qui nous torture ?
Ni dans ce monde, ni dans notre éternité.


Dir aber möcht' ich hundertfältig geben,
Weil stets Dein Herz des Wohlthuns Pflicht geübt,
Von meinen Früchten, von der Last der Reben,
Und was durch meine Hand der Schöpfer giebt.


Leč dokud není zvítězeno,
ať zápas neustává –
buď zdar či smrť, toť lidu věno,
a stejná v obém sláva.


科名自愧忝君恩
未省何曹著此身
遥想莲花门外路
几时湘水共行春


Das jugendfeindliche, tödliche Blatterngift,
Entlehnt von angesteckten, und eingeflößt
Gesunden Leibern, sah ich tausend
Mütter von harrender Angst befreien. 15


Er zeigt ihn in der Mühle
Der schönen Müllerin,
Sie bleibt dabei nicht kühle
Und muß ihn näher ziehn.


Ma la Marchesa, che no la voreva
seccass la scuffia con la furugada,
l'ha faa savè a tucc quij che concorreva
che dovessen vegnì la tal giornada,
che dopo avej veduu e parlaa con tutt
l'avria poi fatt ciò che le foss piacciutt.


Zúdulj fogamra! parázsban remeg!
Igyalak én, mert szomjas a halál:
óriási korsó sör a nyár,
habok rajta pufók fellegek.


Speranza me conforta il tristo core,
Che una volta ha a mancar il suo tormento;
Spero vedere il fin del mio dolore
Se mai si ferma 'sto turbato vento;
Et così l'alma afflicta che è in ardore
Per fortuna uscirà di tanto stento.
Così sperando, spero non finire,
Ché premio harò del mio fidel servire.


Nulle de vous n’aura le caprice charmant
De regretter l’amour d’une impossible amie,
Et d’appeler tout bas, désireuse et blêmie,
L’impérieux baiser de mes lèvres d’amant.


»Guten Tag, guten Tag, liebe Hasel mein,
Warum bist du so grüne?«
»Hab' Dank, hab' Dank, wackres Mägdelein,
Warum bist du so schöne?«


Tönst du einst, im Abendhauche,
Grillchen, auf mein frühes Grab,
Aus der Freundschaft Rosenstrauche,
Deinen Klaggesang herab:


Du bist mein Feind, ich nicht der deine;
Beneidest mich? Ich dich! Um was?
Doch hassest du mich, triffst du hier auch Haß,
Obgleich nicht mehr als jegliches Gemeine.


O che me havesse in mar bramata anchora
ne fusse stato a dimostrarlo ardito
o cominciassi il desiderio allhora
che lagio v hebbe dal solingo lito
disegno quivi senza piu dimora
condurre a fin lingordo suo appetito
ma prima da se torre un de li dui
che nel battel campati eran con nui


Nicht drei, um zu betören,
Nicht neun, um zu belehren,
Nicht zehn, je töricht und je klug;
Gerade vier, und zwar mit Fug
Von allen jenen etwas und genug.


Der HERR verzeücht die letste Zeit.
Dieweil Er uns so hertzlich liebet
Und nur auß lauter Freündligkeit
Uns Frist und Raum zur Buhsse gibet:
Er weiß gahr sanft mit uns zu fahren,
Hält auf den lieben Jüngsten Tag,
Daß sich der Frommen Glaube mag
Samt Lieb und Hoffnung offenbahren.


Nun dank', o frommer Christ,
Im Namen aller Weiber,
Daß dieser Heid' und Räuber
Bereits gestorben ist.
Zwar – – – fehlt's auch zum Verführen
Nicht an getauften Stieren.


Io son dal grave essilio tuo tornata,
e son resa a me stessa, e non men pento,
mercé di lui che m'ha la via mostrata.


Tu zmizely ty děsné příšery
jak tenký dým a vlci prchali,
a na svou desku socha padla zpět,
zrak její zavřel se a na prsou
se ruce opět, suché, skřížily.


Harmlos sitzt auf hoher Terrasse die säugende Pächtrin,
Wo der Eroberer einst kühne Gedanken gedacht.


Ist's Odem der Liebe, ist's zaubernde Macht?
Der Heutegeborne zum Mann' ist vollbracht,
Zum Mann'! und ich Liebende bin's, die so warm
Umschlinge den Trauten mit rankendem Arm!
Nun Sträuschen verschwinde
Als Angebinde
Dem neugebornen Kinde!


Der Mann in – –, welchen Gott
Nicht schuf zum Dichter und Kunstrichter,
Der, dümmer als ein Hottentott,
Sagt, er und S *** wären Dichter;
Der Philip Zesen unsrer Zeit;
Der Büttel der Sprachreinigkeit
In Ober- und in Niedersachsen,
Der alle Worte Lands verweist,
Die nicht auf deutschem Boden wachsen;
Der große Mann, der stark von Leib
Ein kleines artigs freundlichs Weib
Kalt, wie er denkt und schreibt, umarmt,
Das aber seiner sich erbarmt,
Und gleicher Meinung ist und bleibt,
Und wider ihn nicht denkt nicht schreibt,
Weil es den Zank der Ehe scheut,
Und lieber aus Gefälligkeit
Sich an des Manns Gedanken bindet;
Der Mann der unter uns
Viel große Geister findet,
Der ist der große Duns!


僦居近住古城边
大隐如何在市廛
云散西山青似洗
疏疏凉雨洒帘前


Všechněch ďasů přinesli k nim zlobu.
Vládnou bičem, knutem, pýchou, leskem,
A kraj celý ozývá se steskem.


Lugares cheios
Cheios de pessoas vazias
Com ocupações vazias


A myslit na smrť? Stará věc,
teď z klidu nás už nevyruší. –
Leč smutek zvláštní je tu přec:


Jungfer Mutter laß das Dencken
und das übermachte Kräncken/
das den Safft der Adern regt.
Frage den/ deß Zürnen brennet/
der zur Botschafft mich ernennet/
mir sein Wort in Mund gelegt.


estacionarios


Gúnykacaj gyanánt süvöltöz
Fölöttem a fergeteg.
Hadd gunyoljon! rajta egykor
Én is jókat nevetek.


Hört nur: Einst jagten wir Husaren,
Den Feind nach Herzenslust,
Da schoß ein Hund von Janitscharen
Den Hauptmann in die Brust.


Tažení bude zítra už,
sirotek, ten už čeká.
Zítra se, drazí, rozhodne,
kde je ta česká Mekka,


Sechsmal, zähl' ich anders recht,
haben die verreiften Saaten
an des Hundssterns Glut gebraten;
sechsmal geußt der Wasserknecht
seinen Krug nun auf die Erden
und läßt Alles Winter werden,


Und der Grimme geht an's Grab,
In dem Herzen hegt er Arges,
Läßt den Boden wühlen auf,
Zerrt am Deckel seines Sarges,
Oeffnet, zwingt den starren Vater
Noch einmal ans Tageslicht.
Zieht dem Leichnam ab die Hülle
Vor der Kinder Angesicht!«


Sagt, wer unserm Gotte gleicht,
Der die Missethat vergiebet?


Ó, zadívat se ke dnu duše lidské!
Toť Medusy tvář, studna kvílení,
toť propast hysterie, šílení,
toť desillusí hnízdo apatické...
zřít – vidět, říci – pak se zkamení.


Mir schien, an jedem Droschkenstand
Gingen die Gäul' aus Rand und Band,


Frei und leicht auf freien Wogen
Zog das Schiff die eb'ne Bahn,
Stolz die weißen Segel flogen
Wie der Freiheit Siegesfahn'.


Wer selig werden will, der muß mit weißer Seiden
So zierlich, als er kann, sein Leib und Seel bekleiden.


canto mi parve e non fu che una nota!
Vuoi che l'orto mi dia ghirlande e frutti...
ma non sai farmi libero di lutti,
ma non sai popolarmi questa vuota


D'rum halte dich an's Glas und Rosen, aber sei


Lob sei Dir, daß Du verspeiet
Und geschlagen bist dazu,
Daß Ich alles Hohns entfreiet
Leben mücht in Fried und Ruh.
Lob sei Dir, das Du so sehr
Bist beraubet aller Ehr,
Aber nur zu Meinem Frommen
Hab' Ich Ehr und Preiß bekommen.


Ob es Ernst ist oder Schimpff
Weiß ich voller Treu und Glimpff
Euch nicht auf der Post zu sagen:
Göttin, ihr must Euch drum fragen.


E chi la notte langue, il dì s'acqueta:
Ciascuno in bene o in mal cangia fortuna;
Sol' io sempre in un stato mi rimango.


Am Bach Kidron /
vor dem Lignon /
will ich mich jetzt begeben:
weil an ihm sein Leben ende
meines Lebens Leben.


K smíchu jsou nám tvoje hory!
Jen že o nich víme –
o bezcenné přesvědčení
tvoje nestojíme.


Представлена въ первый разъ въ началѣ 1750 года, на Императорскомъ театрѣ, въ СанктпетербургИсточник: Гамле Трагеди (Переделал с фран прозаического перевода Делапласа)   Сумароко СП, им Ака наук, 1748, 69 ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦКЛАВДІЙ, незаконный Король ДаніГЕРТРУДА, супруга евГАМЛЕТЪ, сынъ ГертрудинПОЛОНІЙ, наперстникъ КлавдіевОФЕЛІЯ, дочь ПолоніевАРМАНСЪ, наперстникъ ГамлетовФЛЕМИНА, наперстница ОфеліинРАТУДА, мамка ОфеліинПАЖЪ Гамлетовъ,
ВОИНДѣйствіе есть въ Даніи, въ столичномъ городѣ, въ Королевскомъ домГАМЛЕТЪ ТРАГЕДІ——
ДѢЙСТВIЕ ЯВЛЕНIЕ ГАМЛЕТЪ одинСмутился духъ во мн О нощь! о страшный сонъ!
Ступайте изъ ума любезны взоры вонъ!
Наполни яростью, о сердце! нѣжны мысли,
И днесь между враговъ Офелію мнѣ числи!
Офелію — — — увы! едино имя то
Преображаетъ все намѣренье въ ничто,
И нудитъ, во умѣ загладить ужасъ ночЧтожъ здѣлаютъ потомъ ея драгіе очи!
О долгъ! преодолѣй любовь и красоту,
Остави щастливымъ приятну суету!
Отрыгни мнѣ теперь тирановъ гнусныхъ злоба,
Свирѣпство къ должности, на жертву къ мѣсту гроба,
Гдѣ Царь мой и отецъ себѣ отмщенья ждетъ!
Онъ совѣсти моей покою не даетъ:
Я слышу гласъ ево, и въ ребрахъ вижу рану:
О сынъ мой! вопіетъ, отмсти, отмсти тирану!
И свободи гражданЯВЛЕНІЕ IГАМЛЕТЪ и АРМАНСАРМАНССмущенный голосъ твой
Воздвигъ меня съ одра, и отлучилъ покой,
Я вижу что душа твоя обремененнНе вся ли тако нощь тобою провожденна?
Знать въ храмину твою сонъ сладкій не входилъ?
Иль новый страхъ тебя толь рано возбудилъ?
Но Клавдій спитъ еще въ объятіяхъ Гертруды,
Еще покоятся ево тирански удИль вображается въ умѣ твоемъ теперь,
Молящая тебѣ Полоніева дщерь,
И пламенный твой духъ слезами утоляетъ? — — —
ГАМЛЕТТвой другъ Офелію отнынѣ оставляетНо можно ли тогда въ ночи покойно спать,
Когда велитъ судьба любезну покидать,
И быти ей врагомъ, врагомъ быть не умѣя,
Ниже къ враждѣ вины малѣйшія имѣя?
Ужасный сонъ! своихъ мечтавшихся мнѣ силъ,
Ты удареніемъ нещастна поразилъ!
Готовъ къ отмщенію; о сонъ! твоя мнѣ сила,
То, что исполнить, мнѣ уже опредѣлилАРМАНСКакую ты мечту — — —
ГАМЛЕТДовольно безъ мечты
Ко гнѣву и того, что сказывалъ мнѣ тЗлодѣйство Клавдія уже изобличенно,
Офеліинъ отецъ погибнетъ непремѣннОтецъ мой убіенъ среди своей страны,
Не во полѣ, на одрѣ лукавыя жены!
Котора много лѣтъ жила съ нимъ безъ порока!
А льстецъ Полоній былъ орудьемъ злаго рока!
Полоній, сей, ково отецъ мой толъ любилъ!
О дщерь убійцына! почто тебѣ я милъ!
Почто мила ты мнѣ! почто я въ свѣтъ родился,
Когда я своего отца, твоимъ лишился!
А ты отца теперь лишенна будешь мноРавна у насъ любовь, равна и часть съ тобоАрмансъ! ты хочешъ знать, что Гамлету мечталось,
И кое зрѣлище во мракѣ представлялось?
Разставшися съ тобой, я въ храминѣ стеналъ,
Хотѣлъ заснуть; но сонъ отъ глазъ моихъ бѣжалОтчаянье меня въ одрѣ моемъ терзало,
И ярость съ жалостью, чрезъ три часа мѣшало,
Потомъ я скорбію несносной утомленъ,
Забылся и заснулъ тоской обремененНо сей покой мнѣ сталъ мукъ пущею виною,
Родитель мой въ крови предсталъ передо мноИ плачя, мнѣ вѣщалъ, о сынъ! любезный сынъ!
Познавъ вину моихъ нещастливыхъ судьбинъ,
Почто ты борешся съ разсудкомъ толь безчинно,
Или чтобъ и твое мнѣ сердце было винно?
Отмсти отцову смерть, и мщеньемъ утуши
Всегдашню жалобу стенящія души,
Прими Геройску мысль, отставъ дѣда любовны,
Воззри на тѣнь мою, и зри потоки кровны,
Которы предъ тобой изъ ребръ моихъ текутъ,
И проливаяся на небо вопіютСей гласъ меня воздвигъ, ужасна тѣнь пропала;
Но мнилось, что еще и въ явѣ угрожалАРМАНССуля природѣ дань, мать хочетъ пощадить:
Не можетъ я любовь того же сотворить?
Ты умѣряючи свою къ Гертрудѣ злобу,
Винишъ злодѣйство въ ней, но чтишъ ея утробу:
Полоній смерть приять достоинъ какъ злодѣй;
Но, Гамлетъ! онъ отецъ возлюбленной твоеОна сей смертію съ тобою разлучится;
Пускай на Клавдіѣ отмщенье совершитсГАМЛЕТГертрудою, Армансъ, я человѣкомъ сталъ,
Полоніемъ отца на вѣки потерялъ,
Оставлю мать суду всевысочайшей властИ воспротивлюся своей негодной страстАРМАНСКолико горькихъ слезъ любезной ты прольешь!
Иль горести ея безъ жалости ты ждешь?
Ты самъ себѣ влечешь тоскливо разлученье:
Какое приключить себѣ и ей мученье!
ГАМЛЕТЯ бѣдствіемъ своимъ хочу себя явить,
Что надъ любовію могу я властенъ бытЛюблю Офелію, но сердце благородно
Быть должно праведно, хоть плѣнно, хоть свободнАРМАНСКогда Офелія увидится съ тобой,
Я чаю премѣнишъ тогда разсудокъ свой,
И слабости свои невинныя познаешГАМЛЕТПочто ея ты мнѣ толь живо представляешь!
Я вознамѣрился не зрѣть ея въ сей денВоображайся мнѣ явившаяся тѣнь!
Воззрите вы глаза къ родительскому гробу,
И умножайте днесь во мнѣ свирѣпу злобу!
Ожесточите мя, какъ можете, теперь,
И дайте позабыть мнѣ, чья Офелья дщерь!
ЯВЛЕНІЕ IIГАМЛЕТЪ, АРМАНСЪ и ГЕРТРУДГЕРТРУДНе немощь ли тебя какая удержала,
Что я тебя вчера день цѣлый не видала?
Едва зоря могла взойти на небеса,
И освѣтила валъ и дальныя лѣса,
Гертруда не видавъ тебя вчера съ собою,
Сама пришла спросить, что здѣлалось съ тобоНе должно ли твоихъ отсутствіемъ притчинъ,
Знать матери всегда, любезнѣйшій мой сынъ?
Но ты смущаешся, и очи смутны стали;
Не здѣлалося ли тебѣ какой печали?
ГАМЛЕТЧто я въ смущеніи, ты то могла узнать;
Не надобно уже того мнѣ открыватГЕРТРУДНе надобно; но что мой сынъ тому виною?
Тебѣ не надлежитъ такъ скромну быть со мноГАМЛЕТМолчи, и горести моей не умножай!
ГЕРТРУДЧто здѣлалось тебѣ, скажи, не сокрываТы сею тайностью, мой сынъ, меня терзаешъ:
Или себѣ врагомъ Гертруду почитаешъ?
ГАМЛЕТЯ отъ тебя свое имѣю существо,
И бытъ тебѣ врагомъ претитъ мнѣ естествГЕРТРУДНо чемъ суровый сей отвѣтъ я заслужила?
Не тѣмъ ли, что тебя въ утробѣ я носила?
О есть ли бъ твой отецъ въ сей жизни пребывалъ!
Чтобъ, видя насъ теперь, онъ Гамлету сказалъ!
ГАМЛЕТНа что ты предомной ево воспоминаешъ?
ГЕРТРУДНа что воспоминать ево мнѣ воспрещаешъ?
Онъ въ памяти моей пребудетъ навсегда:
Безъ слезъ ево конца не вспомню никогдКогдабъ ты не былъ младъ, и могъ бы царствомъ править;
Хотѣлаль бы я, Князь, вдовство свое оставить?
На Царскій одръ, на тронъ, раба я вознесла;
Чтобъ лучше я твое наслѣдіе паслГАМЛЕТЪ заплакавО Боже! ты зришъ все, и все тебѣ извѣстно;
Какъ слышишъ ты изъ устъ ея толь слово лестно?
Ты крѣпость скромности со всѣмъ ужъ отняла,
И тайну въ сихъ слезахъ изъ сердца извелАРМАНСИль чувство отъ тебя, о Гамлетъ! отступаетъ!
ГАМЛЕТУжъ поздно мысль таитъ; Гертруда тайну знаетДокончивай свою богопротивну лесть,
И Клавдія спасай, доколѣ время естСкажи ему, что я къ ево готовлюсь казни,
Прелюбодѣйствуй съ нимъ не чувствуя боязни!
Не мни, что на тебя разверзся адскій зѣвъ,
И снидетъ рано ли, иль поздно вышній гнѣвПокойся въ роскошахъ, въ одрѣ окровавленномъ,,
Къ злодѣйству и грѣху тобой опредѣленномНе представляй себѣ на память никогда,
Что въ пропасти тебя ждетъ вѣчная бѣдИ есть ли не сыта ты, ахъ! напившись кровью;
Пожри еще меня сей мерзскою любовью,
И сокруши свой плодъ: онъ бытъ не можетъ милъ,
Когда родитель мой душѣ твоей постылНо есть ли бъ естество въ томъ все мнѣ противлялось,
Тобъ сердце и тогда мое не убоялось;
Я больше не могу о жизни сожалѣть:
Пришелъ мой часъ, иду отмстить, иль умереть!
АРМАНСЪ остановляетъ евОстановися здѣс Князь, что ты предпріемлешъ!
Ты въ иступленіи едину ярость внемлешГАМЛЕТНе внемлю ничего, лишъ мышлю объ отце:
Отецъ мой убіенъ! убійца здѣсь въ вѣнцѣ,
Довольствуяся имъ противясь вышней волѣ!
Онъ вмѣсто казни здѣсь во славѣ, на престолѣ!
Стени! тобой супругъ, тобою жизнь скончалГЕРТРУДПокровъ безстыдныхъ дѣлъ Гертрудиныхъ ниспалъ,
Проклятая душа открылась предъ тобою,
Стыжусь слыть матерью, стыжуся слыть женою,
Стыжуся вспомянуть, что я, ахъ! человѣкъ,
И лучшебъ было то, чтобъ мнѣ не быть во вѣкНѣтъ въ свѣтѣ семъ къ моей убѣжища отрадѣ,
И нѣтъ мученія достойнаго мнѣ въ адГдѣ скрыться отъ стыда! куды свой грѣхъ понесть!
Отколѣ возвращу свою погибшу честь!
Страдать: жизнь мука мнѣ, хотя и скоротечна,
А смерть мнѣ мука же, но мука безконечнВъ отчаяніи семъ что можно мнѣ избрать!
Коль буду я еще во свѣтѣ пребывать;
Все станетъ, что ни есть, меня изобличати,
И грѣхъ содѣянный на память представлятКогда, отчаянна, потщуся умереть;
Супруга умертвивъ, какъ я могу воззрѣть
Въ той жизни на него? и какъ предъ нимъ предстану?
Какъ буду данну зрѣть ему мечную рану!
АРМАНСПризнаніе вины къ прощенію успѣхъ;
Кто плачетъ о грѣхѣ, тотъ чувствуетъ свой грѣхГАМЛЕТЧто въ томъ, что слезъ о немъ потоки проливаетъ?
Супруга плачемъ симъ она не оживляетАрмансъ! въ сей часъ, какъ я съ тобою говорю,
Я тѣнь на облакахъ въ воздушномъ мракѣ зрю,
И слышу, что она по вѣтрамъ возглашаетъ:
Я стражду, а мой сынъ еще не отомщаетГЕРТРУДНе медли, отомщай! убійца предъ тобоЗабудь, что мать твоя, казни своей рукой!
Не дай мученія на свѣтѣ семъ терпѣти,
Стыдящейся, увы! на небеса воззрѣти;
Адъ проситъ добычи своей мой умъ плѣня,
И огненна рѣка пылаетъ на менУже хотятъ приятъ жилищи мя подземны,
И въ глубинѣ на мя бунтуютъ вихри темнРазверзлая земля, падетъ во мглу сей домъ,
Сверкаютъ молніи и небо мещетъ громБѣги, мой сынъ, сихъ мѣстъ! ни кто въ нихъ ни спасется,
Бѣги, спасися ты, подъ ними твердь трясетсНаполненъ мерзостью моею весь чертогъ,
И не присутствуетъ тамъ, гдѣ Гертруда, БогАРМАНСОна изъ разума, о Гамлетъ! изступаетъ;
Природа ей помочь тебѣ повелѣваетъ!
ГАМЛЕТПроси, чтобъ Богъ тебѣ вину твою простилГЕРТРУДНельзя, чтобъ онъ мнѣ грѣхъ толь тяжкій отпустилКакова таковой ждать грѣшницѣ прощенья?
Не можно избѣжать мнѣ вѣчнаго мученья:
Пребудетъ грѣхъ на мнѣ, надежды больше нѣтъ,
Разверсты пропасти, и адъ меня пожретАРМАНСКакъ грѣхъ твой ни великъ, его щедрота болПредай себя, предай Его всемощной волѣ:
Уйми смятеніе, гласъ къ небу вознеси,
И со смиреніемъ прощенія просГЕРТРУДГосподь изъ скверныхъ устъ молитвы не приемлетъ,
Стенанія сердецъ злодѣйскихъ онъ не внемлетГАМЛЕТВзведи къ нему свои ты руки и взови!
ГЕРТРУДОнѣ омочены въ супруговой кровАРМАНСБезсмертный милосердъ, и гнѣвъ его смягчится,
Коль грѣшникъ передъ нимъ всемъ сердцемъ сокрушитсПокайся, и коль смерть супругу ты дала,
Превысь блаженными злодѣйскія дѣлСступи съ пути сего, ужъ недалеко бездна,
Еще быть можетъ жизнь твоя тебѣ полезна,
Сступи, доколь она со всемъ не претечетъ;
Оттолѣ страждущимъ во векъ изхода нѣтГЕРТРУДО Боже! есть ли я тебя не прогнѣвляю,
Что по злодѣйствѣ семъ на небеса взираю,
И гласъ изъ скверныхъ устъ ты можешъ возприять;
Пошли отъ горнихъ мѣстъ свою Мнѣ благодать!
Не ввергни въ пропасть мя, гдѣ вверженнымъ въ тѣ смрадНе будетъ никогда малѣйшія отрады,
Куды не входитъ сонъ, единъ въ бѣдахъ покой,
Гдѣ нѣтъ ни на ково надежды никакой,
Гдѣ нѣтъ желаннаго нещастнымъ смерти рока,
И нѣтъ мученію отмѣнности, ни срока!
О адъ! терзаніе моихъ блудящихъ думъ,
И тѣмъ лишъ, что тебя я привожу на умъ,
Колеблется душа и нестерпимо стонетъ!
Чтожъ будетъ, какъ ея сіе мученье тронетъ!
Но, все, что ни страшитъ въ смятеніи меня,
Чево себѣ ни ждетъ душа моя стеня,
Ни что въ толикій страхъ злочастну не приводитъ,
Какъ то, когда сіе на мысль мою приходитъ,
Что, ахъ! не буду зрѣть Творца я своего,
И буду пребывать я вѣчно безъ негГАМЛЕТКогда сію ты казнь всѣхъ зляе почитаешъ;
Кратчайшими къ Творцу, путями притекаешМученья лютаго страшится и злодѣй;
Но стонетъ во грѣхахъ онъ о душѣ своей,
Не для ради того, что Бога прогнѣвляетъ,
Кѣмъ онъ на свѣтѣ сталъ, и въ свѣтѣ пребываетъ,
И вмѣсто, чтобъ Творцу работать и служить,
Печется лишъ о томъ, чтобъ щастливо прожить;
Но что онъ углія главѣ, своей готовитъ,
И краткимъ щастіемъ на вѣчность бѣдство ловитГЕРТРУДНе можемъ мы воздать и за одно сіе,
Что мы изъ ничего имѣемъ бытіе;
Такъ въ пагубныхъ дѣлахъ своихъ приявъ прощенье,
Мнѣ чемъ заслуживать толь злое согрѣшенье?
АРМАНСПусти изъ глазъ своихъ потоки слезныхъ рѣкъ,
Остави свѣтъ другимъ, и плачь въ пустыняхъ въ вѣкГЕРТРУДНа все готова я; я городъ оставляю,
Который мерзостью своею наполняНо мню, что оскверню и жительство звѣрей;
Я тигровъ превзошла жестокостью своеГАМЛЕТНе такъ жестоки ихъ свирѣпствы и опасны:
Въ злонравіи своемъ мы паче ихъ ужасны,
Во гнѣвѣ человѣкъ лютѣйшій самый звѣрГЕРТРУДТо видно и на мнѣ одной, мой Князь, теперВъ безстыдныхъ сихъ дѣлахъ, которыхъ ненавижу,
Препроводите мя отсель, дверей не вижу;
Хочу пребыть одна, хочу предъ Богомъ пасть:
А ты возприимай родительскую властКонецъ перваго дѣйствіДѢЙСТВІЕ IЯВЛЕНІЕ КЛАВДІЙ и ПОЛОНІКЛАВДІВо всѣмъ я царствіи единаго зрю друга!
Изгнала днесь меня изъ сердца и супругРаби не чувствуютъ любви ко мнѣ, лишъ страхъ
Еще содержитъ ихъ въ тиранскихъ сихъ рукахъ,
Когда природа въ свѣтъ меня производила,
Она свирѣпствы всѣ мнѣ въ сердце положилВо мнѣ изкоренить природное мнѣ зло,
О воспитаніе! и ты не возмогло,
Се въ первый разъ во мнѣ суровый духъ стонаетъ,
И варварствомъ моимъ меня изобличаетъ,
И есть ли онъ когда въ злодѣйствіи стоналъ;
То рвался, что еще на чью онъ жизнь алкалПОЛОНІСупруга — — —
КЛАВДІДнесь она вину свою признала,
И Божество въ сей день смиренно призывалОна потоки слезъ лила предъ нимъ стеня,
И отвратилася, мнѣ вшедшу, отъ меня:
Поди, сказала мнѣ, немѣдленно отселѣ,
И дай покаяться, доколѣ духъ мой въ тѣлѣ;
Приди, сказавъ еще, и ты въ себя въ сей часъ,
Уже разверзлися днесь пропасти на насВосколебало мя ужасное то слово,
И сердце здѣлало къ разкаянью готов(Падъ на колѣни:)
Се, Боже! предъ тобой сей мерзскій человѣкъ,
Который срамотой одной наполнилъ вѣкъ,
Поборникъ истинны, безстыдныхъ дѣлъ рачитель,
Врагъ твой, врагъ ближняго, убійца и мучитель!
Нѣтъ силы больше дѣлъ злодѣйскихъ мнѣ носить;
Принудь меня, принудь прощенія просить!
Всели желаніе искать мнѣ благодати;
Я не могу въ себѣ сей ревности сыскати!
Противныхъ божеству исполненъ всѣхъ страстеНи искры добраго нѣтъ въ совѣсти моеПри покаяніи жъ мнѣ что зачати должно?
Мнѣ царствія никакъ оставить не возможнНа чтожъ мнѣ каяться и извергати ядъ;
Коль мысли отъ тебя далеко отстоятъ?
(Возстает)
ПОЛОНІИмѣй великій духъ приявши скипетръ въ руки,
Будь мужественъ по гробъ, и не страшися мукНе тотъ отваженъ, кто идетъ безстрашно въ бой;
Но съ смертію и мукъ безстрашно ждетъ героЗабудь и свѣтскія и Божески уставТы Царь противу ихъ послѣдуй правамъ славКЛАВДІНаполненъ злобою жизнь вѣчную губя,
Будь бодръ мой томный духъ, и не щади себя!
Довольствуйся однимъ, ты Клавдій, щастьемъ свѣта,
И ужъ не отрицай днесь пагубна совѣта!
Не представляй злыхъ слѣдствъ, и жизни сей конца;
Вся часть твоя есть честь державы и вѣнцНаполнимъ щастіемъ здѣсь житіе толь кратко,
Чтобъ при концѣ сказать: я жилъ на свѣтѣ сладкНо кая фурія стѣсненну грудь грызетъ?
И кая скорбь во мнѣ всю внутренную рветъ?
О небо! не тревожъ меня, оставь въ покоѣ!
Уже не превратишъ мое ты сердце злоНе обличай меня, спасенья не хочу,
И что я здѣлалъ, то во адѣ заплачПОЛОНІДуша моя твоей послѣдовать готова;
Умремъ безъ робости и не преступимъ словКЛАВДІНамѣренье сіе я твердо предпріялъ;
Но чтобъ никто въ пути намъ щастья не стоялъ,
Я зрю противъ себя супругу нынѣ львицеСокроемъ таинство убійствія съ ЦарицеОна разкаялась: кто знаетъ для чево?
Не для паденіяль, Полоній, моево?
Пойдемъ теперь противъ супругиной любови,
Не пощадимъ пролить мы и ея днесь крови!
Но прежде погубимъ наслѣдника ея,
И взыдетъ въ Царскій одръ прекрасна дщерь твоПОЛОНІСія щедрота весь мой разумъ превосходитКЛАВДІУсердіе, тебя въ толику честь возводитъ;
Когдажъ Офеліи я старъ явлюся быть,
Ты можешъ властію къ любви ея склонитПОЛОНІСѣдины подъ вѣнцемъ не могутъ быть примѣтны,
Со дщерію моей вы Царь единолѣтнЯВЛЕНІЕ IКЛАВДІЙ, ПОЛОНІЙ, ГЕРТРУДА и РАТУДГЕРТРУДВы всѣ свидѣтели моихъ безбожныхъ дѣлъ:
Того противна дня, какъ ты на тронъ возшелъ,
Тѣхъ пагубныхъ минутъ, какъ честь я потеряла,
И на супружню смерть нетронута взирала:
Свидѣтельствуйте вы, что я слагаю грѣхъ,
Всещедрый Богъ мнѣ далъ въ сей день къ сему успѣхНе тщетно многи дни мысль умъ мой угрызала,
И человѣчество въ зло сердце возвращалЯ плодъ съ него сняла признавъ свою вину:
А ты не почитай мя больше за жену;
Любовь произвела во мнѣ твое злодѣйство!
Супружество мое съ тобой прелюбодѣйствПризнайся такъ какъ я, сложи съ главы вѣнецъ,
И сотвори своимъ безстудіямъ конецТы въ ненависти, Князь мой сынъ любимъ въ народѣ,
Надежда всѣхъ гражданъ, остатокъ въ царскомъ родТы одръ отца его сугубо осквернилъ,
И тяжкимъ бременемъ все царство отягчилНещастная страна вся кровью обагренна,
И трупіемъ своихъ сыновъ отягощеннКолико много слезъ ты пролилъ бѣдныхъ женъ,
Сыновъ, и дочерей, отъ самихъ тѣхъ временъ,
Какъ честь мою любовь сквернѣйша поглотила,
А я тебя на тронъ Монаршескій пустила!
О какъ тогда, о какъ не сшедъ на землю громъ,
И съ нами не упалъ нашъ оскверненный домъ!
Какъ стѣны нашихъ сихъ чертоговъ не тряслися!
И какъ мы въ таковомъ грѣхѣ съ тобой спаслися!
Помысли Клавдій ты, какъ Вышній терпѣливъ:
И я жива, и ты еще по всемъ томъ живОтецъ въ немъ милосердъ, судья въ немъ преужасенъ:
По смерти грѣшныхъ вопль есть позденъ и напрасенКЛАВДІТы хочешъ, чтобъ твой сынъ на мой престолъ возшелъ,
И предъ народомъ всѣмъ мнѣ судіею сѣлъ?
Я слышу изъ твоихъ устъ рѣчь не обычайну,
И мню, что ты ему открыла нашу тайнКакъ ты ево отца дерзнула умертвить,
Я зрю, что и меня такъ хочешъ погубитГЕРТРУДНе о злодѣйствіяхъ я мысль уже имѣю,
Но о грѣхѣ твоемъ стеню и сожалѣю,
Которому и я сообщница была,
И поводъ твоему убійству подала,
Не ждавъ злой совѣсти послѣдующей муки,
И ахъ! въ супруговой крови багрила рукХотяжъ въ семъ дѣлѣ я виновна больше васъ,
Но ту вину съ меня сложилъ единый часъ,
Въ который облака я гласомъ проницала,
И со смиреніемъ на небеса взиралСложите такъ и вы тяжелы бремена,
Отпустится и вамъ, какъ мнѣ сія вина,
Я свѣтъ покину въ вѣкъ, и скроюсь въ лѣсы темны,
Жилищи будутъ тамъ пещеры мнѣ подземны,
Оставь и ты свой скиптръ, а ты свой пышный санъ,
Оставленный вамъ вѣкъ еще на пользу данВы симъ и ненависть въ народѣ изтребите,
Что къ собственной своей вы пагубѣ губите,
Не таковы въ другихъ суть жестоки сердца,
Чтобъ изтребить пеклись они васъ до концПримите только вы иныя въ жизни мѣрВраговъ своихъ прощать есть должность нашей вѣрПОЛОНІКому прощать Царя? народъ въ ево рукахОнъ Богъ, не человѣкъ, въ подверженныхъ странахКогда кому даны порфира и корона,
Тому вся правда власть, и нѣтъ ему законГЕРТРУДНе симъ есть праведныхъ наполненъ умъ Царей:
Царь мудрый есть примѣръ всей области своей;
Онъ правду паче всѣхъ подвластныхъ наблюдаетъ,
И всѣ свои на ней уставы созидаетъ,
То помня завсегда, что кратокъ смертныхъ вѣкЧто онъ въ величествѣ такой же человѣкъ,
Раби его ему любезныя суть чады,
Отъ скипетра его ліется токъ отрадМилъ праведнымъ на немъ и страшенъ злымъ вѣнецИ не приближится къ его престолу льстецА ты, о ядъ Царя! злодѣй всего народа,
Котораго имъ въ казнь извергнула природа!
Доколѣ во грѣхахъ сихъ будетъ утопать?
И долго ли Царя къ мученью поощрять?
Иль ты терпѣніе Господне презираешИ устремительно на ярость прелагаешъ?
Уже и такъ Творца ты варваръ раздражилъ,
Брегись, чтобъ вскорѣ онъ тебя не поразилОнъ терпитъ; но терпѣть когда нибудь престанетъ,
И въ часъ, когда не ждешъ, въ твою погибель грянетКЛАВДІОставимъ здѣсь ея, она теряетъ умъ;
Дадимъ свободу ей къ собранью прежнихъ думЯВЛЕНІЕ IIГЕРТРУДА и РАТУДРАТУДВоспомни о своемъ теперь Царица сынОставь злодѣевъ сихъ, предъ нимъ признайся нынОткрой то Гамлету, что въ сердцѣ ты таишъ!
Да тѣнь супругову въ семъ Князѣ утолишТрони ево ты слухъ плачевными словами!
И разрѣши свой грѣхъ сыновними устамГЕРТРУДМой сынъ увѣдомленъ, не знаю чрезъ ково;
И тайнаго ужъ нѣтъ предъ Княземъ ничевНе знаю, кто и какъ мою могъ сведать скверность,
И таинство пронзить, познавъ мою невѣрностЯ говорила съ нимъ о мерзостяхъ своихъ,
Лишъ не открыла всѣхъ подробностей дѣлъ сихРАТУДДовольн Будь предъ нимъ въ подробностяхъ безсловна,
Армансъ то знаетъ все, а я тому виновна;
Но мню, что то никакъ не можетъ быть виной,
Что въ пользу для тебя произвелося мноОтъ дней, какъ дѣйствіе то учинилось странно,
Я весь терзалась годъ, терзаясь непрестаннДнесъ правость на конецъ мой умъ въ полонъ взяла,
И молчаливости оковы прервалГЕРТРУДНѣтъ винности твоеРАТУДСвидѣтельствуя рану,
Супругу твоему въ одрѣ Полоньемъ дану,
Котору я омыла омыть принуждена,
Таилась я, что я была устрашена
И кто бы таковой, въ томъ вѣстницѣ повѣрилъ?
Полоній плачучи предъ всѣми, лицемѣрилъ,
Вѣщая всѣмъ, что твой возлюбленный супругъ,
Естественно въ одрѣ своемъ скончался вдругъ,
И что ево сокрыть была сія притчина,
Чтобъ не пуститъ ево умерша видѣть сына,
И пущей жалости ему не приключить,
Котора безъ того велика зрѣлась быть!
О вѣрности ево никто не сумнѣвался,
И вымыслъ злой души за правду показалсПолоній до сего свирепости таилъ:
Какъ агнецъ былъ сей тигръ, и Царь ево любилъ:
Хотя бы всѣ мѣста я града обѣгала,
И съ плачемъ истинну народу возвѣщала;
Ктобъ дерзость такову, Царица, могъ имѣть,
Что бъ вшелъ онъ въ твой чертогъ, на тѣлѣ ранъ смотрѣть?
Ты радовалася, никѣмъ тогда не зрима,
Какъ мнилась быть твоя печаль неутолимТиранъ задумчивъ былъ, какъ въ горестны часы,
Полоній на себѣ терзалъ тогда власСвирѣпство было въ немъ прехитро прежде скрыто,
Но ахъ! чьи льстятъ уста, въ томъ сердце ядовито!
ГЕРТРУДКакимъ порядкомъ ты съ Армансомъ рѣчь вела,
И полную ли вѣсть о дѣлѣ зломъ дала?
РАТУДВсе такъ, какъ было то, Армансу я сказала,
Какъ многажды о томъ изъ устъ твоихъ слыхала:
Какъ Клавдій вашъ союзъ съ супругомъ разрушалъ,
И какъ ево тебѣ невѣрности внушалъ,
Которыхъ, какъ я мню, конечно не бывалКакъ сердце на него твое ожесточалКакъ многажды тебя къ убійству онъ влачилъ,
И какъ Полонія съ собою согласилъ,
И погубилъ Царя въ срединѣ ночи спяща,
Въ крѣпчайшемъ снѣ, въ твоемъ объятіи лежащГЕРТРУДСкончай Ратуда рѣчь, тоски духъ вонъ влекутъ:
Я не могу себѣ представить тѣхъ минутКогда бы ты въ тотъ часъ Ратуда пробудилась,
Ты бъ взоръ свой на меня возвергнуть усрамилась:
А я то видѣла безъ слабости тогдРАТУДИ тотъ единый часъ терзаетъ мя всегда,
Когда смятеніе мя ваше разбудило — — —
Какое зрѣлище передо мною было!
ГЕРТРУДЯ представляю то теперь какъ адъ себѣ — — —
Оставь мя, я тотчасъ послѣдую тебЯВЛЕНІЕ IГЕРТРУДА однО дремлющая тѣнь супруга умерщвленна!
Что сотворила я, и что речетъ вселенна,
Когда представятся ей всѣ дѣла мои,
И въ нихъ проклятыя злодѣйствія сіи!
Другимъ нещастливымъ въ случаяхъ самыхъ строгихъ,
Отрада, что они жалѣемы отъ многихА обомнѣ уже кто станетъ сожалѣть?
Кто можетъ на меня съ щедротою воззрѣть?
О Царь мой! о супругъ! когда назвать такъ смѣю,
И право имени сего еще имѣю:
По возпріятіи мнѣ милости съ небесъ,
Когда раскаянье, стенанія, токъ слезъ,
И, сей отъ сердца гласъ, который я приемлю,
Удобны до тебя дойтить пронзивши землю;
Прими прошеніе толь смрадныя души,
И жалобу свою въ томъ свѣтѣ утиши!
Когдабъ я жизнь свою могла скончать безгрѣшно;
Я бъ съ радостью тебѣ послѣдовала спѣшно;
Но ахъ! законъ и свой животъ пресѣчь претитъ,
И самовольну смерть мученіемъ платитъ;
Такъ дай послѣдовать божественну уставу,
И смерти ожидать покинувъ царску славу!
Ратуда ждетъ меня: что дѣлаетъ мой сынъ?
И нѣтъ ли страха тамъ? съ Армансомъ онъ одинКонецъ втораго дѣйствіДѢЙСТВІЕ IIЯВЛЕНІЕ I
ПОЛОНІЙ и ОФЕЛІПОЛОНІВозлюбленная дщерь, послѣдокъ рода славна!
О дщерь! твоя мнѣ жизнь всегда въ умѣ мысль главнУжъ я состарѣлся, и дни къ концу ведПредстать на страшный судъ, и смерти вскорѣ жду,
Кто будетъ о тебѣ, какъ я умру, стараться?
Кто знаетъ, въ каковомъ житьѣ тебѣ остаться?
И можетъ быть пойметъ супругъ тебя такой,
Которымъ безъ меня затмится корень моВступи въ супружество при мнѣ, и дай мнѣ зрѣти,
Какую ты по мнѣ здѣсь будешъ часть имѣтСогласналь ты на то? а я тебѣ явлю,
Какія для тебя я способы ловлОФЕЛІНо кто есть сей супругъ, котораго желаешъ
Ты дочери своей? ково мнѣ представляешъ?
ПОЛОНІКто вознесетъ тебя на сей высокій тронТебѣ являются слова сіи какъ сонъ,
Однако будетъ такОФЕЛІЯ радостно внимаю,
И кто онъ, я теперь уже разумѣваВъ какомъ я щастіи на свѣтѣ буду жить!
Хочу въ толь славно мнѣ супружество вступитКогда толь щастлива Офеліина доля;
Да будетъ въ томъ твоя непрекословна волПОЛОНІЯ зрю, что рѣчи ты моей не поняла;
Не Гамлетъ будетъ то, ты щастьемъ назвала,
Кто суетно вѣнца и скиптра ожидаетНадежда иногда и тщетно услаждаетОФЕЛІПочто ты возмутилъ духъ щастіемъ взманя?
Приятная мечта! ты скрылась отъ меня!
Надежда отошла и мысли помрачила,
Желанна мною честь лишъ сердце отягчилМнѣ, на престолѣ быть, иной дороги нѣтИнова дочь твоя супружества не ждетПОЛОНІКакая здѣлалась во всей тебѣ тревога!
Не сѣтуй, къ трону есть еще тебѣ дорога,
Которой ты еще скоряе притечешОФЕЛІНапрасно мысль мою къ надеждѣ ты влечешъ;
Иной дороги нѣтПОЛОНІНо будь ты терпѣливЯ радуюсь, что мысль въ тебѣ толь горделива,
И вижу изъ сего, что ты достойна быть
Моею дочерью, и титло то носить!
Есть способъ быть тебѣ Офелія ЦарицеОФЕЛІНѣтъ больше способа, а я умру дѣвицей!
ПОЛОНІА ежели нашъ Царь супругъ твой будетъ самъ!
И естьли Клавдій то и обѣщалъ ужъ намъ?
ОФЕЛІНашъ Царь? — — супругомъ мнѣ? — — иль мы живемъ въ поганствѣ?
Когда бывало то донынѣ въ Христіянствѣ?
Законъ нашъ двѣ жены имѣти вдругъ претитПОЛОНІГертрудиной рукой супругъ ея убитРатудою уже убійство обличенно,
И все злодѣйствіе жены Царю внушеннПо семъ извѣстіи какъ можетъ съ ней онъ жить?
Когда она ево дерзнула погубить;
Такъ можетъ жизнь отнять у него подобнОФЕЛІЖена могла имѣть, жена толь сердце злобно
Къ супругу своему! я вѣрить не могПОЛОНІТы знаешъ, какъ я честь Офеліи брегу!
Коликобъ было то Полонію безславно,
Когдабъ онъ сонъ сказалъ тебѣ за дѣло явно!
ОФЕЛІТакъ чтожъ намѣренъ Царь съ Гертрудой учинить!
ПОЛОНІОставити ей честь, и тайно умертвитОФЕЛІПо сихъ намѣреньяхъ ево страшуся зрака;
Я тако не хочу, съ Монархом свѣта, бракПОЛОНІТолико щастливу ты отметая часть,
Офелія влечетъ Полонія въ напасть
ОФЕЛІТы мнѣ отец, и ты далъ сердце мнѣ такое,
Что гнусно передъ нимъ намѣреніе злоЯ слыша, трепещу, толико странну вѣстЧто мнѣ недорого, всево дороже честЦарица пусть умретъ, когда умретъ ей должно;
Но мнѣ бытъ царскою супругой не возможнНе будетъ! что бы я свой долгъ пренебрегла,
Я добродѣтельно всю жизнь свою жилНе соглашаюся я въ тайнѣ вашей съ вами,
И къ трону не пойду кровавыми стопамСкажи Царю, чтобъ онъ на одръ меня не ждалъ,
И съ сей надеждою въ убійство не вступалКогда бы ярости въ немъ сердце не имѣло;
И въ правосудіибъ оно о ней жалѣло:
Гдѣ жалость, гдѣ любовь въ суровости такой?
Она еще жива; онъ ищетъ ужъ другоПОЛОНІПодобьемъ таковымъ младенцы рассуждаютъ,
Которы всѣ дѣла грѣхами поставляютъ,
И что безуміе женъ старыхъ имъ втвердитъ,
Все мыслятъ, что то имъ въ нихъ совѣсть говоритОФЕЛІЯ суевѣрія съ закономъ не мѣшаю,
И Бога чистою душею почитаю;
Который въ естестьѣ мнѣ добродѣтель влилъ,
И откровеніемъ меня въ ней утвердилПОЛОНІКогда полезныя совѣты я теряю,
Ты дочь, а я отецъ! такъ я повелѣваОФЕЛІНе принуждай ты дочь противиться себѣ,
И помни, какъ была послушна я тебПОЛОНІЗнай, я тебя уже Царицей нарицаю,
А инако тебя за дочь не принимаЯВЛЕНIЕ IОФЕЛІЯ однЗа васъ любезна честь, и Гамлетъ дорогой,
За васъ прогнѣвался на мя родитель мой!
Тебѣ, о честь! я жизнь до смерти посвятила,
Тебя, мой Князь! по смерть я въ сердцѣ заключилХотябъ за васъ мнѣ жизнь случилось погубить,
Ничто не можетъ въ вѣкъ во мнѣ васъ истребитСъ тобою буду, честь, жить въ бѣдности, въ напасти,
Довольняй какъ лишась тя, въ лутчей смертной части,
Въ великолѣпіи, въ порфирѣ и въ венцЗа васъ, увы! за васъ, злодѣя зрю въ отцѣ!
А ты, дражайшій Князь! хотя моимъ не будешъ,
Я знаю, что меня во вѣки не забудешБудь Царь, или не будь, хотя бъ ты былъ и рабъ,
Офелія тебя любила и тогда бЯВЛЕНІЕ IIОФЕЛІЯ, ГАМЛЕТЪ и АРМАНСГАМЛЕТЪ съ обнаженною шпагоУмрите вы теперь мучители, умрите!
Пришелъ вашъ лютый часъ — — — но что вы очи зрите!
Офелію — — — въ какой пришла сюды ты часъ!
Сокрой себя отъ Гамлетовыхъ глазъ!
ОФЕЛІЧто здѣлалось тебѣ? и для чего мнѣ крыться?
Что такъ понудило тебя на мя озлиться?
Всегдашнее мя зрѣть желанье отмѣня,
Иль ты злодѣйкою, Князь, ставишь и меня?
Какую я тебѣ досаду показала?
За что любезный Князь тебѣ противна стала?
Днесь шлетъ Офелью прочь, а прежде самъ искалЗа что ты толь свирѣпъ мнѣ вдругъ, о Гамлетъ! сталъ!
Мой разумъ омраченъ, и всѣ трепещутъ члены:
Скажи причину мнѣ сей странныя премѣнГАМЛЕТВозстаньте на меня вы всѣ случаи вдругъ,
Которы можете еще смутить мой духъ!
Всѣ скорби, всѣ бѣды, зберитесь совокупно,
Терзайте бѣднаго и мучте неотступно!
Терзайте, что бы жизнь моя скоряй прешла,
И томная бъ душа спокойствіе нашла!
ОФЕЛІМя кажда рѣчь теперь, изъ устъ твоихъ, пронзаетъ,
И кажда быть твоей надежду отнимаетДай помощь въ слабости, въ тоскѣ душѣ моей,
И сжалясь вниди въ страсть возлюбленной своей!
ГАМЛЕТНѣтъ жалости уже во мнѣ немилосердомИ больше не ищи любови въ сердцѣ твердомъ,
Затворены пути лучамъ очей твоихъ,
Не чувствую уже заразовъ дарагихСмотри, въ какой я сталъ Офелія судбинѣ:
Я всѣми напоенъ свирѣпостями нынОФЕЛІТакъ ты ту Князь любовь, котору ощущалъ,
Изъ серца своего со всѣмъ уже изгналъ,
Любовь, что быть должна, была до сама гроба?
Какой преступокъ мой, иль паче кая злоба,
Понудила тебя сей пламень истребитъ?
Возможно ли тебѣ Офелью не любить?
Гдѣ будутъ клятвы тѣ, которы я слыхала,
И дни, которыхъ я утѣшно ожидала?
Какой я врагъ тебѣ? тебѣ мой нравъ знакомъ:
Слыхалъ ли отъ меня ты вредну рѣчь о комъ?
Какими обличить могу себя я пѣньми?
Злодѣй возходитъ къ злу невдругъ, всегда степеньмА я иль развѣ всѣхъ тирановъ превзошлИли къ погибели другова не нашла;
Чтобъ на тово, ково толь много я любила,
На перьваго свои свирѣпствы обратилГАМЛЕТНе множь отчаянья, жестокимъ не зови;
Я можетъ быть достоинъ сей любви,
Которая мою жестокость умаляетъ,
И ахъ! намѣренье мое опровергаетОФЕЛІСкажи мнѣ, кто враги твои, мой Князь драгой!
И почему я въ ихъ число кладусь тобой!
Ужъ не отецъ ли — — — ахъ! ты очи отвращаешъ!
О Гамлетъ! Гамлетъ! что ты днесь предпринимаешъ!
ГАМЛЕТНа добродѣтели, я въ ярость не вступлю,
А беззаконія я больше не стерплОФЕЛІТакъ гнѣва твоего уже причину знаю;
Но виннымъ Клавдія въ семъ дѣлѣ почитаю — — —
ГАМЛЕТКонечно знаешъ все: се новый громъ ушамъ!
И ты причислилась, и ты къ моимъ врагамъ!
ОФЕЛІНѣтъ, я тебѣ вѣрна и въ вѣкъ не премѣнюся;
А въ злобѣ, знай, что я ни съ кѣмъ не соглашусГАМЛЕТКто слышачи молчитъ о мерзостныхъ дѣлахъ;
Недобродѣтеленъ, но лютъ въ моихъ глазахРазбойникъ такъ какъ тотъ, ково кто умерщвляетИ тотъ, кто вѣдая ту тайну, сокрываетКогдабъ, что слышу днесь, того я не слыхалъ
Я бъ добродѣтельной дщерь вражью почиталъ!
Но слышачи сіе, почтеніе теряКакой я въ тѣлѣ духъ прекрасномъ обрѣтаю?
Тебѣ извѣстно тОФЕЛІИмѣлаль время я,
То возвѣстить тебѣ? о горька часть моя!
При семъ ты разсуди, Полоній ли въ томъ виненъ,
Когда тиранъ сихъ странъ толь злобенъ и безчиненъ?
Хоть праведно твоя суда достойна мать — — —
ГАМЛЕТНе сыну, матери безчинство отомщать,
А ты, то знаючи, передомной; молчала,
И грѣхъ ихъ отъ меня годъ цѣлый сокрывала!
ОФЕЛІГодъ цѣлый? — — — я то все услышала въ сей часъ,
И уничтожила родительскій приказъ,
По что два дѣла ты въ едино сообщаешъ?
Ты симъ меня, мой Князь, безмѣрно удивляешъ!
ГАМЛЕТЪ
Ты всю смѣшала мысль: я не могу понять,
Какъ должно по твоимъ рѣчамъ мнѣ разсуждатОфелья! тайны той, клянуся, что не знаю,
Котору предъ тобой съ убійствомъ сопрягаОФЕЛІИ мнѣ твои слова непостижимы днесВнемли возлюбленный сего порядокъ весь;
Но внидемъ въ храмину мою, здѣсь быть ужаснУже съ тобою, Князь, мнѣ явно быть опаснЯВЛЕНIЕ IАРМАНСЪ и РАТУДРАТУДАрмансъ! готовъ ли Князь, свой скипетръ взятъ, ийти,
И изъ подбремени народъ свой извести?
Царица Клавдія на вѣки оставляетъ,
И взоръ свой отъ него всемѣстно удаляетБлагополученъ день, благословенъ сей часъ,
Въ которы дѣло ихъ открылося чрезъ насА я не мню, чтобъ я предъ нимъ виновна стала,
Что долго отъ него я то утаевалОпасности и страхъ притчина сей винТиранъ ужасенъ всѣмъ, и преужасенъ мнАРМАНСКнязь, слабость такову, отъ звѣрства отдѣляетъ,
И молчаливость ту Ратудѣ отпускаетНо что Гертруда днесь себѣ предприняла?
РАТУДВъ пустыняхъ обитать намѣренье взяла,
И ждетъ, чтобъ сына лишъ увидѣть ей на тронѣ,
Къ спокойству Даніи въ родительской коронНо что ему взойти на свой престолъ претитъ?
АРМАНСДоколь съ нимъ истинна народъ не съединитъ,
Всѣ предпріятія ево Ратуда тщетны;
Въ пути ему стоятъ препятствія безсмѣтнУже я множеству народа то открылъ,
И силою присягъ въ нихъ тайну заключилОдно лишъ то меня тревожа устрашаетъ,
Что Князь разгнѣванный терпѣніе теряетУжъ алчный мечъ ево былъ въ гнѣвѣ обнаженъ,
И на враговъ ево жестоко устремленНо иль нещастье ихъ еще отъ нихъ бѣжало,
Иль щастіе ево ему то даровало,
Что мѣчъ безъ добычи въ влагалище вмѣщенъ,
И въ ярости изъ нихъ никто не пораженРАТУДНе зрѣли ли они меча тогда?
АРМАНСНе зрѣлРАТУДПекитесь, что бы вы успѣхъ въ сей день имѣли!
ЯВЛЕНІЕ АРМАНСЪ одинСнимай желанный часъ съ народа бремена,
И скончевай страны сей злыя времена!
Дай небо, чтобъ жилъ Князь съ Офельей неразлучно,
И правилъ скипетромъ своимъ благополучно!
ЯВЛЕНІЕ VГАМЛЕТЬ и АРМАНСГАМЛЕТАрмансъ! любезный другъ! мой духъ со всѣмъ смущенъ!
Я жалостью опять, какъ прежде, напоенъ!
Чьи мысли таковы удобны быть жестоки,
Чтобъ онъ нетронутъ былъ, когда текутъ потоки,
Изъ предражайшихъ глазъ, возлюбленной ево?
Жалѣй Армансъ, жалѣй ты друга своево;
Но ахъ! не умножай моей негодной страсти:
Я тщуся побѣдить любовь въ моей напасти!
Хотя любовь меня меня колеблетъ и стыдитъ;
Но можетъ быть еще со всѣмъ не побѣдитАхъ, Гамлетъ! ты себя напрасно величаешъ;
Уже подъ игомъ ты ея изнемогаешъ?
Твой разумъ естество почти превозмоглО долгъ! о красота! о коль терпѣть мнѣ зло!
Что дѣлать? что начать? Офелья умоляетъ,
Чтобъ я умѣрилъ гнѣвъ, и слезы проливаетОставь меня, и дай еще мнѣ размышлять,
Что должно въ таковомъ мученіи начатАРМАНСТы горести своей вдаешся неразсуднГАМЛЕТНе можно вобразить, какъ мнѣ терпѣти труднЯВЛЕНІЕ VIГАМЛЕТЪ одинЧто дѣлать мнѣ теперь? не знаю, что зачатЛегколь Офелію на вѣки потерять!
Отецъ! любовница! о имена драгія!
Вы были щастьемъ мнѣ во времена другіДнесь вы мучительны, днесь вы несносны мнѣ;
Предъ кѣмъ нибудь изъ васъ мнѣ должно быть въ винПредъ кѣмъ я преступлю? вы мнѣ равно любезны:
Здержитеся въ очахъ моихъ потоки слезны!
Не зрюсь способенъ быть я къ долгу своему,
И нѣтъ пристанища блудящему уму
(Хватается за шпаг)
Въ тебѣ единомъ, мечъ, надежду ощущаю,
А праведную месть я небу поручаПостой — — — великое днесь дѣло предлежитъ:
Мое сей тѣло часъ съ душею раздѣлитОтверсть ли гроба дверь, и бѣдствы окончати?
Или во свѣтѣ семъ еще претерпѣвати?
Когда умру; засну, — — — засну и буду спать?
Но что за сны сія ночь будетъ представлять!
Умреть — — — и внити въ гробъ — — — спокойствіе прелестно;
Но что послѣдуетъ сну сладку? — — — неизвѣстнМы знаемъ, что судитъ намъ щедро Божество:
Надежда есть, духъ бодръ; но слабо естествО смерть! противный часъ! минута вселютѣйша!
Послѣдняя напасть, но всѣхъ напастей злѣйша!
Воображеніе мучительное намъ!
Неизреченный страхъ отважнѣйшимъ серцамъ!
Единымъ именемъ твоимъ вся плоть трепещетИ отъ пристанища опять въ валы отмещетНо есть ли бы въ бѣдахъ здѣсь жизнь была вѣчна;
Ктобъ не хотѣлъ имѣть сего покойна сна?
И кто бы могъ снести зла щастія гоненье,
Болѣзни, нищету, и сильныхъ нападенье,
Неправосудіе безсовѣстныхъ судей,
Грабежъ, обиды, гнѣвъ, невѣрности друзей,
Вліянный ядъ въ серца великихъ льсти устами?
Когдабъ мы жили въ вѣкъ, и скорбь жилабъ въ вѣкъ съ намВо обстоятельствахъ такихъ намъ смерть нужна;
Но ахъ! во всѣхъ бѣдахъ страшна онКакимъ ты естество суровствамъ подчиненно!
Страшна — — но весь сей страхъ прейдетъ — — прейдетъ мгновеннУмри! — — — но что потомъ въ нещастной сей странѣ,
Подъ тяжкимъ бременемъ народъ речетъ о мнѣ?
Онъ скажетъ, что любовь геройство побѣдила,
Что я мнѣ данну жизнь безславно окончалъ,
И малодушіемъ токъ крови проливалъ,
Котору за него пролить мнѣ должно былУспокоеніе! почто ты духу льстило?
Не льзя мнѣ умереть; исполнить надлежитъ,
Что совѣсти моей днесь истинна гласитА ты отчаянну Гертруда въ мысль не впала,
Жестокость Клавдія на тебя возсталВойдемъ, и скажемъ ей, чтобъ Клавдія бреглась;
Чтобъ только кровь однихъ тирановъ пролиласКонецъ третьяго дѣйствіДѢЙСТВІЕ ІЯВЛЕНІЕ ОФЕЛІЯ и ФЛЕМИНОФЕЛІЯ, платкомъ отирающая слезПускай ліются слезъ изъ глазъ моихъ потоки,
Пускай отъемлютъ жизнь болѣзни прежестоки,
О мѣсто полно бѣдствъ! позоръ прескверныхъ дѣлъ!
Колико мерзостей въ тебя отецъ мой ввелъ!
Почто отъ такова отца я родилася?
Отъ камня лутчебы Офелія взяласА ты тщеславіе, неправедная честь,
Чтобъ выше всѣхъ людей себя предъ тронъ вознесть,
Желаніе по гробъ, ненасытимой власти!
Источникъ и вина всея моей напасти!
Къ чему прельщала духъ Полоніевъ, къ чему?
Коль не къ нещастію злосердно моемКогда повелѣвать душа его желала;
Подъ скипетромъ моимъ ту бъ славу восприялХотяжъ бы Царскій вѣкъ еще и дологъ былъ;
Мой Князь и при Царѣ бъ ему то испросилО отче мой! ты смерть себѣ приготовляешъ,
И въ преисподнюю въ сей день себя ввергаешО небо! какъ сіе мнѣ бремя мочь снести,
Уже я не могу родителя спасти;
Моихъ прошеній Князь уже не принимаетъ,
Стенаніи своей любезной презираетъ;
Не могутъ жалобы мои ево тронуть:
Стезями тѣми же идетъ въ начатый путФЛЕМИНДай время ярости, доколѣ мысли лютПрейдутъ сіи, прейдутъ жестокія минутЯ видѣла, когда отъ комнатъ нашихъ шелъ,
Какую жалость онъ въ очахъ своихъ имѣлЛюбовникъ въ тѣ часы, когда онъ жесточаетъ,
Противиться во всемъ сей нѣжной страсти чаетъ,
И хочетъ быти рабъ разсудка своево;
Но тщетны мысли тѣ! любовь сильняй всевОФЕЛІНе разсужденіе; но гнѣвъ ево опасенъ,
И можетъ бытъ что плачь мой: былъ предъ нимъ напрасенИ есть ли мой отецъ отъ Гамлетовыхъ рукъ,
Увы! пойдетъ во гробъ; колико дастъ мнѣ мукъ!
Я буду убѣгать любезнѣшаго зрака,
Не будетъ для меня сего желанна брака,
Не будетъ радостей, которыхъ я ждала,
Надежды сей лишусь, въ которой я жила,
Приятны вздохи мнѣ всѣ въ вздохи обратятся,
Веселости мои въ печали претворятсНо кая тщетна мысль еще меня бодритъ!
И кая мя еще надежда веселитъ!
Нещастный человѣкъ пустымъ себя прельщаетъ,
И изъ отчаянья надежду извлекаетъ,
Безпрочной суеты, намъ неслужащий дарКакой уже, какой въ истлѣвшемъ пеплѣ жаръ!
ФЛЕМИНПриятняй сонца свѣтъ, когда пройдетъ ненастье,
И слаще сладка жизнь, когда пройдетъ нещастьКто знаетъ для чево случаи таковы:
Не для познаніяль ево — — —
ОФЕЛІУвы!
Не льсти Флемина мнѣ ты частію иноНо кое зрѣлище! отецъ мой предомноПоди отселЯВЛЕНІЕ IОФЕЛІЯ и ПОЛОНІПОЛОНІО дщерь! любовь мою храня,
Хранишъ ли подлинно? достойналь ты меня?
Скажи, ещель я дочь возлюбленну имѣю?
ОФЕЛІЯ истребить любви къ любимымъ не умѣю;
Но естьли то любовь, чтобъ должность погубить;
Такъ знай, что никово я не могу любитПОЛОНІТы думаешъ, что я свой долгъ позабываю,
И къ неполезному дщерь дѣлу понуждаю,
Уставы естества и свѣтскія губя,
И симъ безчестіе взлагаю на себСтрашись и ощущай мою немилость вѣчну;
Я въ ярость премѣню любовь къ тебѣ сердечнИ естьли моево не хочешъ гнѣва несть;
Предупреждай сей гнѣвъ доколѣ время естОФЕЛІАхъ! ты предупреждай гнѣвъ неба; вѣкъ прелестенъ,
Но ахъ! конецъ ево намъ смертнымъ не извѣстенКъ погибели твоей я трона не ищу,
И на престолъ вступить безчинно не хощПомысли сверьхъ того, всель можно утаити:
А ярость праведну не можно утолитНе гнѣвайся, что я въ разсудкѣ таковНепослушаніе, противныя слова,
Отъ добродѣтельной души моей исходятъ:
И ежели они на гнѣвъ тебя приводятъ,
Оставь мнѣ, что тебѣ, толь дерзко говорю:
Я должность дочери сей дерзостью творДовольно злыхъ людей Полонья отравляютъ,
Которые тебя устами прославляютъ,
Когда присутствуетъ бесѣдѣ ихъ твой зракъ:
И чтобъ ты ни сказалъ, они вѣщаютъ такъ,
Но что вредняй льстеца самолюбиву нраву?
Престань меня влещи въ погибельную славу,
И не теряй минутъ престоломъ мя прельщать;
Я чести не хочу безчестіемъ искать:
Симъ образомъ никакъ насъ честь не возвышаетъ,
Но добродѣтели въ серцахъ изкореняетъ,
И дѣлая единъ во славѣ чести видъ,
При отвращеніи сердецъ влечетъ намъ стыдПОЛОНІЯ наставленіевъ твоихъ не принимаю,
И ужъ въ послѣдній разъ тебѣ напоминаю:
Послушна ли ты мнѣ, послушна, или нѣтъ?
ОФЕЛІВо всемъ; но таковый противенъ мнѣ совѣтъ,
И повелѣнія исполнить неудобнО время! ты еще Полонію способно!
Когда тебѣ твоя противна стала дщерь;
Такъ сжалься надъ собой, не надо мной теперь:
Престань въ тиранскія ты дѣйствія мѣшаться,
И срамотой его безстыдно услаждаться!
Всѣ люди бременемъ ево отягчены,
И терпятъ можетъ быть для сей одной жены,
Которая Царя ихъ прежняго супругКово вы будете по ней имѣти друга?
Не сына ли ея, любима царствомъ всѣмъ?
Какое мнишъ найти прибѣжище ты въ немъ?
Умолкнетъ ли о васъ вражда, и гласъ народа,
Васъ поносящія во дни сего зла года?
Скажи мнѣ: какъ тиранъ на Дацкій тронъ вступилъ?
Который, ахъ! онъ день безъ казни проводилъ?
Къ кому склонялося то серце горделиво?
И кто имѣлъ ево гнѣвъ лютый справедливо?
И есть ли умертвитъ онъ Гамлетову мать;
Чево скажи, чево онъ будетъ ожидать?
Но Клавдіева часть Офелью устрашаетъ,
Не имъ; но что она твою съ собой сплетаетъ;
Прими мой сей совѣтъ, для сихъ текущихъ слезъ,
И ярость умягчи разгнѣванныхъ небесъ,
Для чести онаго ково я умоляю,
И для ради ково я слезы проливаю!
Внемди Офеліинъ въ тоскѣ прискорбный гласъ,
Доколѣ не пришелъ незапно грозный часъ!
ПОЛОНІДовольно ужъ тебѣ душа моя терпѣла,
И медлила хотя вся кровь во мнѣ кипѣлКогда пренебрегла ты всю мою пріязнь,
Ты мнѣ не дочь, въ сей день приимешъ люту казнЯ больше не могу преступницы жалѣти:
Страшись и трепещи, приходитъ часъ умрети!
Въ сей: день забудешъ ты число отцовыхъ злобВъ сей день забудешъ все…, въ сей день ты снидешъ въ гробОФЕЛІБлагословенъ сей день, въ который умираю,
Я въ добродѣтели животъ окончеваВозми сію ты жизнь, котору ты мнѣ далъ,
И бремя то снимай, которо налагалА вы, о небеса! мой духъ восприимайте,
И симъ ево грѣхомъ, грѣхи ево скончайте!
ЯВЛЕНІЕ IIПОЛОНІЙ, ОФЕЛІЯ и КЛАВДІПОЛОНІЯ милости твои, о Царь мой, погубилъ,
Не щастіемъ, что дочь такую я родилъ:
Что слышалъ прежде ты, она все мыслитъ тоже,
Но милость мнѣ твоя, всево, что есть, дороже:
Не давъ подъ власть твою Офельину красу,
Я кровь ея тебѣ на жертву принесКЛАВДІТы таковую честь, Офелья презираешъ?
Престола знать еще ты сладости не знаешОФЕЛІКогда меня отецъ сей славой не прельстилъ,
И въ младости познать кончину осудилъ;
Я смерти своея смиренно ожидаю,
Я тронъ твой и съ тобой мерзя уничтожаПОЛОНІНе буди, государь, симъ словомъ прогнѣвленъ;
Она ужъ суждена, и судъ надъ ней свершенПогибнетъ скоро сей рукой безчеловѣчно,
Подъ остротой меча закроетъ очи вѣчнНо что бы былъ ты сытъ Полоній злостью сей,
Имѣй ты львовый гнѣвъ днесъ къ дочери своеБудь твердъ, чтобъ глазъ твоихъ она не отвращала,
И въ токахъ предъ тобой кровавыхъ трепеталСмотри безъ жалости, какъ станетъ умирать,
И испуская духъ томиться и страдатКЛАВДІБудь твердъ, не премѣнись Полоній, въ семъ обѣтО правосудіе неслыханное въ свѣтѣ!
Единородну дщерь свою не пощадить;
Коль предъ Царемъ дерзнула преступить!
ПОЛОНІНамъ должно исправлять противящися нравы:
Когда не сокращать людей, на что уставы?
КЛАВДІКоль то ты предприялъ, такъ умертви скоряй;
Ждать смерти при концѣ есть самой смерти зляПОЛОНІСвидѣтельствовать смерть преступницы довлѣетМы симъ дадимъ примѣръ, что Клавдій не жалѣетъ,
За преслушаніе на свѣтѣ ни ково,
И крови не щадитъ Полонья самовА я дамъ симъ примѣръ, коль рабъ прямой послушенъ
Владыкѣ долженъ быть, и коль я праводушенО мерзость! — — — какъ тебя еще я, нареку!
Я душу изъ тебя съ мученьемъ извлекПойдемОФЕЛІКъ тебѣ взвожу, всещедро небо, руки!
Не дай мнѣ чувствовать сей долго страшной мукЯВЛЕНІЕ IОФЕЛІЯ однОставили меня: не знаю для чевНе здѣсь ли буду ждать мученья своево?
Вотъ какова моя нещастлива судбина!
Дщерь знатнаго отца, невѣста Царска сына,
Великолѣпіе, богатство, красоту,
И все что дѣлало приятной суету,
Въ единъ теперь я мигъ на вѣки погубляНо все то, что ни есть, въ пристанищѣ теряТогда, когда мой Князь на свой восходитъ тронъ,
Все щастіе, вся жизнь, минуется какъ сонТѣнь радостей въ любви! почто ты мнѣ коснулась?
Прелестная мечта! о какъ я обманулась!
Когда, ты небо мнѣ судило въ свѣтѣ быть;
Почто такимъ отцомъ мя было въ свѣтъ пустить?
Другой бы мой омылъ гробъ горькими слезами,
А сей отъемлетъ жизнь своими, ахъ! рукамПрости страна и градъ рожденья моево!
Освобождайтеся отъ ига своево;
Чертоги, гдѣ росла! нещастныя чертоги!
Простите навсегда! А вамъ напасти строги,
Въ послѣдній мнѣ сей день, готовится конецъ;
Надежда подданныхъ приемлетъ свой вѣнецъ,
Но я, мой Князь, тебя, куды иду, оттуду,
Въ порфирѣ, и вѣнцѣ и въ славѣ зрѣть не буду,
Прости дражайшій Князь! — — —
ЯВЛЕНІЕ ОФЕЛІЯ и СТРАЖНАЧАЛЬНИКЪ СТРАЖЯ долженъ то сказать! — — —
Полоній далъ приказъ тебя подъ стражу взять;
Такъ Клавдій повелѣлОФЕЛІЯ повинуюсь властО небо! окончай скоряй мои напастКонецъ четвертаго дѣйствіДѢЙСТВІЕ ЯВЛЕНІЕ КЛАВДІЙ и ПОЛОНІПОЛОНІНашъ вымыслъ дѣйствія начало восприялъ:
Я пятьдесятъ твоихъ рабовъ къ тому избралъ,
Которымъ велѣно, чтобъ Гамлета сразили,
И Клавдіеву власть сей смертью утвердилЯ казнь сію внушилъ имъ общества добромъ,
Къ убйствію склонивъ сихъ воиновъ сребромЛукавство наше ихъ къ тому не возманило,
Доколѣ имъ сребро очей не ослѣпило,
И не разжгло сердецъ воюющихъ съ тобой,
На злобу къ сторонѣ отъ Клавдія другоЗа Гамлетомъ убить имъ велѣно Гертруду?
Сокровище приявъ, они готовы всюдЯ судіею имъ тебя предвозвѣстилъ:
Страшатся только, чтобъ народъ ихъ не побилНо что намъ въ пагубѣ нещастныхъ сихъ печали?
Лишъ толькобъ дѣло то исправно докончалЕще закроются симъ оныя дѣла,
Которы совершить насъ нужда привелИ есть ли государь тебѣ донесть я смѣю,
Какое я еще намѣренье имѣю:
Когда они дойдутъ до нашего суда,
Льзя способъ намъ сыскать и ихъ послать туда,
Куды они враговъ опасныхъ намъ низринутИ тако таинства на свѣтѣ не покинутъ:
Армансъ съ Ратудою оружьемъ ихъ падутъ,
Надъ дщерью моей уже свершился судъ:
Симъ тайна въ вѣчное молчанье пренесетсКЛАВДІМой тронъ на камени претвердомъ остаетсДля привлеченія спокойствія серцамъ,
Послѣдуемъ всему, что къ пользѣ служитъ намНо дщерь твоя когда прииметъ мзду достойну?
Она творитъ мнѣ мысль еще днесь безпокойну:
Прелестна красотой, любима царствомъ симъ,
Горда противъ Царя, склонна врагамъ моимъ,
На смерть поносную отцомъ своимъ влачима,
И можетъ быть давно ужъ Гамлетомъ любимКто знаетъ, что она по смерти ихъ зачнетъ;
Когда она свое непослушанье чтетъ,
И добродѣтелью преступокъ называетКакихъ Полоній дѣйствъ отъ дщери ожидаетъ?
ПОЛОНІНе сѣтуй государь! она умретъ въ сей часъ,
И воинамъ ужъ данъ Полоніевъ приказъ,
Привесть ея сюд Но чтобъ уже сказала
Она то таинство, которое познала,
Того не можетъ быть: сколь дочь моя горда,
Столь въ сохраненіи химеры сей тверда,
Котору честностью безумство называетъ,
И ей отдавшись въ плѣнъ, въ ней Бога почитаетъ;
Но что бы слабости ей, въ серце не пустить,
Конечно надлежитъ скоряе умертвитСе сей противный зракЯВЛЕНІЕ IТѢ ЖЕ, ОФЕЛІЯ и СТРАЖПОЛОНІВы воины смотрите
Позорище сіе, и въ немъ примѣръ возмите,
О правосудіи народу возвѣстить,
Которо надъ собой я вамъ хочу явитЕдинородна дочь моя въ преступокъ впала:
Она владѣтелю досаду доказала,
Непослушаніемъ уставъ пренебрегла,
И милости ево упорствомъ воздалНи лѣты, ни краса, въ которыхъ процвѣтала,
Ни безпорочна жизнь, въ которой пребывала,
Въ семъ преступленіи явившаясь теперь,
Не могутъ спасть ея, хоть мнѣ она и дщерь,
И умерщвляется отцовыми рукамЯ истинну одну имѣю предъ очамНо вмѣсто площади ей Царь чертогъ свой далъ,
И совершити казнь отца ея избралъ;
Чтобъ знатной крови сей безчестье не казалось,
А правосудіе повсюдубъ наблюдалосСію едину онъ мнѣ милость сотворилъ:
Иныя отъ нево Полоній не просилВянь, вянь преступница въ своемъ ты лучшемъ цвѣтѣ!
Предшествуй истинна, всему, что есть на свѣтЯВЛЕНІЕ IIТѢ ЖЕ и еще ВОИНВОИНСей замокъ, государь, народомъ весь объятъ,
И люди отовсѣхъ сторонъ къ нему лѣтятъ:
Младыя, старики, и женскій полъ, и чада,
Всѣ, словомъ, жители сего престольна града,
Къ стѣнамъ чертоговъ сихъ безъ памяти бѣгутъ,
И со стенаніемъ согласно вопиютъ:
Ищите воины злодѣевъ сихъ ищите,
Кѣмъ Гамлетъ пораженъ, и смерть ево отмстите — —
ОФЕЛІУвы!
КЛАВДІНещастный Князь!
ПОЛОНІСтупай къ народу Царь!
Уйми толикое смущенье государь!
Я здѣсь остануся со дщерію моею,
А ты представь себя убійцамъ судіею,
И правосудіе свое предвозвѣстЯВЛЕНIЕ IПОЛОНІЙ, ОФЕЛІЯ и ВОИНЫ, которые ея привелОФЕЛІИ Гамлета ужъ нѣтъ! прости мой Князь! прости!
О злоба! что еще въ сей день ты сотворила!
Почто тебя я Князь во гробъ не предварила?
Иль ахъ! чтобъ дня сего, сей часъ мнѣ горьче былъ?
О градъ! ты всю свою надежду погубилъ!
ПОЛОНІСо удивленіемъ слова твои внима — — —
ОФЕЛІРази, я умереть теперь уже желаРази, какъ ты Царя нещастна поразилИ знай, что сынъ ево Офелію любилъ,
А дщерь твоя о немъ вздыхала, ахъ! подобнУсугубляй свой гнѣвъ, и вырви духъ мой злобно!
ПОЛОНІТеперь открыла ты мнѣ всѣ свои дѣлКакой ты кровь моя мнѣ плодъ произвела!
Умри — — —
(Стремится заколоть дочь свою; но въ самое то время входитъ Гамлетъ съ Армансомъ и съ воинами, и вырываетъ мечъ изъ рукъ ев)
ГАМЛЕТУжъ никому твоя невредна злоба,
Не ей, тебѣ тиранъ отверсты двери гробУже народныя низпали бремена,
Когда ты страшенъ былъ, скончались временПади подъ остротой меча сего — — —
ОФЕЛІЯ бросясь къ ГамлетЖестокой!
Онъ мнѣ отецПОЛОНІЙ ГамлетВсходи взносись на тронъ высокой,
Когда тебѣ твоя неправда помогла,
И дерзостны серца противъ Царя зажглПришелъ ко мнѣ мой рок А ты теперь облейся
Отцовой кровію, и крови сей напейсГАМЛЕТЪ ОфеліДай казнь мнѣ совершитОФЕЛІАхъ! сжалься надо мноГАМЛЕТПо таковыхъ дѣлахъ, онъ не родитель твоОФЕЛІЯ, Князь, злодѣя въ немъ какъ ты уничтожаю;
Однако въ немъ отца люблю и почитаГАМЛЕТСей варваръ моево родителя убилОФЕЛІНо Гамлетъ, онъ твою возлюбленну родилГАМЛЕТЛюбезныя глаза! вы весь мой духъ мутите! — — —
Подъ стражу воины убійцу поведитСтупай тиранъ, и жди себѣ достойной мздПОЛОНІДай небо, что бы васъ постигли всѣ бѣды!
ЯВЛЕНІЕ ГАМЛЕТЪ, ОФЕЛІЯ и АРМАНСОФЕЛІМогуль я испросить родителю прощенье?
Тебѣ легко, мой Князь, скончать мое мученье!
Довольно я и такъ въ смятеніи жила,
Довольно горькихъ слезъ въ стенаніи лилНе презри горестна прошенія любезноСкончай сурову часть моей ты жизни слезной!
Ты хочешъ острый мечь на кровь мою поднятИли тебѣ не жаль Офелью потерять?
Въ какой ты горести мя Гамлетъ оставляешъ!
Ты самъ меня, мой Князь, съ тобою разлучаешГАМЛЕТУдобно ли простить злодѣя такова?
ОФЕЛІТакъ знать не трогаютъ тебя мои слова?
Или ты мщеніе любви предпочитаешъ? — — —
Ты очи отъ меня во гнѣвѣ отвращаешъ!
О какъ обманута Офелія тобой,
Я тщуся быть твоей, ты быть не хочешъ мой,
И смотришъ на меня стенящую спокойно:
Знать серце быть мое твоимъ ужъ не достойнЯ дщерь не Царская, а твой отецъ былъ Царь,
Офелія раба, а ты мой Государь;
Но я тебя любя, прельщалася не саномъ:
Надежда сладкая! ты стала мнѣ обманомъ!
Когда ты бѣдности въ странѣ сей Князь терпѣлъ,
Когда ты никакой надежды не имѣлъ
Взойти на тронъ, гдѣ злобъ тогда жилище было,
Такъ серце и тогда мое тебя любилКоль много разъ мои ты слезы отиралъ,
Которы ты своимъ нещастьемъ извлекалъ,
Какъ мы супружества, котораго желали,
Во градѣ семъ имѣть уже не уповали!
Ты былъ отечество свое покинуть радъ,
И убѣжать со мной въ какой незнатный градХоть въ самый дальный край пространныя вселенной,
И жить въ убожествѣ въ любви уединенной,
Тамъ оба премѣнивъ нещастныхъ имена:
Гдѣ дѣлися вы тѣ драгія времена?
Вы въ горестяхъ, въ слезахъ, еще мнѣ сладки были,
И безмятежну жизнь нещастливымъ сулилА днесь, когда беретъ любовникъ мой вѣнецъ,
Пріятнымъ мыслямъ всѣмъ приходитъ, ахъ! конецъ,
За что ты премѣнилъ тѣ мысли въ мысли люты?
Ахъ! вспомни, вспомни тѣ толь сладкія минуты!
Когда я при тебѣ въ уныніи была,
Уныніемъ однимъ тронуть тебя моглТы часто цаловалъ Офеліины руки,
И лаской скончевалъ мои малѣйши мукТы свой покой въ моемъ покоѣ почиталъ;
Ахъ, Князь! каковъ ты былъ! и ахъ! каковъ ты сталъ!
Уже не чувствуешъ любезной огорченья,
И становишся самъ виной ея мученьЖалѣй меня, жалѣй, не дай мнѣ умереть!
ГАМЛЕТО небо! какъ посемъ на гробъ отцовъ воззрѣть,
Когда Офелію отъ горести избавлю,
И смрадному его убійцѣ жизнь оставлю?
Стенящая душа, остатокъ естества,
Просяща мщенія, предъ трономъ божества,
Родительская тѣнь! я думаю, что нынѣ
Ты зришъ себѣ врага въ своемъ любезномъ сынѣ,
Колеблющагося въ жару любви стеня,
И мной гнушается! взирая на менКогда я симъ тебя мой отче прогнѣвляю,
И должности своей уставъ пренебрегаю,
Оставь мою вину! когдабъ я не любилъ,
Я бъ должность наблюдалъ и безпороченъ былОФЕЛІЧто ты любезной жизнь оставить помышляешъ,
Не праведно сіе порокомъ называешИ есть либъ ты отца сей мыслію гнѣвилъ,
Каковъ бы онъ суровъ въ той новой жизни былъ,
Изъ той жизни, гдѣ суетъ и злобы не бываетъ,
И гдѣ тщеславіе людей не ослѣпляетъ,
Гдѣ царствуетъ покой, и истинна живетъ,
И время въ тишинѣ изъ вѣчности плыветГАМЛЕТНо кровь его, но кровь въ чертогахъ сихъ пылаетъ,
И на отмщеніе мой духъ возпламеняетъ,
О Гамлетъ! совершай, что долгъ тебѣ велитъ!
Не впрямъ ли мнѣ того Офелья не проститъ!
ОФЕЛІКогда ты совершишъ намѣреніе грозно,
Тогда моимъ опять любовникомъ быть познТогда моя на вѣкъ надежда пропадетъ,
И ужъ меня ни что съ тобой не сопряжетГАМЛЕТИнъ духъ страдай! воздамъ достойну плату злобѣ,
И возврачю покой потерянный во гроб(Хочетъ уйт)
ОФЕЛІ(Удерживаетъ ево, и становится на колѣн)
Всѣ слабости мои открылись предъ тобой,
Изнемогаетъ духъ, темнѣетъ разумъ моЯ не могу сихъ думъ толь горестныхъ терпѣти,
И не могу при нихъ спокойно умеретИ смерть твоя и жизнь мученье мнѣ сулитъ,
Воображеніе ужасно мя разитКогда ты о себѣ уже не сожалѣешъ;
Какую обо мнѣ ты мысль теперь имѣешъ?
Иль хочешъ взоръ закрыть, о мнѣ не вспомянувъ,
И духъ свой испустить, о мнѣ не воздохнувъ?
Но мня, что памяти и вздоховъ я достойна,
Вообрази себѣ, какъ буду безпокойна!
Сего ли для ты жизнь нещастныя продлилъ,
Чтобъ ты свирѣпяе мя съ нею разлучилъ,
Чтобъ я лютѣйшее терзаніе вкусила,
И очи, ахъ! въ тоскѣ несносной затворила?
Какое бѣдство я странѣ сей приключю!
Всѣ радости въ тебѣ народны помрачНикто уже меня безъ злобы не вспомянетъ,
Коль изъ любви моей толь вредный громъ здѣсь грянетКогда надъ серцемъ я твоимъ имѣю власть;
Яви любезный Князь, яви мнѣ ону страсть!
Иль на Полонія желѣзомъ изощреннымъ,
Дай прежде смерть вкусить тобою чувствамъ плѣннымъ!
Отмщай! но прежде ты любовь мою забудь,
И проколи сперьва Офеліину грудь!
ГАМЛЕТВладычествуй любовь, когда твоя днесь сила,
И разсужденіе и духъ мой покорила!
Востань Офелія! ты власть свою нашла!
Отри свои глаза! напасть твоя прешлОФЕЛІЯ воставПреобращайся плачъ ты въ радости и смѣхи!
Мой Князь меня вознесъ на самый верьхъ утехНе привидѣніель, не сонъ ли мнѣ сіе?
И подлинноль прешло все бѣдствіе мое?
Прешло — — — и прервались тѣ тяжкія оковы,
Что были разлучитъ съ душой меня готовВъ веселіи тебѣ и щедрымъ небесамъ,
Дражайшій Князь! какой я мздою то воздамъ?
По утишеніижъ моихъ напастей многихъ,
Скажи мнѣ, какъ скончалъ ты дни временъ толь строгихъ,
И какъ ты удержалъ своихъ судбину бѣдъ?
Ужъ вѣсть была, что, ахъ! тебя на свѣтѣ нѣтКакое щастіе тебя въ немъ удержало?
ГАМЛЕТВсе здѣшне жительство на помощъ мнѣ предстало,
Уже едва не весь извѣстенъ городъ былъ,
Какъ мой отецъ, ихъ Царь, животъ свой погубилъ,
Которыя о томъ и знали и не знали,
Единодушно всѣ на тронъ меня желалНо Клавдій знать уже меня подозрѣвалъ;
Полоній пятьдесятъ разбойниковъ избралъ:
Я именемъ другимъ назвать ихъ не умѣю,
Чтобъ имъ меня убить и съ матерью моею,
Прибыткомъ алчущихъ удобно ослѣпитЖестокія серца легко ко злу склонитСпасая мать свою, доколь поверту злобу,
Я ввелъ ея во храмъ къ родительскому гробу,
Ей тамо камень сей слезами омывать,
И силу вышнюю на помощь призывать,
Во ожиданіи, въ надеждѣ сей, доколь
Не будетъ сына зрѣть сѣдяща на престолѣ,
И какъ я отъ нея пошелъ сюды назадъ,
И прикоснулся лишъ святыхъ порогу вратъ:
Разбойники ко мнѣ съ стремленіемъ бѣжали,
Ихъ острыя мечи какъ молніи сверкали,
Но лишъ съ Армансомъ мы оружье извлекли,
Они покинувъ насъ, во всѣ страны текли:
Знать имъ возмнилося, что насъ во храмѣ много:
Увидяжъ только двухъ, опять напали строгПротивъ нападковъ ихъ мы стали во вратахъ,
И защищалися пренебрегая страхБоязнь въ случаяхъ сихъ уже не помогаетъ;
Лишъ только помощи послѣднія лишаетМы нѣку часть изъ нихъ повергли предъ собоИ началъ слышиться во градѣ голосъ мой,
Чтобъ помощъ дали намъ къ спасенію Гертруды,
И что я гибну самъ: народъ бѣжалъ отвсюдНамѣренье свое по нуждѣ премѣня,
Разсыпалися всѣ злодѣи отъ меня;
Но множествомъ мечей всѣ пораженны стали,
Одни изранены, другія мертвы палИ какъ пришелъ всему желанный граду часъ,
Различный слышался о мнѣ въ народѣ гласъ:
Кто близко былъ меня, тотъ радостію таялъ;
А кто меня не зрѣлъ, тотъ мертва быти чаялъ:
И тако въ далекѣ былъ страшный слышенъ стонА я въ домъ Царскій шелъ со тьмою оборонРазбойники мнѣ все злодѣйство разсказали,
Которыя въ крови межъ мертвыхъ умиралЯ душу яростью наполнену имѣлъ,
И съ нетерпѣніемъ, во многолюдствѣ шелъ,
Явить мучителямъ, достойну имъ судьбину,
И что владыки ихъ исполнить должно силТиранъ по лѣствицѣ въ низъ замка низходилъ,
И въ лицемѣріи, увы! мой Князь! вопилъ;
Но усмотрѣвъ въ рукѣ моей желѣзо наго,
Не къ радости позналъ быть Гамлета живаго,
И обратясъ въ свои чертоги утекалъ,
Гдѣ суетно себѣ убѣжища искалъ,
Отъ страха смертнаго во всѣ углы метался,
И палъ подъ симъ мечемъ; токъ крови проливалсО возвращеніи во храмъ молясь моемъ,
Гертруда предстоитъ еще предъ олтаремГражданство, воинство, мя съ нею ожидаютъ,
И съ скипетромъ въ рукахъ узрѣть меня желаютПойдемъ, Офелія, пойдемъ не медля къ нимъ,
И съ ними небесамъ молитвы воздадимЯВЛЕНІЕ ПОСЛѢДНЕТѢ ЖЕ и ВОИНВОИНПолоній, государь, подъ стражею скончалсОФЕЛІАхъ!
ГАМЛЕТЗнать, что казни онъ достойной убоялся,
И убоявшися себѣ убійцомъ сталСкажи мнѣ, какъ онъ жизнь мучительску скончалъ?
ВОИНПо приведеніи ево подъ стражу нами,
Онъ грозными на насъ металъ свой взоръ глазами,
И въ изступленіи предъ нами походивъ,
Сказалъ: когда вашъ Князь уже остался живъ,
Напрасно дочь моя тамъ проситъ и стонаетПрошеніемъ вину свою усугубляетъ;
Я не хочу отъ нихъ щедроты никакой,
И ихъ владѣтельми не ставлю надъ собой,
Скажите имъ, что я о томъ лишъ сожалѣю,
Что больше погубить ихъ силы не имѣю,
По сихъ словахъ тотчасъ онъ ножъ въ себя вонзилъ,
Скрежещущъ палъ, и духъ во злобѣ изпустилОФЕЛІЯ все исполнила, что дщери надлежало:
Ты само небо днесь Полонья покарало!
Ты, Боже мой! ему былъ долготерпѣливъ!
Я чту судьбы твои! твой гнѣвъ есть справедливъ!
Ступай мой Князь во храмъ, яви себя въ народѣ,
А я пойду отдать послѣдній долгъ природ


a ticho na ten svátek ve Florenci...


Quel Constantin di cui doler si debbe
la bella Italia fin che giri il cielo
Constantin poi ch el Tevero glincrebbe
portò in Byzantio il pretioso velo
com io v hò detto indi Melissa l hebbe
d oro le chorde havea, d avorio il stelo
tutto trappunto era a figure belle
piu che mai con pennel facesse Apelle


Er rafft sich auf durch Wald und Feld,
Und flieht lautheulend Weh und Ach;
Doch durch die ganze weite Welt
Rauscht bellend ihm die Hölle nach,
Bei Tag tief durch der Erde Klüfte,
Um Mitternacht hoch durch die Lüfte.


»Himmlischer Knabe, was stehest Du hier, die verglimmende Fackel
Nieder zur Erde gesenkt, aber die andere flammt
Dir auf Deiner ambrosischen Schulter im Lichte so herrlich!
Schöneren Purpurglanz sah ja mein Auge nie!
Bist Du Amor?« »Ich bin's! doch unter dieser Umhüllung,
Ob ich gleich Amor bin, heiß' ich den Sterblichen Tod.
Unter allen Genien sahn die gütigen Götter
Keinen, der sanft wie ich löse das menschliche Herz;
Und sie tauchten die Pfeile, womit ich die Armen erlöse,
Ihnen ein bitter Geschoß, selbst in den Becher der Lust.
Dann geleit' ich im lieblichen Kuß die scheidende Seele
Auf zum wahren Genuß bräutlicher Freuden hinauf.«
»Aber wo ist Dein Bogen und Pfeil?« »Dem tapferen Weisen,
Der sich selber den Geist längst von der Hülle getrennt,
Brauch' ich keiner Pfeile. Ich lösche die glänzende Fackel
Sanft ihm aus; da erglimmt eilig vom purpurnen Licht
Diese andre. Des Schlafes Bruder, gieß' ich ihm Schlummer
Um den ruhigen Blick, bis er dort oben erwacht.«
»Und wer ist der Weise, dem Du die Fackel der Erde
Hier gelöschet, und dem jetzo die schönere flammt?«
»Der ist's, dem Athene, wie dort dem tapfern Tydides,
Selber schärfte den Blick, daß er die Götter ersah.
Mich erkannte Lessing an meiner sinkenden Fackel,
Und bald zündet' ich ihm glänzend die andere an.«


Doch kaum der Reif das Thal verläßt,
Da rufet wiederum
Maiglöckchen zu dem Frühlingsfest
Und läutet bim bam bum.


— Signor, convien che d'alto al mio sermone
principio dia, per sodisfarvi in tutto.
Il gran Mambrin ch'a l'Asia legge impone,
or sospinto d'Amor s'è qui condutto,
e seco ha mille legni e di persone
stuol grosso e forte ad ogni pugna instrutto,
per far poi di Clarice intero acquisto,
ch'acceso n'è, né 'l volto ancor n'ha visto.


Si no llorara a mi amante
Perdiendo color y esencia,
No fuera mi amor bastante;
Yo lo siento más constante,
Con el rigor de la ausencia.
 Tres auroras han nacido
Desde que le lloro ausente.
Yo no sé lo que he sufrido...
La palidez de mi frente
Podrá decir si le olvido.


Pozdvihá Magdalena k němu tvář,
paprsek lásky z ní s vzhůru vine,
bez konce něha tam se zachvívá,
krása i blahost z oka se jí line. –


Zjev božský Svobody kdy člověk zhlédne?
Všem tyranům až rakev zrobí Čas
a družná láska na jich stolec sedne. –


Er hatte eine kleine Maus
Im Kerker zahm erzogen,
Die gieng da freundlich ein und aus,
Und war ihm gar gewogen.


Jak mnohý boj však pod hladinou moře
ve lidských ňadrech jizvy těžké oře!
Jak mnohdy tu pod slunce jasnou tváří
se hladký úskok s přímou pravdou sváří
a srdce ušlechtilé sklání v hoře!
Dáť mnohdy světa lesk za pravdu lháři.


S megy, hogy legelső vétkeit
Az isten megbocsássa.
Oh, verje mellét mindenik,
Mert ő is veri máma.


Odešla garda. Roháč zůstal pouze,
by s Ravikovským pánům tovaryšil.


Duch slovanský ještě žije,
slova ta vás neklamou,
stará klepna „Bohemie“
pomáhala reklamou.
Přišli z blízka, přišli z dáli,
výstavu si každý chválí,
jen kdo šmok je, slep a hluch,
ani z dálky nepřičuch –
jejé! jejé! jejé!


Spi, synáčku, spi,
zavři očka svy –
abys mohl měkce spáti,
matka musí práce dbáti –
spi, synáčku, spi!


Wo mir am nahen Teiche,
Durch Lauben von Jasmin
Und rother Trauben Sträuche,
Die Abendsonne schien. –


Nächtlich in dem stillen Grunde,
Wenn das Abendrot versank,
Um das Waldschloß in die Runde
Ging ein lieblicher Gesang.


Však dost juž povídal jsem o svém reku,
Jej znáte – jak říkáme – na míli;
Pročež teď musím ke čtenářům z vděku,
Že se tak dlouho se mnou bavili,
O jiném začíť z našeho též věku.
Že Döbler-em však nejsem v čarování,
Bych uměním Vás bavil, milí páni,
Kdybych Vám předved’ z čarných krajů reka,
Jemužto vlastí Peking aneb Mekka:
Tu říci musím i Vám, drahé dámy,
Že Jaroslav se zrodil mezi námi.


Ma con frodi di giel le vie più franche
fermano i passi a lusingar rapine.
Mal sicura Innocenza! hai per confine
sempre nera la tomba, a l'orme bianche.


Все как раньше: в окна столовой
Бьется мелкий метельный снег,
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человеЯ опросила: «Чего ты хочешь?»
Он сказал: «Быть с тобой в аду»Я смеялась: «Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду»Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
«Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты»И глаза, глядевшие тускло,
Не сводил с моего кольцНи один не двинулся мускул
Просветленно-злого лицО, я знаю: его отрада —
Напряженно и страстно знать,
Что ему ничего не надо,
Что мне не в чем ему отказат


Una rosa y un jazmín
Lloraban de esta manera:
—¡Quién cual jazmín blanca fuera!—
—¡Quién cual la rosa carmín!—
Oyó el mono de un pintor
Tal quejumbre, y no sé cómo,
Untando mercurio y plomo
Trocó de ambas el color.
Vino el sol, que aunque no diestro
Como el mono en la arte mímica.
Es en pintura y en química
Insuperable maestro;
Y observando aquellas máscaras
Las miró con cierta risa,
Que las fue dejando aprisa
Arrugadas como cáscaras.
Mucho rieron de aquel chasco
Las demás juiciosas flores;
Los galantes ruiseñores
Evitábanlas, de asco.
Y aunque al fin escarmentadas
Lo advirtieron las babiecas,
Ya era tarde, estaban secas,
Y eran tumbas blanqueadas.
Flor que cambia su color
Sólo a sí misma se engaña;
Y ¡ay! si el color tanto daña,
El ridículo es peor.
La ley de Dios es celosa;
Y aire, luz, agua, ejercicio
Son los pintores de oficio
De la dama y de la rosa.


No envidiéis mi alegría, mi salud ni mi canto;
no envidiéis lo que sueño, ni envidiéis lo que digo.
pues todo eso no vale ni una gota de llanto.
Pero envidiadme todos la amistad de este amigo...
Ah, sí, envidiad la gloria de esta firme confianza,
cuyo sentir profundo ni en mal ni en bien se altera,
porque yo siento mío lo que tu mano alcanza
y en él es permanente mi dicha pasajera.
Envidiadme este amigo que no envidia mi goce,
compartiendo igualmente mi entusiasmo y hastío.
Nada puede importarle si nadie lo conoce,
porque mi canto es suyo si su silencio es mío.
Envidiadme este amigo que me mira de frente,
que es alegre en mi triunfo y es triste en mi fracaso,
porque en él es espiga lo que en mí fue simiente,
y yo duermo en su lecho pero él bebe en mi vaso.
No importa si estoy solo, pues siempre está conmigo,
y mis propias arrugas lo van haciendo viejo.
Ah, sí, envidiadme todos la amistad de este amigo
       que refleja mi espejo.


Oh ! Qu'il fut ardent,
Hélas ! Moi pendant
Et son bruit d'enfer,
J'essayais un air


Fürödj, fürödj,
Így szólt a Szellem,
A végtelenben!
Dicső a cél.
Teremtve, hatva
Az Eszmenapba
Repülni kéj!


畴昔持心欲见贤
肯容闾巷快争先
岂知咫尺隔千里
空诵白云长在天


E szívet. - Érzem gerjedező tüzét;
Égig, s szokatlan lánggal emelkedik.
Látom, hazám! látom halálos
Ködbe borult szomorú vidékid.


Was man von galanten Kindern,
Mit vergälltem Munde spricht,
Kan die Sehnsucht nicht verhindern,
Die der Werth ins Auge sticht,
Daß sie dir bey stiller Ruh
Ein geheimes Opfer thu.


Par leurs regards, par leurs sourires équivoques,
La pourpre sombre et l’or terne des vieilles loques
Revêtent, sur leur corps, des splendeurs équivoques.


Óh, én bolond eszem, ki ezt cselekeszem
hamis gyanúságommal,
Kiért méltó volnék, hogy halált kóstolnék,
ezt mívelvén nagy jómmal,
Már mint leljem kedvét, ha éltig csak rám vét
keserves siralommal?


Drum steht mein Auge stets nach dir
Und trägt dir mein Begehren für.
Ach laß doch, wie du pflegst zu tun,
Dein Aug auf meinen Augen ruhn.


Rybecál šel professory zlobit,
Jejich hroznou učenost rozdrobit,
A študentům zostřít tupý zrak.
Pravil: Vysmrkejte se mi hoši,
Vroucně se pokořte světlonoši!
Školu hned naplnil černý mrak.
Když poznovu pan professor prášil,
Tajný žákův úsměch jej postrašil,
Denně, denně horší měl rozpak.


Tulpen blühen und Narzissen/
Tellus stikkt ihr Hochzeits-Kissen.
Kleine blaue Veilgens drin
machen/ daß ich frölig bin.


Kam jdeš, se dětsky za tebou hned točí,
však silna je, že svět jí věčně nezotročí!


Durch die Nacht, durch die mondlos finst're Nacht
Vom Fenster baumelt die Leiter,
Durch die finstere Nacht, da schreiten sacht
Zwei Rosse und ein Reiter.


Kalt verwendet er den Blick,
Giebt kein Lächeln mir zurück!
Der mir sonst so freundlich lachte,
Mich an Glück zum Engel machte,
Kalt verwendet er den Blick!


Beyzeit das öhl einkauffet/
Die Lampen fertig macht/
Hernach umb sonst ihr lauffet/
Drumb nehmt die stund in acht/
Denn wenn die zeit verflossen
So kommt ihr viel zu späth/
Daraußen bleibt verschlossen/
Der nicht bey zeit eingeht.


清川曲岸进迟迟
采得菊花三两枝
撚弄秋香斜日下
有怀江国去年时


Estos de mi intención serán indicios,
tú, si de ella y de mi te persuades,
recibirás humildes sacrificios.


Ja, wenn ich etwa nicht mit dir zufrieden wäre
und schmähte deinen Rat, so ließ ichs billich sein,
daß du mir legtest auf so eine harte Pein,
für der ich lieber tot, als krank zu sein begehre.


Gesund und Müssigang, so viel man täglich schaut,
Wohnt und verträgt sich nie gar gern in einer Haut.


Wie manches mahl hab' ich gewacht
Durch alle Stunden in der Nacht
Mit Mond und Sternen vmb die Wette,
Vnd schlieff ich denn noch einmahl ein,
So war mein Pfül ein harter Stein,
Der Wolcken Kleid mein Ober-Bette.


Ba víc, on spatřil očí temných záři,
vyklenutého čela uzřel jas,
a černý vlas, jenž jako břečtan bujný
po bílém šatě splýval nádherně;
a dál pak ňadro zřel, jež nápěvem se dulo,
jak labutí dvé jezerem by plulo.


Vše, vše je pryč, co bylo; vše je jino,
je neustálý divý času let
a věčné jest, co nikým nestvoříno,
jen božstva: Sebek, Peršt a Nef a Net.
Vše Amun jenom na chvíli zde hostí,
jen on je od věčnosti do věčnosti
a zjevuje se v podobě vždy jiné,
co mimo něj, vše hyne, hyne, hyne!