Aunque intente con vanas ilusiones
aliviar este peso el desvarío;
que por estar dorado el hierro impío,
no siento menos graves las prisiones


Laß bilden die Gewalten!
Was davon himmlisch war,
Kann nimmermehr veralten,
Wird in der Brust gestalten
Sich manches stille Jahr.


Die Englein im Himmel,
Sie singen ein Lied,
Nur Rafaels Köpfchen
Ruft zornig erglüht:


Kočičky zas raší,
v houštině tik’ pták,
vše jest velké, krasší,
líbeznější tak;
velké odpuštění
zem na Eden mění,
vzhůru do oblak!


Da droben auf jenem Berge,
Da steht ein feines Schloß,
Da wohnen drei schöne Fräulein,
Von denen ich Liebe genoß.


V tom blahu, které cítil jsem,
tak nezažitě vášnivém,
já seznal, že je fantomem –


A vzduch tak plný vůně opojivé,
jen pták na větvi zpívá v ticho snivé.


Or l'uscio aprite de l'eterno pianto,
occhi miei lassi al vostro mal sì pronti,
tal che, conversi in duo vivaci fonti,
dolor vi sproni a pianger d'ogni canto.


Pak přichází už jenom stará dáma
se stopou krásy v tváři, dlí tu v snách,
a já se chvěji blahem – tys to sama.


Z krajů, v kterých lásky zmizly práva,
Beř se k pouštěm oněch divochů,
Kde víc srdce řídí, nežli hlava.


Vše tlumí dech; to severák kdy letí.
„Jak bude as, kdo v zimě skryje nás?“
Tím steskem haluz každá zdá se zněti.
Je smutný, chladný i ten slunce jas.


فارَقتَ ربعَ بني الحدَّادِ مُنتقِلاً
عَنهُمْ إلى جنَّةٍ أبقَتْ لهم جَسَدكْ
فقيلَ قِفْ وَسْطَ دارٍ أرَّخوكَ بها
وانظُرْ بعينكَ يا توما ومُدَّ يَدَكْ


A to proto, aby kníže znalo,
Že se panovnických stoliček
Právo vládcům z rukou lidu dalo.


Všechny záhady tak naivně prosté,
sloučiti cit s umem kamenitým,
v srdci jeho ztvrdlém soucit roste
s malým, potlačeným, bědným, zbitým.


Nimm, o Freundin, dieser Perlen,
Dieser Silbertropfen Band!
Denn die Göttin stiller Anmuth
Hat Dir selbst sie zuerkannt.


Hier freu ich mich die Stadt mit zu bestürmen,
Und bin vergnügt, wenn ich nach ihren Thürmen/
Die Kugel richten soll.
Die Mauren, Schlösser und Paläste
Sind vor den donrenden Carthaunen nicht zu feste.
Dort thue ich zur rechten Hand
Den Feinden starken Widerstand.
Mein Stahl soll bald durch ihre Schwerder dringen,
Mit Freuden höre ich die scharfen Sebel klingen,
Ich scheue weder Schläge, Hieb noch Blut,
Ich bin beym Flug der Kugeln wohlgemuth.
Ich fürchte wahrlich auch
Mich im geringsten nicht vor Pulver und vor Rauch.
Kurz, ich will mir bey Kugeln und bey Fahnen,
Bey Waffen, Panzer, Spieß und Degen,
Den Weg zum Ehren-Tempel bahnen;
Und ist mein Arm den Feinden überlegen;
Ja, kan ich meine Hand, dem Degen und Chamaschen
Mit meiner Feinde Blute waschen;
So wird man mich ins Held-Register schreiben,
Ich werde stets im Angedenken bleiben.
Und solt die Wahlstat auch die Seele von mir nehmen,
So werd ich warlich mich des Bettes gar nicht schämen.


Boldogtalan voltam
Teljes életemben;
Csak az vigasztal, hogy
Meg nem érdemeltem.


Ó Věčný! V té chvíli, když ruce mé bez vlády klesly, zesláblé láskou,
vlastní svůj život viděl jsem, změněný neznámým světlem:
bledé jiskření barev, jež prýštělo z ledových květů mých oken,
roztálo smyté tvým ohnivým dechem, a v nádheře zahrad tvých zrakem jsem šílel.
A přece, můj Otče! kde jsem už slyšel hlas tvého ticha, že je mi tak známý?
Kde jsem už viděl krásu tvých krajin, že poznávám chuť jejich vůně?
A žár tvého zraku, jenž duši mou uspal a probudil k tomuto snění?
Na rtech mých pálí sladkost tvých hroznů a polibky bratrských duší.
Slavnost tvých zvonů padá mi do snů a dává mi sníti o hudbě,
a znamení jitřní tvých poslů v sen můj se odráží tušením smrti.
Sladká tvá vzpomínka zbyla mi v duši jak vonná tma po uhaslém světle
a teplem táhne mi krví, jak ruka milovaná by držela ruku mou v noci, když dřímu,
a vroucností dlouhého stisknutí dala mi sníti o lásce.
Půlnoc tvé mystické luny vábí mou píseň, by ve snění bloudila v nebezpečenstvích,
a jako z kamenů svítících v noci tajemstvím denních tvých světel dýchá mi krása,
a oněmlá láskou hovoří duše má hlasem, jejž mívala druhdy.


Ta zmije rostla, rostla v její hlavě,
myšlének všech tam zamotala spleť
a otrávila všecky. Namáhavě
si mladá žena vzpomínala teď
na celý život svůj – a v pusté vřavě
zmatených pojmů darmo odpověď
hledala na to, co s ní dál se stane,
až ráno zítra k nové bídě vstane.


Anteayer nos casamos; hoy querría,
doña Pérez, saber ciertas verdades:
decidme, ¿cuánto número de edades
enfunda el matrimonio en sólo un día?


Schau was ich für Oepffel trage/
die ich jüngsthin selbst gepfropft/
selbsten wider abgeropft/
Da die Sonn trat auf die Wage/
Oepfel die kein Wurm zernagt/
Oepfel die kein Nord geplagt.


Er ward in einem Feuer verbrannt,
Daß weiß noch mancher Mann,
Darin da nahm sein Leben ein End,
Gott sehe sein Marter an,
Gott geh der Seel die ew'ge Ruh,
Darum ist das mein treuer Rath,
Daß niemand Unrecht thu.


Vám hesla zdar!
Volnosti zdar!
Rovnosti zdar!
Zdar bratrství!


Hloupý zprávec náš není,
Ani chvílku bez klení
Nechce snášeti dření.


Und Jahr um Jahr flog wie ein schwarzer Rab' über den Fluß,
Der dem Wasser nur schnell sein dunkles Spiegelbild gab;
Und alle die Jahre wollten, Geliebteste, nur deinen Kuß.


V svobodu hvězd a zlato spěj,
s Musami v šíleném letu
po lesích Parnassu dej se v rej,
věnčena, hrda zjev se světu,
utíkej, země má, utíkej!


قالَتِ الأَشغالُ لمّا
أَفَلَت أنوارُ فَخري
هَنِّئوني هَنِّئوني
جاءَ مَن يَعرِفُ سِرّي


Sarò qual più vorrai scudiero o scudo:
non fia ch'in tua difesa io mi risparmi.
Per questo sen, per questo collo ignudo,
pria che giungano a te, passeran l'armi.
Barbaro forse non sarà sì crudo
che ti voglia ferir, per non piagarmi,
condonando il piacer de la vendetta
a questa, qual si sia, beltà negletta.


Sie näht, sie sitzt, sie wirkt mit Fleiß,
Macht Decken nach der Künstler Weis,
Hält sich selbst sauber; weiße Seid
Und Purpur ist ihr schönes Kleid.


Namístě lásky však se člověk vášní opil...
Ke hvězdám vzlétnout směl té lásky perutěmi, –
byl sražen do prachu svou vášní, padnul k zemi,
ni síly nemaje, jíž znovu by se vzchopil.


Il degiun, le vigilie, i rotti panni,
gli occhi già scemi e il livido colore
indizio sono assai de i longhi affanni.


满塞旌旗镇上游
各分天子一方忧
无因得见哥舒翰
可惜西山十八州


Доволен я на дне моей души,
Чуждаясь мысли дерзкой и преступной;
Пусть как звезда ты светишь мне в тиши,
Чиста, свята красою неприступно


Está tan escondida
bajo el follaje,
guarda tanto sus aguas
entre el ramaje,
que cuando por el valle
va murmurando
toda clase de hierbas
va salpicando.
Unas veces sonríe
dulce y sonora,
y otras veces parece
que gime y llora,
y siempre de sus aguas
el dulce juego
arrullando, produce
grato sosiego.
Allí pasan las horas
en dulce calma,
allí meditar puede
tranquila el alma,
y todo son consuelos
para el que llora
al pie de aquella fuente
fresca y sonora.
¡Todo es allí sosiego,
calma, tristeza!
Las auras, que suspiran
en la maleza...
Los pájaros, que cantan
en la espesura...
El agua, que en el valle
corre y murmura...
Los arrullos del viento,
gratos y mansos...
Los juncos que vegetan,
en los remansos...
Los claros resplandores
del sol naciente,
que asoma entre vapores
por el Oriente...
Las tórtolas que arrullan
con armonía,
convidando a una dulce
melancolía...
¡Todo, en fin, allí aleja
presentimientos,
trayendo a la memoria
mil pensamientos,
y adormeciendo el alma
con impresiones
que convidan a dulces
meditaciones!...
Tal es Fuente Vaquera,
la hermosa fuente
que murmura en el valle
tan sonriente,
que en su margen tranquila
cantan amores
tórtolas, colorines
y ruiseñores.
Una hermosa mañana
de junio ardiente
salió el sol como nunca
de refulgente,
y pájaros y flores
con alegría
la bienvenida daban
al nuevo día.
Elevábase el astro
con gran sosiego,
esparciendo sus rayos
de luz de fuego
sobre el fresco rocío
de la mañana,
que formaba en los valles
mantos de grana.
Sacuden las ovejas
sus cencerrillos,
y en el prado retozan
los corderillos,
que del rústico valle
sobre la hierba
forman jugueteando
linda caterva.
Al cielo sube el humo
de los hogares,
los gallos ya despiertan
con sus cantares,
y sacude la hermosa
Naturaleza
el tranquilo letargo
de su pereza.
   *  *  *
Dejé el mullido lecho
con alegría,
cuando apenas rayaba
la luz del día;
carguéme diligente
con la escopeta,
y como siempre ha sido
medio poeta,
al nacer del gran Febo
la luz primera,
ya estaba yo en la hermosa
Fuente Vaquera...
Fuente en cuyas orillas
cantan amores
tórtolas, colorines
y ruiseñores.
Ocultéme en la margen
con el follaje,
y viendo las delicias
de aquel paisaje,
esperé silencioso
bajo la fronda,
viendo correr las aguas
onda tras onda...
   *  *  *
Siguió el sol elevándose
resplandeciente,
y era ya tan molesta
su luz ardiente,
que, a medida que el astro
más se elevaba,
todo se iba durmiendo,
todo callaba.
Se inclinan en su tallo
todas las flores,
rendidas por los rayos
abrasadores,
y las aves se esconden
en las encinas
que a la tranquila fuente
crecen vecinas.
Sólo se escucha a veces,
del fresco viento,
las ráfagas que lanza,
sonoro y lento...
El agua, que su curso
nunca suspende...
El rumor de una hoja...
que se desprende...
El pïar apagado
de alguna alondra,
que entre las verdes matas
busca una sombra...,
y los ecos lejanos
de los zumbidos
de insectos, que en los aires
vagan perdidos...
Lejos de la apacible
Fuente Vaquera,
que corre por el valle
tan placentera,
existe un solitario
y oscuro monte,
que encierra los confines
del horizonte.
Al compás de las auras,
lenta se inclina
altiva, corpulenta
y añosa encina,
y entre sus verdes ramas
aprisionado
tiene una tortolilla
su nido amado.
En él está arrullando,
dulce y sonora,
a los amantes hijos
a quien adora,
gozando en su coloquio
de las delicias
que sus hijos le endulzan
con sus caricias.
El calor la atormenta,
la sed la abrasa,
y dejando con pena
su pobre casa,
les dio con un arrullo
la despedida
a los hijos queridos
que eran su vida;
batió sus puras alas
tendió su vuelo
cruzó por los espacios
del ancho cielo,
y pensando en sus hijos,
se fue ligera
a beber a la clara
Fuente Vaquera.
¡Ay! ¡Dónde irá esa madre
tierna y sencilla!...
¡Dónde irá tan ligera
la tortolilla,
mirando a todas partes,
amedrentada,
al verse sola y lejos
de su morada!...
¿Por qué deja sus hijos
abandonados,
y ella, cruzando espacios
tan dilatados,
va surcando los aires
rápidamente
a beber en las aguas
de aquella fuente?...
¡Pobre madre, si, ansiosa,
vuelve a su nido
y sus amantes hijos
ya se han perdido!...
¡Pobres hijos, si, a causa
de abandonarlos,
no volviera su madre
nunca a arrullarlos!...
Por el verde follaje
casi cubierto,
yo, casi más que un vivo,
parezco un muerto,
y mudo y silencioso
presto mi oído
al eco que produce
cualquiera ruido.
Al columpiar las hojas
el viento blando,
pájaros me parecen
que van volando,
y con mi diestra mano
nerviosa, inquieta,
alzo la curva llave
de la escopeta.
Sobre la verde copa
de vieja encina,
que cubre aquella fuente
tan cristalina,
una tórtola hermosa
paró su vuelo,
mirando la corriente
del arroyuelo.
Lanza su blando pecho
tiernos arrullos,
que no imita la fuente
con sus murmullos,
y a los lados humilde
mira asustada,
débil, inquieta, esquiva
y amedrentada.
Tendió después su vuelo
pausadamente,
y al llegar a la orilla
de la corriente,
sobre la verde alfombra
lenta se posa,
débil y acobardada,
triste y medrosa.
Dirige luego el paso
tímidamente
hasta tocar la margen
de la corriente,
donde, el agua fingiendo
cuadros de plata,
le recoge su imagen
y la retrata.
Yo, silencioso, en tanto
que la espiaba,
mi artística escopeta
ya preparaba,
y ocasión esperando,
cual diestro espía,
afiné cuanto quise
la puntería.
Disparé... ¡Sonó el tiro
ronco, tremendo!...
El arroyuelo manso
siguió corriendo.
El viento entre las hojas
siguió sonando
con un eco apacible,
sonoro y blando...
¡Y vi la tortolilla,
que ya sufría
las tristes convulsiones
de la agonía!...
Cogí tan apreciado
tierno despojo;
su hermoso pecho estaba
de sangre rojo,
rojas las aguas puras
del arroyuelo,
que corrían llorando
con triste duelo,
y mis ardientes manos
también manchadas
de sangre, enrojecidas
y salpicadas.
Con ellas oprimía
su pecho blando:
sus latidos se iban
amortiguando,
y cerraba sus ojos
pausadamente,
su cabeza inclinando
lánguidamente...
Yo vi en sus turbios ojos
el sentimiento
y las fieras angustias
de su tormento,
porque del nido lejos
agonizaba
y a sus pobres hijuelos
solos dejaba.
Conocí en sus miradas
bien claramente
esa inquieta agonía
del inocente,
que sufre los rigores
de su destino
muriendo por las manos
de un asesino.
Aquella pobre madre
casi expirante
era la madre tierna,
la madre amante,
que a sus hijos no pudo
darles en vida
una lágrima dulce
de despedida.
Y aquella tierna madre,
cuando sufría
la convulsión postrera
de la agonía,
me dijo con sus ojos
casi nublados
que dejaba dos hijos
abandonados.
Yo comprendí lo injusto
de aquella muerte;
mas la víctima estaba
fría e inerte...
y una lágrima amarga
por mi mejilla
rodó, cuando vi muerta
la tortolilla.
Desde entonces no quiero
que un inocente
de alguna injusta muerte
se me lamente,
y diga con sus ojos
casi nublados
que deja sus hijuelos
abandonados.
Y en vez de estar cazando
la tarde entera
junto a la cristalina
Fuente Vaquera,
voy a ver cómo en ella
cantan amores
tórtolas, colorines
y ruiseñores,
y cómo de aquel monte
sobre las lomas
arrullan solitarias
blancas palomas.


Jungfern, wann deß Liebsten Mund
Sich zu eurem Munde schicket,
Haltet still! es ist der Grund,
Drauff die Lieb ihr Siegel drücket.


De "Pai nosso que estai" até "mas livra-nos das
vestes", idem, (Missa de Putatoribus - Missa dos
Bebedores  - chamada também de Missa Glutonis  - Missa
do Glutão), o ci 4
"Tanto gentile e tanto onesta par" até "e li occhi
no lardiscon de guardare" - Quadra primeira do Soneto XV
da "Vita Nuova" Dante, um século depois dos goliardos,
obra publicada em Florença em l292, que inaugura o Renasciment
Tradução de Jorge Wanderley In "Vida Nova - Os Poemas",
Livraria Tauros; Livraria Timbre editores - 198 61:


When  DESCRIPTION, Fancy's fairy child,
Wild without art, and yet with pleasure wild,
Waking with Nature at the morning hour
To the lark's call, walks o'er the op'ning flow'r
Which largely drank all night of heav'n's fresh dew,
And, like a Mountain Nymph of Dian's crew,
So lightly walks, she not one mark imprints,
Nor brushes off the dews, nor soils the tints;
When thus DESCRIPTION sports, e'en at the time
That Drums should beat, and Cannons roar in rime,
Critics can live on such a fault as that
From one month to the other, and grow fat.


Děd v mlze zmizel zas. Leč slova jak hlas zvonu
se třásla v jizbě dál, a v denní práce shonu
šla neznavena dál a po dnešní až den
a v bdění zněla mu a v krátký noční sen.


Der alt pfaff sprach: »mein sun, ich klag,
das ich es ietzunt nit vermag;
der freuden, darvon du so süß tust sagen,
Darzu ich hab so wol getügt
und hab es auch so wol gemügt,
voraus ertlich in meinen jungen tagen.
Was beichstu an dem ding zu letze,
darmit die welt man meren sol,
die leien und auch darzu die geweichten.
kein buß ich dir auch darfür setze,
wan das ding büßt sich selber wol.«
west ich den pfaffen, ich wolt im auch beichten.


Immer sich gelaßen weisen
Trift nur bey der Großmuth ein,
Und des Himmels Schicksahl preisen,
Es mag noch so seltsam seyn,
Sind zwey solche Wundersachen,
Die uns alles leidlich machen.


La mar es un cuesta horizontal sin fondo,
un torbellino vertical de alfombras deslizantes.
Se enreda el aire en las crines de sus hirsutas olas
y brama y desata al viento sus pezuñas elevadas.
La mar no tiene ojos, solo iris,
azules, verdes, sonrosados, grises,
marrones, negros, amarillos, rojos,
sutiles tornasoles desatados de collares
prendidos en cinturones de huracanes.
La mar está ciega y no tiene manos,
tan solo un golpe que se esparce inmenso
en profundas oquedades blandas
y sube y baja sin saber a dónde
y surge y eleva su temblor de yagas.
Un gran clamor se extiende hacia las nubes
y gritos de un furor incontenible.
Una ira irrespetuosa contra el cielo
que escupe feroz las olas hacia el viento.
La mar me tiene a mí junto a la orilla
y siente respetuosa mis miradas
por horizontes desgarrados
en rutas olvidadas y lejanas.
Cuando sus ojos sin pestañas se abren
y me lanza fijamente la mirada,
la mar sonríe un vendaval de luces
entre vaivenes de sutiles algas.
La mar me tiene a mí junto a la orilla
y siente, respetuosa mis miradas.


曈昽晓日上帘旌
又听林鸠逐妇声
可笑天公无定向
只随汝辈作阴晴


龟雒俨如故
玉灵诚有知
归舻带江海
澡濯我清伊


Nic nevím jistě – jenom jako v snách
bych vše byl viděl – zvolna, zvolna jen
se rozpomínám... Byla bouřná noc,
a my jsme pluli mořem neznámým,
ach, odkud asi, k čemu as a kam?
Do našich plachet divý vítr dul
a vlny zvedal lodi k palubě,
jež třásla se a chvěla. Náhle však
se jedna vlna hrůzně vztyčila
jak příšera a splákla s paluby
vše, co tu živo. Tmavá mrákota
mě obešla, a když jsem procit, zřím:
sám na vlnách jsem, v dálce mizí loď.
A vlny bílé sem tam houpaly
mě v náruči a podávaly si
mě jedna druhé, stále dál a dál
a dál a dál, až vlna poslední
jak bělostných dvé paží vyhoupla
mě tvrdý na břeh. Tu jsem zaplakal,
a divní lidé – cizí – ujali
se dítěte, a u nich vyrost jsem,
jim otče – matko – říkal, měl je rád
i děti jejich, vždy však cítil jsem,
že jiný jsem než oni. Zamlklý,
když smáli se, jak nechápal bych nic,
jsem usmívat se musil častokrát,
že, všichni vážni, vzhlédli tázavě.
Z nich žádný tolik nemiloval noc,
jak já ji rád měl, žádný neslyšel,
s čím letí vítr a co vypráví
květ květu zticha v svitu měsíčním.
Je nelákala šerá lesní hloub,
kam jemný šum mě volal a kde v snech
jsem často klesl, pozorně pjal sluch,
zda zvěst, již práh jsem slyšet, uslyším.
Mně smávali se jen, mě tupili,
že jejich řádům zvyknout nemoh’ jsem,
a říkávali: Spadl s oblaků!
A tu jsem tedy oči k výši zved’
a zdálo se mi, že je poznávám,
to moře modré, jímž jsem kdysi plul,
to dálné, šíré moře blankytu,
kde oblak řasy jako hřbety vln
se bělaly. A jak tak jednou zas
do výše hledím, vidím pojednou,
jak tmavý mráček pluje mořem tím
vždy blíž, vždy blíž a nad ním obláčku
běl jako plachta svítí. „Moje loď!“
já vzkřikl hlasně, volal, mával jsem,
leč neviděli, neslyšeli mě,
a loď dál plula – odkud as a kam?
Však od té doby stále hledím výš
a čekám, čekám s pevnou nadějí,
že jednou přece zaslechne mě loď
neb spatří z dálky a že přistane,
by odvezla mě v domov ztracený.


Mit hellem Auge grüsstest du den Tod
und voll Verachtung bist du hingesunken,
Verachtung für der Menschen Zwanggebot,
Verachtung für den Kelch, den du getrunken.


وَعائِدٍ هُوَ سَقَمٌ
لِكُلِّ جِسمٍ صَحيحِ
لا بِالإِشارَةِ يَدري
وَلا الكَلامِ الصَريحِ
وَلَيسَ يَخرُجُ حَتّى
تَكادَ تَخرُجُ روحي


Am Eichbaum ist er oft mit mir gesessen,
In stiller Nacht mit mir allein;
Alard, ich will dich nicht vergessen,
Und scharr dich ein,


末利花开暑欲流
家家艳雪淡于秋
遥知榕叶成阴处
素面蛮姬插满头


Tu rázem paní s lože svého vstala
a otevřevši ebenovou skřínku,
v níž lásky mnohou měla upomínku,
vzpod ukrytou v ní lahvičku vyňala.


¿Socio otra vez? ¡Oh tú, que desbudelas
del toraz veternoso inanidades,
y en paragón de tus sideridades,
equilibras tus pullas paralelas!,


sen, sende bulmadıkça


Laßet uns Zucker und Honig bestellen/
Laßet uns holen die guten Gesellen/
Laßet herbringen den Spanischen Wein/
Weil wir anitzo beysammen hier seyn.


	secondo, è quella che mai non ardìo
di veder cosa d'amirazione,
e se la vede, n'ha spaventazione:
questa, viltà per suo nome suplìo;


Was werd ich fühlen? Doris, was fühlst du dann?
Was keine Zunge sterblicher Sänger spricht,
Was nicht die Seel in seinem Umfang
Denken kann, was sie entzückt nur fühlet!


Du, die man seit Menschenangedenken
Als ein Weib im Ritterschmuck verehrt,
Das mit männlichfestem Ernst uns – denken,
Und mit Weibesinbrunst – lieben lehrt!


曈眬晓日漏春光
栏下萱丛尚卧霜
认得君家门上雪
易知何事却难忘


ما قضى الله كائنٌ لا محالَهْ
والشَّقِيُّ الذَّمِيمُ مِنْ لامَ حالَهْ


Aki így felöltözik,
Senkitől sem láttatik.
Megvagdalja bocskorát,
Lép, mint egy bérc, akkorát,
S hol kivánja, ott terem.


Moje drahá matka leží
v mdlobě, bolné mrákotě,
zavřevši své oči, snila
o mém příštím životě.


Thay Thasen's hübsches achtzehnjährig Kind
Muß mir den Thee bereiten, Kaffee kochen,
Flickt meine Wäsche, stärkt mich mit Absinth,
Will mich ein Hungermangel unterjochen.
Sie stäubt den Schreibtisch ab, mein Kleiderspind,
Und dient mir so seit vier und zwanzig Wochen.
Entlassen mußt' ich meinen Kammerdiener,
Ihm schmeckte gar zu schön mein Benediktiner.


Kdybych o té lásce srdci dvou
dopěti měl zpěv a píseň svou,
hvězd bych nebeských se musel ptáti,
šera večerního, tmavé noci,
která jako starostlivá máti
okouzluje ve své čaromoci;
větry zavolat bych musel znova,
které ovívaly zápal lící,
které rozvívaly sladká slova,
které probouzely v blahu snící
k nové slasti, v nové opojení. –


Co může říci více doba naše,
na chůdách ducha jež si vykračuje,
jež praví: Moje modla práce sluje,
já neznám boha ani satanáše!


Wahrheit nennt ihr sein Spiel? Er lügt, der Heuchler, belügt euch!
Wie er Geronimo scheint, ist er Barbier und Assur!


Do tmavé noci jsem se dívala,
a vůdčím světlem velcí Snové tví
se stali mně. Ó, přej mi v temnotách
a před propastmi v srdce mrákotách,
abych je milovala, vzývala...


Do Valencie Cid jel,
kde byl čekán od přátel.


Sny její tiše při tom kvetou:
až bude jednou plnoletou,
chce světu navždy s bohem dát
a sem se v jednu celu schýlí
a dá si vlasy ostříhat,
šat černý vezme, čepec bílý,
žít bude život přesvatý
u drahé sestry Renaty.


Mögen Andre ihrer Seele Blüthen
Und des Lebens Ruheglück,
Deren Herzen nach dem Lorbeer glühten,
Weihen dem Geſchick.


Štěstí-li máš – toť milený host!
Přítelkyň, přátel všude máš dost
Štěstí je vratké, přátelství klam,
V neštěstí, v nouzi zůstaneš sám.
Přízeň chceš znát?
Nech si jen sklenku pivečka dát.
Pivečku jenom přátelství, čest,
Věrnoť i v bídě vždy věrnému jest.


Avec les joyeusʼ je sais rire,
Avec les tristʼ je sais pleurer,
Tout en m' taisant, j' sais soupirer
Avec cellʼ qui n'ont rien à dire.


Seht hie das Zweiglein Isai,
Seht hier des Weibes Saamen,
Nach welchem alle Welt so schrie,
Den anzubehten kamen
Die Weisen samt der Hirten Schaar,
So bald Er Mensch gebohren war.
Nun darf man kühnlich sprechen:
Dis ist der Herr der Herligkeit,
Der konte leicht durch tapfren Streit
Des Treibers Joch zerbrechen.


霜锲驼裘耳欲冰
谁家先我已宵兴
道傍篱落遮丛筱
隔火荧荧见一灯


Viharjaid kiálltad ezer évnek,
Láttad, hogy a szerencse mily hamis;
S állsz mosolyogva, mint kies vidéked,
Szivre a régi, - kár, hogy ajkra is!
De az a várrom s komor ősi dómod
Beszélő némasággal hirdetik:
Szivek kihűlnek, inganak a trónok,
S a haza lángja akkor is hevit!


sorriso armstrong
este mundo é maravilhoso
bom dia vietnã
há flores nos canhões
e eu te amo aqui
contrariando multidões
me toque assim tão calma
me beije fundo a alma
e grite um verso pessoa
quando o prazer chegar


Viď, že mají sladké oči přivřené,
černé vlasy jako proudy zvlněné,
zvykla líbat jejich ústa nachová,
ramena vždy k objetí jsou hotová.


Ach, müste meine Muse nicht
Bey Breßlers früher Leiche klagen
Und, weil ihr Ancker mit ihm bricht,
An statt der Laute Creuze tragen,
So würde sie, o Herr, vielleicht,
So weit als ihr Vermögen reicht,
Vor dich auf etwas Hohes sinnen,
Theils durch den Vorspruch seiner Gunst,
Theils durch ein Werck von meiner Kunst
Dein gnädig Auge zu gewinnen.


Šum rost’ v křik a ryk a ševel,
jako v hádku, jako v boj,
k lodi světce s výše klesnul
bílých ptáků celý roj.


Ich aber will auf mich raffen,
Mein Saitenspiel in der Hand,
Die Weiten der Erde durchschweifen,
Und singen von Land zu Land.


Divná zem ho v náruč vzala,
stiskla lokty z oceli,
z hocha muže vylíbala
studenými pocely.


Was Chloe doch wohl brauchen mag,
Um immer so zu blühn,
Wie kaum am schönsten Frühlingstag
Aurorens Wangen glühn?


Unterm Schirme, tief im Tann,
hab ich heut gelegen,
durch die schweren Zweige rann
reicher Sommerregen.


Za tebou svět se uzavírá
a otvírá se krásnější;
zde v patření se mění víra,
jež všecky louhy zkonejší!


Hört sie, die zur Freude wir erschufen!
durch das Weltall dröhnet dumpf ihr Rufen:
Qual nur zeugt der Liebe wilder Gott.
Doch er lebt, der rohen Triebe Meister!
ihm lobsingen alle reinen Geister,
ihm erschallt kein Klagelied zum Spott!
Von dem Joch der Lüste zu erlösen,
band in Pflichten er den Drang der Wesen.
Die nach Reinheit schmachten,
Er erhört ihr Trachten:
der Gewohnheit sanfte Kraft
läutert nun die trübe Leidenschaft!


Pronikavý výkřik. Pomoc prosila
úpěnlivě k smrti uděšená úzkost.
Ruka, jež se podá, je též posila.
– – Na noc jsem si vzpomněl, strhaných cest kluzkost.


Lustige Väter, junge berauscht
Schleudern mit Flossen ausspannender Hand
Schuppenumglitzerte Kinder krähend ans Land –
Mutter lauscht.
So ist es, daß die Erden
Von allem Wachsen schöner werden.


Pongo estos seis versos en mi botella al mar
con el secreto designio de que algún día
llegue a una playa casi desierta
y un niño la encuentre y la destape
y en lugar de versos extraiga piedritas
y socorros y alertas y caracoles.


Tys to země moje česká!
Nad tebou duch božství vane,
Hle i v barvách na obloze
Znamení mi jisté dané!


青苔如抹笋芽肥
点径残红作地衣
竹岸水阑闲一立
绕人双燕傍晴归


لَئِن صَبَرَ الحَجّاجُ ما مِن مُصيبَةٍ
تَكونُ لِمَرزوءٍ أَجَلَّ وَأَوجَعا
مِنَ المُصطَفى وَالمُصطَفى مِن ثِقاتِهِ
خَليلَيهِ إِذ بانا جَميعاً فَوَدَّعا
وَلَو رُزِئَت مِثلَيهِما هَضبَةُ الحِمى
لَأَصبَحَ ما دارَت مِنَ الأَرضِ بَلقَعا
جَناحا عَتيقٍ فارَقاهُ كِلاهُما
وَلَو كُسِرا مِن غَيرِهِ لَتَضَعضَعا
وَكانا وَكانَ المَوتُ لِلناسِ نُهيَةً
سِناناً وَسَيفاً يَقطُرُ السُمَّ مُنقَعا
فَلا يَومَ إِلّا يَومُ مَوتِ خَليفَةٍ
عَلى الناسِ مِن يَومَيهِما كانَ أَفجَعا
وَفَضلاهُما مِمّا يُعَدُّ كِلاهُما
عَلى الناسِ مِن يَومَيهِما كانَ أَوسَعا
فَلا صَبرَ إِلّا دونَ صَبرٍ عَلى الَّذي
رُزِئتَ عَلى يَومٍ مِنَ البَأسِ أَشنَعا
عَلى اِبنِكَ وَاِبنِ الأُمِّ إِذ أَدرَكَتهُما ال
مَنايا وَقَد أَفنَينَ عاداً وَتُبَّعا
وَلَو أَنَّ يَومَي جُمعَتَيهِ تَتابَعا
عَلى جَبَلٍ أَمسى حُطاماً مُصَرَّعا
وَلَم يَكُنِ الحَجّاجُ إِلّا عَلى الَّذي
هُوَ الدينُ أَو فَقدِ الإِمامِ لِيَجزَعا
وَما راعَ مَنعِيّاً لَهُ مِن أَخٍ لَهُ
وَلا اِبنٍ مِنَ الأَقوامِ مِثلاهُما مَعا
فَإِن يَكُ أَمسى فارَقَتهُ نَواهُما
فَكُلُّ اِمرِئٍ مِن غُصَّةٍ قَد تَجَرَّعا
فَلَيتَ البَريدَينِ اللَذَينِ تَتابَعا
بِما أَخبَرا ذاقا الذُعافَ المُسَلَّعا


Die Sonne steigt, die Luft wird heiß,
Kein Lüftchen um die Birken bebt;
Des Mannes Blondhaar näßt der Schweiß,
Am Rückenstrang das Hemd ihm klebt.


En un ferrocarril sálvese un pillo
que a una doncella deshojó el capullo,
o de alguna prisión forzó el rastrillo;


Señor, que allá de la estrellada cumbre
todo lo ves en un presente eterno,
mira tu hechura en mí, que al ciego infierno
la lleva su terrena pesadumbre.


Daß ich schweige, verdrießt dich? Was soll ich reden? Du merkest
Auf der Seufzer, des Blicks leise Beredsamkeit nicht.
Eine Göttin vermag der Lippe Siegel zu lösen;
Nur Aurora, sie weckt einst dir am Busen mich auf.
Ja, dann töne mein Hymnus den frühen Göttern entgegen,
Wie das Memnonische Bild lieblich Geheimnisse sang.


Des Tages Licht und der Gewohnheit Dauer
Behüten euch mit einer sichern Mauer
Vor meinem Aberwitz und grellem Wahne.


¡Venid, nobles quijotes de la Idea,
y a despecho del vulgo, Sancho Panza,
redenta al fin la Humanidad se vea!


Ó Musy, (jedna – málo zde,
všech devět prosím!) pomozte,
ó pomozte mi, děvčata.* – –


Und wo ein Blick mir freundlich glänzt,
Und wo auf meiner Reise
Ein Gastfreund mir den Wein kredenzt,
Da sing' ich die alte Weise:


Olova kdo se nažere,
na dlouho najeden.
Pak troubilo se: Reteré!
Zítra je také den!
Hurá!
Zítra je také den!


Die alten Leutchen freilich sind wir gewesen, Lotte, die dich aus der Taufe hoben,
und ...


Ce qui partout ailleurs est une longue usure
N'est ici que renfort et que recroissement ;
Ce qui partout ailleurs est bouleversement
N'est ici que le jour de la bonne aventure.


Bělavých oblaků stíhám cval,
vstávají, mihnou se, mizí,
jak by se rybníka dotýkal
cípek jen andělské řízy.


漂零书剑愧无成
日夜秋风白发生
倘得黄金三万两
肯将筹策让陈平


E stata alquanto tutta alienata,
si tacque; e poscia la spada veggendo,
cominciò: — Quella perché fu tirata
del foder fuori? — A cui Troiol, piangendo,
narrò qual fosse la sua vita stata.
Ond'ella disse: — Che è ciò ch'io 'ntendo?
Dunque, s'io fossi stata più un poco,
ti sarestù ucciso in questo loco?


جاءَنا ملتثماً مكتتماً
فدعوناهُ لأكلٍ وعَجْبنا
مدَّ في السفرةِ كفاً ترفاً
فحسبنا أنَّ في السفرةِ جُبنا


Traumhaft singt ein Knecht im Dunkel
Und sie starrt von Schmerz geschüttelt.
Röte träufelt durch das Dunkel.
Jäh am Tor der Südwind rüttelt.


Der wilde Vogel in Korassan,
Der seltsame Geselle,
Umschwebt im fernen Ispahan
Immer die gleiche Quelle.


Auf meiner Brust hab ich fünf Blätter ruhn,
Die sind von dir und mir das letzte Stück:
So fühltest du , so sprach ich aus dein Glück,
So waren wir einst eins! – Was soll ich nun,
Ich Halber in dem leeren Leben thun?
Giebt es für mich ein Wort nur noch: Zurück?


Deixam nos céus uma outra luz mortuária,
Uma outra luz de lívidos martírios,
De agonies, de mágoa funerária...


In der argen Welt sie rette
Und den Satan bald zertrete
Gänzlich unter ihre Füß';
Töte durch den Geist von innen
Fleischeslust, Natur und Sinnen,
Sei nur du den Deinen süß!


Nic nedali ti na cestu.
Jdi, řekli, vždyť jsi žena.
Šlas tedy, jak jsi mohla jít.
A ztratila se žena.


Há muito meu canto corta laços
das mulheres vestidas de negr
Querem a morte da palavr Tenho dedos
que sonham e guardam o vento na janel
Há muito olho a árvore e beijo seu ovári
O pássaro aninha no galh Desce o canto na varand
Cresce o olho amarelo das mulheres vestidas de negr
Benzo minha alma e arranco a seiva das montanha
No vale cavalos lilases trazem o perfume do verã
O cheiro do corpo é alfazema umedecendo lábio
Há muito as mulheres de negro me espia
Tenho nas mãos uma papoula vermelha e dentro dela
o so


Tak zkvétá zdárně Šverinů plémě,
extrakt národa Nové Země,
a rytíř Šverina v zákoutí sní
svůj lidský sen poslední,
čekaje s úsměvem v bázni boží,
do rodné země až kosti složí.


S námi každý k předu kráčej,
kdo máš nervy jako dráty:
Jene, Michli, Vašku, Frici,
Mařko, Hildo, Káčo, Katy.
Pochodem, stateční jako tvrz,
nadšeně točme jen vrz a vrz
na dvorech i na ulici.
Wagnera zabijem, jako nic,
Smetanu, Dvořáka ještě víc
a nikdo nesmí nic říci.


Ihr Jungfern, seht euch für; habt Achtung auff das schreiben!
Die Zeit ist wunderbar, pflegt List und Kunst zu treiben!
Cornelius war weg und kunte doch zwey Erben
Vom Weibe durch drey Jahr mit Briefen nur erwerben.


So kann ich länger doch nicht schweigen /
Mein hertze nimmt die sehnsucht ein /
Es wil sich fast zum tode neigen /
Und länger nicht mehr meine seyn /
Es sucht bey dir / mein kind / sein halb verlohrnes leben /
Ach! warum wiltu es ihm doch nicht wiedergeben.


Alles unglück
Weich nun zurück/
Singet das Hosianna ;
Der Fried floriert/
Frölich Psalliert/
Hanns Ovens Tochter Anna .


Pak nacpal dýmku, zakřesal
a zabafčiv plul s vorem dál.“


E per che da piccin gli posi amore
nol venderei, chi mi coprisse d'oro,
s'io lo perdessi, morrei di dolore,
ma io lo presto, e non ne vo' ristoro
ed a voi gentilmente mi rincuoro,
quando piacer vi sia un dì prestallo.


أَطَلَّت من الشُبّاك وَاللَيلُ نَيِّرُ
فَأَبصَرت الأَوراقَ تُطوى وَتُنشَرُ
يَغيبُ ضِياءُ البَدر عَنها فَتَختَفي
وَيَظهَرُ مِن بَينِ السَحابِ فَتَظهَرُ
فَقالَت أَفي البُستانِ ريحٌ لَطيفَةٌ
تبرِّدُ في نَفسي لظىً يَتسعَّرُ
أَفيهِ خَيالاتٌ أَحَنُّ من الوَرى
تُبَدِّدُ عَنّي بَعضَ ما أَتَذَكَّرا
وَخَفَّت اِلَيهِ وَاِرتِعاشَةُ جِسمِها
يُلَوِّنُها البَدرُ الحييُّ المصوِّرُ
فَصادَفَ جَفناها الكَسيرانِ جَدوَلاً
تَخَلَّلَ مَجراهُ سُرادِقُ أَخضَرُ
وَقد طَفَت الأَزهارُ فَوقَ مِياهِهِ
كَحُلمٍ نَقِيِّ اللَونِ يَأتي وَيَعبُرُ
وَفي حينِ كانَت ترسل الفكرَ في الد
جى وَفي نَفسِها ماضٍ يَمُدُّ وَيجزرُ
تَراءَت لِعَينَيها طُيوفٌ مُخيفَةٌ
تَمَجُّ كَأَفواهِ الاِفاعي وَتصفرُ
وَعادَت لِمَأواها لَدُن عادَ رُشدُها
اليها وَفي الأَجفان يَاسٌ وادمُعُ
وَأَلقَت بِأَيدي النَومَ مَخمورَ رَأسِها
فَجاوَرَ عَينَيها كَرىً مُتَقَطِّعُ
تَمُرُّ بِهِ الأَحلامُ خاوِيَةَ الحَشا
جِياعٌ تُزَجّيها طَوائِفُ جُوَّعُ
جِياعٌ يُؤَدّيها الخَواءُ اِلى الكَرى
فَتَأكلُ أَفلاذَ العُيونِ وَتَشبَعُ
رُموزُ هَوىً يَستَرفِدُ القَلبَ بُلغَةً
إِذا جاعَ أَو يُهوي عَلَيه فَيَبضَعُ
وَلَمّا طَوى اللَيلُ النَجِيُّ وشاحَهُ
وَجاءَ سَفيرٌ لِلصَّباحِ يُشَيِّعُ
أَفاقَت وَقد لاثى لَهيبَ شُجونِها
سَماعُ طُيورٍ في الحَديقَةِ تَسجَعُ
كَمجمَرةٍ أَفنَت مَدى اللَيلِ نارَها
فَما حَشوُها إِلّا رَمادٌ مُجَمَّعُ
وَرَنَّ صَدى الأَجراسُ في كَبَدِ الضُحى
يُهيبُ بِأَرواحِ التُقاةِ فَتُسرِعُ
فَقالَت لَعَلَّ اللَهَ يَقبَلُ توبَتي
فَما لِيَ في الدُنيا سِوى اللَهِ مَرجِعُ


Távolról győz nyájas kacsingatásokkal,
Mint megannnyi szivet gyújtó gránátokkal,
Ámor fellobbanván két szemben lángokkal,
Az óhajtás szelén repíti azokkal.


Ambiciosa la fiera colmilluda,
admitió la asta, y su más alta gloria
en la deidad solicitó, de España.


Už takto jsou plni bezpráví,
natož pak!


Wind und Sonne machten Wette,
Wer die meisten Kräfte hätte,
Einen armen Wandersmann
Seiner Kleider zu berauben.


Csenddel merengvén bájos képzetembe,
Remegve fogtam lantomat kezembe,
S az édes Ámort zengék húrjaim.


三春复作历阳游
倾听高谈洗我忧
已出重城望宾榻
暗天风雨泊孤舟


Лампадою ночной погасла жизнь моя,
Себя, как мертвого, оплакиваю На мне болезни и печали
Глубоко врезан тяжкий след;
Того, которого вы знали,
Того уж Вяземского не


O Sehnsucht, die in junger Brust
Ich Tor ließ ungestillt,
Wie loderst du im siechen
Geblüte nun so wild!
Wohlan, du magst im Sterben
Um Liebeslust noch werben
Mit heißem Kuß.


Crista de silêncio rubro, o galo
com frisos gelados de adaga no bico
madruga a veredas batidas


Im zierlichen Käfig
Ein Vöglein sie hält,
Sie läßt es heraußer,
So wie's ihr gefällt.


Iezt brennt der Sonnen heisse Kerze
im wildem Hundes-stern:
Was acht' ich Hizze/ schrunden/ schwerze?
ist nur mein Kind nicht fern.
Bey Ihr und ihres Hamels Glokke
schmekkt mir/ was ich in Wasser brokke.


雨后翛然遂欲秋
登临正尔要诗流
君行端复何所往
但道东之一舸游


Will ich, was du, so wilst du, was ich will.
Wilst du dann nicht, wer ist, der mir erfüll
Mein Wollen sonder dich?
Will ich auch nicht, so muß ich fort:
Es muß geschehn dein Will und Wort.


« Vous avez sans doute un vol involontaire,
« O chauves-souris noires comme un remords !
« Mais pourquoi voler avec tant de mystère
« Et si longuement dans ces grands corridors ?


Пролог
Жизнь — без начала и концНас всех подстерегает случаНад нами — сумрак неминучий,
Иль ясность божьего лицНо ты, художник, твердо веруй
В начала и конц Ты знай,
Где стерегут нас ад и раТебе дано бесстрастной мерой
Измерить всё, что видишь тТвой взгляд — да будет тверд и ясеСотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасеПознай, где свет, — поймешь, где тьмПускай же всё пройдет неспешно,
Что в мире свято, что в нем грешно,
Сквозь жар души, сквозь хлад умТак Зигфрид правит меч над горном:
То в красный уголь обратит,
То быстро в воду погрузит —
И зашипит, и станет черным
Любимцу вверенный клинок…
Удар — он блещет, Нотунг верный,
И Миме, карлик лицемерный,
В смятеньи падает у ног!
Кто меч скует? — Не знавший страхА я беспомощен и слаб,
Как все, как вы, — лишь умный раб,
Из глины созданный и праха, —
И мир — он страшен для менГерой уж не разит свободно, —
Его рука — в руке народной,
Стоит над миром столб огня,
И в каждом сердце, в мысли каждой —
Свой произвол и свой закон…
Над всей Европою дракон,
Разинув пасть, томится жаждой…
Кто нанесет ему удар?Не ведаем: над нашим станом,
Как встарь, повита даль туманом,
И пахнет гарь Там — пожаНо песня — песнью всё пребудет,
В толпе всё кто-нибудь поеВот — голову его на блюде
Царю плясунья подает;
Там — он на эшафоте черном
Слагает голову свою;
Здесь — именем клеймят позорным
Его стихи… И я пою, —
Но не за вами суд последний,
Не вам замкнуть мои уста!Пусть церковь темная пуста,
Пусть пастырь спит; я до обедни
Пройду росистую межу,
Ключ ржавый поверну в затворе
И в алом от зари притворе
Свою обедню отслужТы, поразившая Денницу,
Благослови на здешний путь!
Позволь хоть малую страницу
Из книги жизни повернутДай мне неспешно и нелживо
Поведать пред Лицом Твоим
О том, что мы в себе таим,
О том, что в здешнем мире живо,
О том, как зреет гнев в сердцах,
И с гневом — юность и свобода,
Как в каждом дышит дух народСыны отражены в отцах:
Коротенький обрывок рода —
Два-три звена, — и уж ясны
Заветы темной старины:
Созрела новая порода, —
Угль превращается в алмаОн, под киркой трудолюбивой,
Восстав из недр неторопливо,
Предстанет — миру напоказ!
Так бей, не знай отдохновенья,
Пусть жила жизни глубока:
Алмаз горит издалека —
Дроби, мой гневный ямб, каменья!
Первая глава
Век девятнадцатый, железный,
Воистину жестокий век!
Тобою в мрак ночной, беззвездный
Беспечный брошен человек!
В ночь умозрительных понятий,
Матерьялистских малых дел,
Бессильных жалоб и проклятий
Бескровных душ и слабых тел!
С тобой пришли чуме на смену
Нейрастения, скука, сплин,
Век расшибанья лбов о стену
Экономических доктрин,
Конгрессов, банков, федераций,
Застольных спичей, красных слов,
Век акций, рент и облигаций,
И малодейственных умов,
И дарований половинных
(Так справедливей — пополам!),
Век не салонов, а гостиных,
Не рекамье, — а просто дам…
Век буржуазного богатства
(Растущего незримо зла!)Под знаком равенства и братства
Здесь зрели темные дела…
А человек? — он жил безвольно:
Не он — машины, города,
«Жизнь» так бескровно и безбольно
Пытала дух, как никогда…
Но тот, кто двигал, управляя
Марионетками всех стран, —
Тот знал, что делал, насылая
Гуманистический туман:
Там, в сером и гнилом тумане,
Увяла плоть, и дух погас,
И ангел сам священной брани,
Казалось, отлетел от нас:
Там — распри кровные решают
Дипломатическим умом,
Там — пушки новые мешают
Сойтись лицом к лицу с врагом,
Там — вместо храбрости — нахальство,
А вместо подвигов — «психоз»,
И вечно ссорится начальство,
И длинный громоздкой обоз
Волочит за собой команда,
Штаб, интендантов, грязь кляня,
Рожком горниста — рог роланда
И шлем — фуражкой заменя…
Тот век немало проклинали
И не устанут проклинатИ как избыть его печали?
Он мягко стлал — да жестко спать…
Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла)Пожары дымные заката
(Пророчества о нашем дне),
Кометы грозной и хвостатой
Ужасный призрак в вышине,
Безжалостный конец Мессины
(Стихийных сил не превозмочь),
И неустанный рев машины,
Кующей гибель день и ночь,
Сознанье страшное обмана
Всех прежних малых дум и вер,
И первый взлет аэроплана
В пустыню неизвестных сфер…
И отвращение от жизни,
И к ней безумная любовь,
И страсть и ненависть к отчизне…
И черная, земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи…
Что ж человек? — За ревом стали,
В огне, в пороховом дыму,
Какие огненные дали
Открылись взору твоему?
О чем — машин немолчный скрежет?
Зачем — пропеллер, воя, режет
Туман холодный — и пустой?
Теперь — за мной, читатель мой,
В столицу севера больную,
На отдаленный финский брег!
Уж осень семьдесят восьмую
Дотягивает старый веВ Европе спорится работа,
А здесь — по-прежнему в болото
Глядит унылая заря…
Но в половине сентября
В тот год, смотри, как солнца много!
Куда народ валит с утра?
И до заставы всю дорогу
Горохом сыплется ура,
И Забалканский, и Сенная
Кишат полицией, толпой,
Крик, давка, ругань площадная…
За самой городской чертой,
Где светится золотоглавый
Новодевичий монастырь,
Заборы, бойни и пустырь
Перед Московскою заставой, —
Стена народу, тьма карет,
Пролетки, дрожки и коляски,
Султаны, кивера и каски,
Царица, двор и высший свет!
И пред растроганной царицей,
В осенней солнечной пыли,
Войска проходят вереницей
От рубежей чужой земли…
Идут, как будто бы с парадИль не оставили следа
Недавний лагерь у Царьграда,
Чужой язык и города?
За ними — снежные Балканы,
Три Плевны, Шипка и Дубняк,
Незаживающие раны,
И хитрый и неслабый враг…
Вон — павловцы, вон — гренадеры
По пыльной мостовой идут;
Их лица строги, груди серы,
Блестит Георгий там и тут,
Разрежены их батальоны,
Но уцелевшие в бою
Теперь под рваные знамена
Склонили голову свою…
Конец тяжелого похода,
Незабываемые дни!
Пришли на родину они,
Они — средь своего народа!
Чем встретит их родной народ?
Сегодня — прошлому забвенье,
Сегодня — тяжкие виденья
Войны — пусть ветер разнесет!
И в час торжественный возврата
Они забыли обо всем:
Забыли жизнь и смерть солдата
Под неприятельским огнем,
Ночей, для многих — без рассвета,
Холодную, немую твердь,
Подстерегающую где-то —
И настигающую смерть,
Болезнь, усталость, боль и голод,
Свист пуль, тоскливый вой ядра,
Зальдевших ложементов холод,
Негреющий огонь костра,
И даже — бремя вечной розни
Среди штабных и строевых,
И (может, горше всех других)
Забыли интендантов козни…
Иль не забыли, может быть? —
Их с хлебом-солью ждут подносы,
Им речи будут говорить,
На них — цветы и папиросы
Летят из окон всех домов…
Да, дело трудное их — свято!
Смотри: у каждого солдата
На штык надет букет цветов!
У батальонных командиров —
Цветы на седлах, чепраках,
В петлицах выцветших мундиров,
На конских челках и в руках…
Идут, идут… Едва к закату
Придут в казармы: кто — сменять
На ранах корпию и вату,
Кто — на вечер лететь, пленять
Красавиц, щеголять крестами,
Слова небрежные ронять,
Лениво шевеля усами
Перед униженным «штрюком»,
Играя новым темляком
На алой ленточке, — как дети…
Иль, в самом деле, люди эти
Так интересны и умны?
За что они вознесены
Так высоко, за что в них вера?
В глазах любого офицера
Стоят видения войнНа их, обычных прежде, лицах
Горят заемные огнЧужая жизнь свои страницы
Перевернула и Они
Все крещены огнем и делом;
Их речи об одном твердят:
Как Белый Генерал на белом
Коне, средь вражеских гранат,
Стоял, как призрак невредимый,
Шутя спокойно над огнем;
Как красный столб огня и дыма
Взвился над Горным Дубняком;
О том, как полковое знамя
Из рук убитый не пускал;
Как пушку горными тропами
Тащить полковник помогал;
Как царский конь, храпя, запнулся
Пред искалеченным штыком,
Царь посмотрел и отвернулся,
И заслонил глаза платком…
Да, им известны боль и голод
С простым солдатом наравне…
Того, кто побыл на войне,
Порой пронизывает холод —
То роковое всё равно,
Которое подготовляет
Чреду событий мировых
Лишь тем одним, что не мешает…
Всё отразится на таких
Полубезумною насмешкой…
И власть торопится скорей
Всех тех, кто перестал быть пешкой,
В тур превращать, или в коней…
А нам, читатель, не пристало
Считать коней и тур никак,
С тобой нас нынче затесало
В толпу глазеющих зевак,
Нас вовсе ликованье это
Заставило забыть вчера…
У нас в глазах пестрит от света,
У нас в ушах гремит ура!
И многие, забывшись слишком,
Ногами штатскими пылят,
Подобно уличным мальчишкам,
Близ марширующих солдат,
И этот чувств прилив мгновенный
Здесь — в петербургском сентябре!
Смотри: глава семьи почтенный
Сидит верхом на фонаре!
Его давно супруга кличет,
Напрасной ярости полна,
И, чтоб услышал, зонтик тычет,
Куда не след, ему онНо он и этого не чует
И, несмотря на общий смех,
Сидит, и в ус себе не дует,
Каналья, видит лучше всех!Прошли… В ушах лишь стонет эхо,
А всё — не разогнать толпу;
Уж с бочкой водовоз проехал,
Оставив мокрую тропу,
И ванька, тумбу огибая,
Напер на барыню — орет
Уже по этому случаю
Бегущий подсобить народ
(Городовой — свистки дает)…
Проследовали экипажи,
В казармах сыграна заря —
И сам отец семейства даже
Полез послушно с фонаря,
Но, расходясь, все ждут чего-то…
Да, нынче, в день возврата их,
Вся жизнь в столице, как пехота,
Гремит по камню мостовых,
Идет, идет — нелепым строем,
Великолепна и шумна…
Пройдет одно — придет другое,
Вглядись — уже не та она,
И той, мелькнувшей, нет возврата,
Ты в ней — как в старой старине…
Замедлил бледный луч заката
В высоком, невзначай, окнТы мог бы в том окне приметить
За рамой — бледные черты,
Ты мог бы некий знак заметить,
Которого не знаешь ты,
Но ты проходишь — и не взглянешь,
Встречаешь — и не узнаешь,
Ты за другими в сумрак канешь,
Ты за толпой вослед пройдешСтупай, прохожий, без вниманья,
Свой ус лениво теребя,
Пусть встречный человек и зданье —
Как все другие — для тебТы занят всякими делами,
Тебе, конечно, невдомек,
Что вот за этими стенами
И твой скрываться может рок…
(Но, если б ты умом раскинул,
Забыв жену и самовар,
Со страху ты бы рот разинул
И сел бы прямо на троттуар!)
Смеркаетс Спустились шторНабита комната людьми,
И за прикрытыми дверьми
Идут глухие разговоры,
И эта сдержанная речь
Полна заботы и печалОгня еще не зажигали
И вовсе не спешат зажечВ вечернем мраке тонут лица,
Вглядись — увидишь ряд один
Теней неясных, вереницу
Каких-то женщин и мужчиСобранье не многоречиво,
И каждый гость, входящий в дверь,
Упорным взглядом молчаливо
Осматривается, как зверВот кто-то вспыхнул папироской:
Средь прочих — женщина сидит:
Большой ребячий лоб не скрыт
Простой и скромною прической,
Широкий белый воротник
И платье черное — всё просто,
Худая, маленького роста,
Голубоокий детский лик,
Но, как бы что найдя за далью,
Глядит внимательно, в упор,
И этот милый, нежный взор
Горит отвагой и печалью…
Кого-то ждут… Гремит звоноНеспешно отворяя двери,
Гость новый входит на порог:
В своих движениях уверен
И статен; мужественный вид;
Одет совсем как иностранец,
Изысканно; в руке блестит
Высокого цилиндра глянец;
Едва приметно затемнен
Взгляд карих глаз сурово-кроткий;
Наполеоновской бородкой
Рот беспокойный обрамлен;
Большеголовый, темновласый —
Красавец вместе и урод:
Тревожный передернут рот
Меланхолической гримасоИ сонм собравшихся затих…
Два слова, два рукопожатья —
И гость к ребенку в черном платье
Идет, минуя остальных…
Он смотрит долго и любовно,
И крепко руку жмет не раз,
И молвит: «Поздравляю вас
С побегом, Соня… Софья Львовна!
Опять — на смертную борьбу!»
И вдруг — без видимой причины —
На этом странно-белом лбу
Легли глубоко две морщины…
Заря погасл И мужчины
Вливают в чашу ром с вином,
И пламя синим огоньком
Под полной чашей побежалНад ней кладут крестом кинжалВот пламя ширится — и вдруг,
Взбежав над жженкой, задрожало
В глазах столпившихся вокруг…
Огонь, борясь с толпою мраков,
Лилово-синий свет бросал,
Старинной песни гайдамаков
Напев согласный зазвучал,
Как будто — свадьба, новоселье,
Как будто — всех не ждет гроза, —
Такое детское веселье
Зажгло суровые глаза…
Прошло одно — идет другое,
Проходит пестрый ряд картиНе замедляй, художник: вдвое
Заплатишь ты за миг один
Чувствительного промедленья,
И, если в этот миг тебя
Грозит покинуть вдохновенье, —
Пеняй на самого себя!
Тебе единым на потребу
Да будет — пристальность твоВ те дни под петербургским небом
Живет дворянская семьДворяне — все родня друг другу,
И приучили их века
Глядеть в лицо другому кругу
Всегда немного свысокНо власть тихонько ускользала
Из их изящных белых рук,
И записались в либералы
Честнейшие из царских слуг,
А всё в брезгливости природной
Меж волей царской и народной
Они испытывали боль
Нередко от обеих волВсё это может показаться
Смешным и устарелым нам,
Но, право, может только хам
Над русской жизнью издеватьсОна всегда — меж двух огнеНе всякий может стать героем,
И люди лучшие — не скроем —
Бессильны часто перед ней,
Так неожиданно сурова
И вечных перемен полна;
Как вешняя река, она
Внезапно тронуться готова,
На льдины льдины громоздить
И на пути своем крушить
Виновных, как и невиновных,
И нечиновных, как чиновных…
Так было и с моей семьей:
В ней старина еще дышала
И жить по-новому мешала,
Вознаграждая тишиной
И благородством запоздалым
(Не так в нем вовсе толку мало,
Как думать принято теперь,
Когда в любом семействе дверь
Открыта настежь зимней вьюге,
И ни малейшего труда
Не стоит изменить супруге,
Как муж, лишившийся стыда)И нигилизм здесь был беззлобен,
И дух естественных наук
(Властей ввергающий в испуг)
Здесь был религии подобе«Семейство — вздор, семейство — блажь», —
Любили здесь примолвить гневно,
А в глубине души — всё та ж
«Княгиня Марья Алексевна»…
Живая память старины
Должна была дружить с неверьем —
И были все часы полны
Каким-то новым «двоеверьем»,
И заколдован был сей круг:
Свои словечки и привычки,
Над всем чужим — всегда кавычки,
И даже иногда — испуг;
А жизнь меж тем кругом менялась,
И зашаталось всё кругом,
И ветром новое врывалось
В гостеприимный старый дом:
То нигилист в косоворотке
Придет и нагло спросит водки,
Чтоб возмутить семьи покой
(В том видя долг гражданский свой),
А то — и гость весьма чиновный
Вбежит совсем не хладнокровно
С «Народной Волею» в руках —
Советоваться впопыхах,
Что неурядиц всех причиной?
Что предпринять пред «годовщиной»?
Как урезонить молодежь,
Опять поднявшую галдеж? —
Всем ведомо, что в доме этом
И обласкают, и поймут,
И благородным мягким светом
Всё осветят и обольют…
Жизнь старших близится к закат(Что ж, как полудня ни жалей,
Не остановишь ты с полей
Ползущий дым голубоватый)Глава семьи — сороковых
Годов соратник; он поныне,
В числе людей передовых,
Хранит гражданские святыни,
Он с николаевских времен
Стоит на страже просвещенья,
Но в буднях нового движенья
Немного заплутался он…
Тургеневская безмятежность
Ему сродни; еще вполне
Он понимает толк в вине,
В еде ценить умеет нежность;
Язык французский и Париж
Ему своих, пожалуй, ближе
(Как всей Европе: поглядишь —
И немец грезит о Париже),
И — ярый западник во всем —
В душе он — старый барин русский,
И убеждений склад французский
Со многим не мирится в нем;
Он на обедах у Бореля
Брюжжит не плоше Щедрина:
То — недоварены форели,
А то — уха им не жирнТаков закон судьбы железной:
Нежданный, как цветок над бездной,
Очаг семейный и уют…
В семье нечопорно растут
Три дочки: старшая томится
И над кипсэком мужа ждет,
Второй — всегда не лень учиться,
Меньшая — скачет и поет,
Велит ей нрав живой и страстный
Дразнить в гимназии подруг
И косоплеткой ярко-красной
Вводить начальницу в испуг…
Вот подросли: их в гости водят,
В карете возят их на бал;
Уж кто-то возле окон ходит,
Меньшой записку подослал
Какой-то юнкер шаловливый —
И первых слез так сладок пыл,
А старшей — чинной и стыдливой —
Внезапно руку предложил
Вихрастый идеальный малый;
Ее готовят под венец…
«Смотри, он дочку любит мало, —
Ворчит и хмурится отец, —
Смотри, не нашего он круга…»
И втайне с ним согласна мать,
Но ревность к дочке друг от друга
Они стараются скрывать…
Торопит мать наряд венчальный,
Приданое поспешно шьют,
И на обряд (обряд печальный)
Знакомых и родных зовут…
Жених — противник всех обрядов
(Когда «страдает так народ»)Невеста — точно тех же взглядов:
Она — с ним об руку пойдет,
Чтоб вместе бросить луч прекрасный,
«Луч света в царство темноты»
(И лишь венчаться не согласна
Без флер доранжа и фаты)Вот — с мыслью о гражданском браке,
С челом мрачнее сентября,
Нечесаный, в нескладном фраке
Он предстоит у алтаря,
Вступая в брак «принципиально», —
Сей новоявленный жениСвященник старый, либеральный,
Рукой дрожащей крестит их,
Ему, как жениху, невнятны
Произносимые слова,
А у невесты — голова
Кружится; розовые пятна
Пылают на ее щеках,
И слезы тают на глазах…
Пройдет неловкая минута —
Они воротятся в семью,
И жизнь, при помощи уюта,
В свою вернется колею;
Им рано в жизнь; еще не скоро
Здоровым горбиться плечам;
Не скоро из ребячьих споров
С товарищами по ночам
Он выйдет, честный, на соломе
В мечтах почиющий жених…
В гостеприимном добром доме
Найдется комната для них,
А разрушение уклада
Ему, пожалуй, не к лицу:
Семейство просто будет радо
Ему, как новому жильцу,
Всё обойдется понемногу:
Конечно, младшей по нутру
Народницей и недотрогой
Дразнить замужнюю сестру,
Второй — краснеть и заступаться,
Сестру резоня и уча,
А старшей — томно забываться,
Склонясь у мужнина плеча;
Муж в это время спорит втуне,
Вступая в разговор с отцом
О соцьялизме, о коммуне,
О том, что некто — «подлецом»
Отныне должен называться
За то, что совершил донос…
И вечно будет разрешаться
«Проклятый и больной вопрос»…
Нет, вешний лед круша, не смоет
Их жизни быстрая река:
Она оставит на покое
И юношу, и старика —
Смотреть, как будет лед носиться,
И как ломаться будет лед,
И им обоим будет сниться,
Что их «народ зовет вперед»…
Но эти детские химеры
Не помешают наконец
Кой-как приобрести манеры
(От этого не прочь отец),
Косоворотку на манишку
Сменить, на службу поступить,
Произвести на свет мальчишку,
Жену законную любить,
И, на посту не стоя «славном»,
Прекрасно исполнять свой долг
И быть чиновником исправным,
Без взяток видя в службе толк…
Да, этим в жизнь — до смерти рано;
Они похожи на ребят:
Пока не крикнет мать, — шалят;
Они — «не моего романа»:
Им — всё учиться, да болтать,
Да услаждать себя мечтами,
Но им навеки не понять
Тех, с обреченными глазами:
Другая стать, другая кровь —
Иная (жалкая) любовь…
Так жизнь текла в семь Качали
Их волн Вешняя река
Неслась — темна и широка,
И льдины грозно нависали,
И вдруг, помедлив, огибали
Сию старинную ладью…
Но скоро пробил час туманный —
И в нашу дружную семью
Явился незнакомец странныВстань, выйди поутру на луг:
На бледном небе ястреб кружит,
Чертя за кругом плавный круг,
Высматривая, где похуже
Гнездо припрятано в кустах…
Вдруг — птичий щебет и движенье…
Он слушает… еще мгновенье —
Слетает на прямых крылах…
Тревожный крик из гнезд соседних,
Печальный писк птенцов последних,
Пух нежный по ветру летит —
Он жертву бедную когтит…
И вновь, взмахнув крылом огромным,
Взлетел — чертить за кругом круг,
Несытым оком и бездомным
Осматривать пустынный луг…
Когда ни взглянешь, — кружит, кружит…
Россия-мать, как птица, тужит
О детях; но — ее судьба,
Чтоб их терзали ястребНа вечерах у Анны Вревской
Был общества отборный цвеБольной и грустный Достоевский
Ходил сюда на склоне лет
Суровой жизни скрасить бремя,
Набраться сведений и сил
Для «Дневника» (Он в это время
С Победоносцевым дружил)С простертой дланью вдохновенно
Полонский здесь читал стихКакой-то экс-министр смиренно
Здесь исповедывал грехИ ректор университета
Бывал ботаник здесь Бекетов,
И многие профессора,
И слуги кисти и пера,
И также — слуги царской власти,
И недруги ее отчасти,
Ну, словом, можно встретить здесь
Различных состояний смесВ салоне этом без утайки,
Под обаянием хозяйки,
Славянофил и либерал
Взаимно руку пожимал
(Как, впрочем, водится издавна
У нас, в России православной:
Всем, слава богу, руку жмут)И всех — не столько разговором,
Сколь оживленностью и взором, —
Хозяйка в несколько минут
К себе привлечь могла на дивОна, действительно, слыла
Обворожительно-красивой,
И вместе — добрая былКто с Анной Павловной был связан, —
Всяк помянет ее добром
(Пока еще молчать обязан
Язык писателей о том)Вмещал немало молодежи
Ее общественный салон:
Иные — в убежденьях схожи,
Тот — попросту в нее влюблен,
Иной — с конспиративным делом…
И всем нужна она была,
Все приходили к ней, — и смело
Она участие брала
Во всех вопросах без изъятья,
Как и в опасных предприятьях…
К ней также из семьи моей
Всех трех возили дочереСредь пожилых людей и чинных,
Среди зеленых и невинных —
В салоне Вревской был как свой
Один ученый молодоНепринужденный гость, привычный —
Он был со многими на «ты»Его отмечены черты
Печатью не совсем обычноРаз (он гостиной проходил)
Его заметил Достоевски«Кто сей красавец? — он спросил
Негромко, наклонившись к Вревской: —
Похож на Байрона» — Словцо
Крылатое все подхватили,
И все на новое лицо
Свое вниманье обратилНа сей раз милостив был свет,
Обыкновенно — столь упрямый;
«Красив, умен» — твердили дамы,
Мужчины морщились: «поэт»…
Но, если морщатся мужчины,
Должно быть, зависть их берет…
А чувств прекрасной половины
Никто, сам чорт, не разберет…
И дамы были в восхищеньи:
«Он — Байрон, значит — демон…» — Что ж?
Он впрямь был с гордым лордом схож
Лица надменным выраженьем
И чем-то, что хочу назвать
Тяжелым пламенем печал(Вообще, в нем странность замечали —
И всем хотелось замечать)Пожалуй, не было, к несчастью,
В нем только воли этой… Он
Одной какой-то тайной страстью,
Должно быть, с лордом был сравнен:
Потомок поздний поколений,
В которых жил мятежный пыл
Нечеловеческих стремлений, —
На Байрона он походил,
Как брат болезненный на брата
Здорового порой похож:
Тот самый отсвет красноватый,
И выраженье власти то ж,
И то же порыванье к безднНо — тайно околдован дух
Усталым холодом болезни,
И пламень действенный потух,
И воли бешеной усилья
Отягчены сознаньеТак
Вращает хищник мутный зрак,
Больные расправляя крыль«Как интересен, как умен», —
За общим хором повторяет
Меньшая доч И уступает
Оте И в дом к ним приглашен
Наш новоявленный БайроИ приглашенье принимаеВ семействе принят, как родной,
Красивый юнош Вначале
В старинном доме над Невой
Его, как гостя, привечали,
Но скоро стариков привлек
Его дворянский склад старинный,
Обычай вежливый и чинный:
Хотя свободен и широк
Был новый лорд в своих воззреньях,
Но вежливость он соблюдал
И дамам ручки целовал
Он без малейшего презреньЕго блестящему уму
Противоречия прощали,
Противоречий этих тьму
По доброте не замечали,
Их затмевал таланта блеск,
В глазах какое-то горенье…
(Ты слышишь сбитых крыльев треск? —
То хищник напрягает зренье…)
С людьми его еще тогда
Улыбка юности роднила,
Еще в те ранние года
Играть легко и можно было…
Он тьмы своей не ведал сам…
Он в доме запросто обедал
И часто всех по вечерам
Живой и пламенной беседой
Пленя (Хоть он юристом был,
Но поэтическим примером
Не брезговал: Констан дружил
В нем с Пушкиным, и Штейн — с Флобером)Свобода, право, идеал —
Всё было для него не шуткой,
Ему лишь было втайне жутко:
Он, утверждая, отрицал
И утверждал он, отрица(Всё б — в крайностях бродить уму,
А середина золотая
Всё не давалася ему!)
Он ненавистное — любовью
Искал порою окружить,
Как будто труп хотел налить
Живой, играющею кровью…
«Талант» — твердили все вокруг, —
Но, не гордясь (не уступая),
Он странно омрачался вдруг…
Душа больная, но младая,
Страшась себя (она права),
Искала утешенья: чужды
Ей становились все слова…
(О, пыль словесная! Что нужды
В тебе? — Утешишь ты едва ль,
Едва ли разрешишь ты муки!) —
И на покорную рояль
Властительно ложились руки,
Срывая звуки, как цветы,
Безумно, дерзостно и смело,
Как женских тряпок лоскуты
С готового отдаться тела…
Прядь упадала на чело…
Он сотрясался в тайной дрожи…
(Всё, всё — как в час, когда на ложе
Двоих желание сплело…)
И там — за бурей музыкальной —
Вдруг возникал (как и тогда)
Какой-то образ — грустный, дальный,
Непостижимый никогда…
И крылья белые в лазури,
И неземная тишина…
Но эта тихая струна
Тонула в музыкальной буре…
Что ж стало? — Всё, что быть должно:
Рукопожатья, разговоры,
Потупленные долу взоры…
Грядущее отделено
Едва приметною чертою
От настоящего… Он стал
Своим в семь Он красотою
Меньшую дочь очароваИ царство (царством не владея)
Он обещал е И ему
Она поверила, бледнея…
И дом ее родной в тюрьму
Он превратил (хотя нимало
С тюрьмой не сходствовал сей дом…)Но чуждо, пусто, дико стало
Всё, прежде милое, кругом —
Под этим странным обаяньем
Сулящих новое речей,
Под этим демонским мерцаньем
Сверлящих пламенем очей…
Он — жизнь, он — счастье, он — стихия,
Она нашла героя в нем, —
И вся семья, и все родные
Претят, мешают ей во всем,
И всё ее волненье множит…
Она не ведает сама,
Что уж кокетничать не можеОна — почти сошла с ума…
А он? —
Он медлит; сам не знает,
Зачем он медлит, для чего?
И ведь нимало не прельщает
Армейский демонизм его…
Нет, мой герой довольно тонок
И прозорлив, чтобы не знать,
Как бедный мучится ребенок,
Что счастие ребенку дать —
Теперь — в его единой власти…
Нет, нет… но замерли в груди
Доселе пламенные страсти,
И кто-то шепчет: погоди…
То — ум холодный, ум жестокий
Вступил в нежданные права…
То — муку жизни одинокой
Предугадала голова…
«Нет, он не любит, он играет, —
Твердит она, судьбу кляня, —
За что терзает и пугает
Он беззащитную, меня…
Он объясненья не торопит,
Как будто сам чего-то ждет…»
(Смотри: так хищник силы копит:
Сейчас — больным крылом взмахнет,
На луг опустится бесшумно
И будет пить живую кровь
Уже от ужаса — безумной,
Дрожащей жертвы…) — Вот — любовь
Того вампирственного века,
Который превратил в калек
Достойных званья человека!
Будь трижды проклят, жалкий век!
Другой жених на этом месте
Давно отряс бы прах от ног,
Но мой герой был слишком честен
И обмануть ее не мог:
Он не гордился нравом странным,
И было знать ему дано,
Что демоном и Дон-Жуаном
В тот век вести себя — смешно…
Он много знал — себе на горе,
Слывя недаром «чудаком»
В том дружном человечьем хоре,
Который часто мы зовем
(Промеж себя) — бараньим стадом…
Но — «глас народа — божий глас»,
И это чаще помнить надо,
Хотя бы, например, сейчас:
Когда б он был глупей немного
(Его ль, однако, в том вина?), —
Быть может, лучшую дорогу
Себе избрать могла она,
И, может быть, с такою нежной
Дворянской девушкой связав
Свой рок холодный и мятежный, —
Герой мой был совсем не прав…
Но всё пошло неотвратимо
Своим путе Уж лист, шурша,
Крутилс И неудержимо
У дома старилась душПереговоры о Балканах
Уж дипломаты повели,
Войска пришли и спать легли,
Нева закуталась в туманах,
И штатские пошли дела,
И штатские пошли вопросы:
Аресты, обыски, доносы
И покушенья — без числа…
И книжной крысой настоящей
Мой Байрон стал средь этой мглы;
Он диссертацией блестящей
Стяжал отменные хвалы
И принял кафедру в Варшаве…
Готовясь лекции читать,
Запутанный в гражданском праве,
С душой, начавшей уставать, —
Он скромно предложил ей руку,
Связал ее с своей судьбой
И в даль увез ее с собой,
Уже питая в сердце скуку, —
Чтобы жена с ним до звезды
Делила книжные труды…
Прошло два год Грянул взрыв
С Екатеринина канала,
Россию облаком покрыВсе издалёка предвещало,
Что час свершится роковой,
Что выпадет такая карта…
И этот века час дневной —
Последний — назван первым мартВ семье — печал Упразднена
Как будто часть ее большая:
Всех веселила дочь меньшая,
Но из семьи ушла она,
А жить — и путанно, и трудно:
То — над Россией дым стоит…
Отец, седея, в дым глядит…
Тоска! От дочки вести скудны…
Вдруг — возвращается она…
Что с ней? Как стан прозрачный тонок!
Худа, измучена, бледна…
И на руках лежит ребеноВторая глава
(Вступление)
I
В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла,
И не было ни дня, ни ночи
А только — тень огромных крыл;
Он дивным кругом очертил
Россию, заглянув ей в очи
Стеклянным взором колдуна;
Под умный говор сказки чудной
Уснуть красавице не трудно, —
И затуманилась она,
Заспав надежды, думы, страсти…
Но и под игом темных чар
Ланиты красил ей загар:
И у волшебника во власти
Она казалась полной сил,
Которые рукой железной
Зажаты в узел бесполезный…
Колдун одной рукой кадил,
И струйкой синей и кудрявой
Курился росный ладан… Но —
Он клал другой рукой костлявой
Живые души под сукнII
В те незапамятные годы
Был Петербург еще грозней,
Хоть не тяжеле, не серей
Под крепостью катила воды
Необозримая Нева…
Штык светил, плакали куранты,
И те же барыни и франты
Летели здесь на острова,
И так же конь чуть слышным смехом
Коню навстречу отвечал,
И черный ус, мешаясь с мехом,
Глаза и губы щекотал…
Я помню, так и я, бывало,
Летал с тобой, забыв весь свет,
Но… право, проку в этом нет,
Мой друг, и счастья в этом мало…
III
Востока страшная заря
В те годы чуть еще алела…
Чернь петербургская глазела
Подобострастно на царя…
Народ толпился в самом деле,
В медалях кучер у дверей
Тяжелых горячил коней,
Городовые на панели
Сгоняли публику… «Ура»
Заводит кто-то голосистый,
И царь — огромный, водянистый —
С семейством едет со двора…
Весна, но солнце светит глупо,
До Пасхи — целых семь недель,
А с крыш холодная капель
Уже за воротник мой тупо
Сползает, спину холодя…
Куда ни повернись, всё ветер…
«Как тошно жить на белом свете» —
Бормочешь, лужу обходя;
Собака под ноги суется,
Калоши сыщика блестят,
Вонь кислая с дворов несется,
И «князь» орет: «Халат, халат!»
И встретившись лицом с прохожим,
Ему бы в рожу наплевал,
Когда б желания того же
В его глазах не прочитал…
IV
Но перед майскими ночами
Весь город погружался в сон,
И расширялся небосклон;
Огромный месяц за плечами
Таинственно румянил лик
Перед зарей необозримой…
О, город мой неуловимый,
Зачем над бездной ты возник?Ты помнишь: выйдя ночью белой
Туда, где в море сфинкс глядит,
И на обтесанный гранит
Склонясь главой отяжелелой,
Ты слышать мог: вдали, вдали,
Как будто с моря, звук тревожный,
Для божьей тверди невозможный
И необычный для земли…
Провидел ты всю даль, как ангел
На шпиле крепостном; и вот —
(Сон, или явь): чудесный флот,
Широко развернувший фланги,
Внезапно заградил Неву…
И Сам Державный Основатель
Стоит на головном фрегате…
Так снилось многим наяву…
Какие ж сны тебе, Россия,
Какие бури суждены?Но в эти времена глухие
Не всем, конечно, снились сны…
Да и народу не бывало
На площади в сей дивный миг
(Один любовник запоздалый
Спешил, поднявши воротник…)
Но в алых струйках за кормами
Уже грядущий день сиял,
И дремлющими вымпелами
Уж ветер утренний играл,
Раскинулась необозримо
Уже кровавая заря,
Грозя Артуром и Цусимой,
Грозя Девятым января…
Третья глава
Отец лежит в «Алее роз»,
Улица в ВаршавУже с усталостью не споря,
А сына поезд мчит в мороз
От берегов родного моря…
Жандармы, рельсы, фонари,
Жаргон и пейсы вековые, —
И вот — в лучах больной зари
Задворки польские России…
Здесь всё, что было, всё, что есть,
Надуто мстительной химерой;
Коперник сам лелеет месть,
Склоняясь над пустою сферой…
«Месть! Месть!» — в холодном чугуне
Звенит, как эхо, над Варшавой:
То Пан-Мороз на злом коне
Бряцает шпорою кровавой…
Вот оттепель: блеснет живей
Край неба желтизной ленивой,
И очи панн чертят смелей
Свой круг ласкательный и льстивый…
Но всё, что в небе, на земле,
По-прежнему полно печалью…
Лишь рельс в Европу в мокрой мгле
Поблескивает честной стальВокзал заплеванный; дома,
Коварно преданные вьюгам;
Мост через Вислу — как тюрьма;
Отец, сраженный злым недугом, —
Всё внове баловню судеб;
Ему и в этом мире скудном
Мечтается о чем-то чудном;
Он хочет в камне видеть хлеб,
Бессмертья знак — на смертном ложе,
За тусклым светом фонаря
Ему мерещится заря
Твоя, забывший Польшу, боже! —
Что здесь он с юностью своей?
О чем у ветра жадно просит? —
Забытый лист осенних дней
Да пыль сухую ветер носит!
А ночь идет, ведя мороз,
Усталость, сонные желанья…
Как улиц гадостны названья!
Вот, наконец, «Аллея Роз»! —
Неповторимая минута:
Больница в сон погружена, —
Но в раме светлого окна
Стоит, оборотясь к кому-то,
Отец… и сын, едва дыша,
Глядит, глазам не доверяя…
Как будто в смутном сне душа
Его застыла молодая,
И злую мысль не отогнать:
«Он жив еще! В чужой Варшаве
С ним разговаривать о праве,
Юристов с ним критиковать!»
Но всё — одной минуты дело:
Сын быстро ищет ворота
(Уже больница заперта),
Он за звонок берется смело
И входит… Лестница скрипит…
Усталый, грязный от дороги
Он по ступенькам вверх бежит
Без жалости и без тревоги…
Свеча мелькает… Господин
Загородил ему дорогу
И, всматриваясь, молвит строго:
«Вы — сын профессора?» — «Да, сын…»
Тогда (уже с любезной миной):
«Прошу ва В пять он уме Там…»
Отец в гробу был сух и пряБыл нос прямой — а стал орлиныБыл жалок этот смятый одр,
И в комнате, чужой и тесной,
Мертвец, собравшийся на смотр,
Спокойный, желтый, бессловесный…
«Он славно отдохнет теперь» —
Подумал сын, спокойным взглядом
Смотря в отворенную дверь…
(С ним кто-то неотлучно рядом
Глядел туда, где пламя свеч,
Под веяньем неосторожным
Склоняясь, озарит тревожно
Лик желтый, туфли, узость плеч, —
И, выпрямляясь, слабо чертит
Другие тени на стене…
А ночь стоит, стоит в окне…)
И мыслит сын: «Где ж праздник Смерти?
Отцовский лик так странно тих


Wenn ware gottesforcht; wenn brüderliche liebe;
Wenn starcke zuversicht; wenn glaub' vnd frömmikeit;
Wenn rechter gottesdienst; wenn die beständigkeit;
Wenn auch an Christi leib' ein' einverleibte riebe;
Wenn hoffnung vnd gedult das letzte ziel verschübe:
Wenn ehrbarkeit vnd lob; wenn ehr' vnd redlichkeit;
Wenn trew vnd friedlich seyn; wenn fromme sittsamkeit
Für Atropos gewalt vnd pfeilen sicher bliebe/
Willm Henrichs lebte noch.
Ja freylich lebt er noch.
Wir seind in trawren todt/ er lebt in vollen frewden;
Wir wissen nichts von frewd'/ er weiss von keinem leiden.
Welch' elend' ist doch hie/ wie seelig ist er doch!
Wol dem/ der sich befleisst/ die sünde recht zu meiden/
Wie wird er doch von hie so seelig können scheiden!


Lesimul a vihar; Etelke
Még újra megbotránkozik;
Mig szép nyakára s a történtre -
Duzzogva bár - fátyolt borít.
Meglepetése, hányatása
Egy indulatból át a másba
Oly ellentétes, hirtelen,
Hogy most itélni képtelen.


¿Qué me copiaste en ti,
que cuando falta en mí
la imajen de la cima,
corro a mirarme en ti?


A romokon daccal megállok,
Hol összedőlt a régi hit,
Nem siratom a holt világot,
Mert új világ, új cél hevít.


Doch reuig leg' ich mich zum Ziel:
In Zukunft soll aus meinem Kiel
Gewiss kein arges Wort mehr triefen.
Von wahrem Eifer angefacht,
Will ich von nun an Tag und Nacht
In Kochems Schriften mich vertiefen.


A vichr bouří jak by věštil zmar,
a s vřeskem sedá racek na stožár,
jak oběť svou by smrt juž vyhlídla...
Než oba statně noří kormidla
v kypící vody var!


已住烟霞心未死
更开云谷了吾生
磬声击罢烟萝合
钓线收来海月明


Cántale sólo en tu laúd ufano
a la tierra bendita en que creciste,
al ángel hechicero que perdiste
y no ambiciones un país lejano


Již mizí svatyň přitlumené šero,
portálů půvab, oblouky a štíty,
tvých zahrad zeleň, v ulic tichých stero
se dere zhoubce lítý.


Te contaré la tarde, amigo mío.
La tarde de campanas y violetas
que suben lentamente a su pequeño
firmamento de aroma.
La tarde en que no estás.
El tiempo, detenido, se desborda
como un dorado río,
y deja ver en su lejano fondo
no sé qué cosas olvidadas.
El día vuelve aún en una ráfaga
de sol,
y fija mariposas de oro
en el cristal del aire.
Hay una flauta en el silencio, una
melancólica boca enamorada,
y en la torre teñida de crepúsculo
repiten su blancura las palomas.
La tarde en que no estás La tarde
en que te quiero.
Alguien, que no conozco,
abre secretamente los jazmines
y cierra una a una las palabras.


Er schreibt: »Du wirst genesen
Im heil'gen Land, Hans Ott,
Von jenem schlimmen Wesen,
Das stets in dir gewesen:« – –
Er meint den Durst, bei Gott!


Così per tal peccato originale,
privati fumo di tuo gloria immensa,
fuor di redenzïon, ché nulla vale
in riparare alla 'nfinita offensa.
O del ciel Re, invisibile e immortale,
per te, come tu sai, poi si dispensa
mandarne il tuo Figliuol, ch'altro n'avanza
per sapïenza, a purgar l'ignoranza.


Amor è que´ che mi guida e conduce
nell´opera la qual a scriver vegno;
Amor è que´ ch´a far questo m´induce,
e che la forza mi dona e lo ´ngegno;
Amor è que´ ch´è mia scorta e mia luce,
e che di lui trattar m´ha fatto degno;
Amor è que´ che mi sforza ch´i´ dica
un´amorosa storia molto antica.


彻夜西风撼破扉
萧条孤馆一灯微
家山回首三千里
目断天南无雁飞


Tischler gaben sich gefangen,
Kamen den Herren entgegen gegangen,
Fragten was sie wollen: Romod. usw.


湖上采花人未归
苏堤柳色妒春衣
踏青儿女歌声亮
惊起鸳鸯各自飞


Da spielt ums Greisenhaupt ein Licht,
Das ebnet manche Falte,
Und milden Blicks zum Enkel spricht
Und sanften Tons der Alte:


Ta měla sílu, vášně žár,
blesk v oku, těla kyprý tvar.


Hle, oblasť od kyklopů obezděná;
má cimbuří jak diadém kol hlavy;
toť země na království povýšená
již přírodou, jež korunu jí staví
z hor ověnčených na nejkrasší skráně!
Žij, královno! a kraluj z vůle páně!


Doch weh! wie bald entschwunden
War meine sel'ge Lust.
Ich ging, der Liebe Wunden
In sehnsuchtsvoller Brust.


«Igy kell-e téged látnom, oh nagy Napoleon!
Én nagy felségű férjem, kegyetlen lánczokon?
S ki vagy te, jó vitézem, ki őtet elfogád?»
«Vitéz Joannes Háry, - mondám - az angyalát!»


市中大笑跨驴回
老却平生济世才
买得华山方好睡
九重丹诏不须来


Piden que pulse la lira
Ha tiempo callada y rota:
Si ya no arranco una nota
¡Ni mi musa ya me inspira!
Balbuce fría y delira
Si la tortura mi mente;
Cuando ríe solo miente;
Como miente su lamento:
Y es que en mi triste aislamiento
Mi alma ni goza ni siente.
Hubo un tiempo... ¡y es verdad!
Pero ya aquel tiempo huyo,
En que vate me llamo
La indulgencia a la amistad.
Ahora de aquella edad
El recuerdo apenas resta
Como quedan de una fiesta
Los misteriosos sonidos
Que retienen los oídos
Del bullicio de la orquesta.
Soy planta apenas crecida
Arrancada del Oriente,
Donde es perfume el ambiente,
Donde es un sueño la vida:
Patria que jamás se olvida!
Enseñaron me a cantar
Las aves, con su trinar;
Con su rumor, las cascadas;
Y en sus playas dilatadas,
Los murmurios de la mar.
Mientras en la infancia mía
Pude a su sol sonreír,
Dentro de mi pecho hervir
Volcán de fuego sentía;
Vate fui, porque quería
Con mis versos, con mi aliento,
Decir al rápido viento:
¡Vuela; su fama pregona!
¡Cántala de zona en zona;
De la tierra al firmamento!
¡La dejé!... mis patrios lares.
¡Árbol despojados y seco!
Ya no repiten el eco
De mis pasados cantares
Yo crucé los vastos mares
Ansiando cambiar de suerte,
Y mi locura no advierte
Que en vez del bien que buscaba,
El mar conmigo surcaba
El espectro de la muerte.
Toda mi hermosa ilusión,
Amor, entusiasmo, anhelo,
Allá quedan bajo el cielo
De tan florida región:
No pidáis al corazón
Cantos de amor, que está yerto;
Porque en medio del desierto
Donde discurro sin calma,
Siento que agoniza el alma
Y mi numen está muerto.


Lomb nincs is még! Csak a rügyecskék
bujtak ki, pirinyónyi zöld
nyelvek amik nyalják a szellőt.
Az egész liget nyelvet ölt.
Nyelveket ölt reám az erdő...
Koppanj nagyot, mogorva bot!
Ez a szerény tavasz kicsúfol,
hogy telhetetlen agg vagyok.


Hle! Chvějícíma šeptám rtoma:
Chraň moji drahou, českou zem!
Chraň všecky tam, tam u nás doma
před hladem, bídou, každým zlem!


Die sich hassen,
Alle fassen
Jeder nun des Andern Hand.
Ketten brachen,
Die der Sprachen
Alter Zauber feindlich band.


V ráz hudba výská v tonech rozpustile,
jak by si hrát dal kdos ve chmurný cit,
neb skrytý vrah za noční, teskné chvíle
skřek příšer v duši své chtěl přehlušit!


J’ai vu, du haut des rocs diserts,
Fondant sur ces débris funestes,
L’aigle sauvage, dans les airs,
En emporter les tristes restes.
Il s’envolait, et les échos,
Se renvoyant son cri sublime,
Semblaient insulter aux bourreaux
Qu’il dépouillait de leur victime.


Natura vòl che la discrezíone
adoperata sia da chi più intende
e conviensi al signor essere umìle;
e de' pensar che la dominazione
sempre non sta, ch'è chi sale e chi scende,
e sol per le virtù l'omo è gentile.
Deh, riprendi lo stile
pietoso, ch'io men vo com fa 'l baleno!
Io ardo e ho 'l foco in seno;
vo' tu ch'io spiri per volerti bene?
Far ben non sòl dar pene,
né vòl legge divina o naturale
che l'uom, facendo ben, receva male.


Když země byla sluncem celována,
na koncert skřivánků jsem vyšel z rána;
po lukách slunné pobíhalo světlo,
a z ňader ptáků množství zvonků kvetlo.


Zněl tlukot slavíka v šeř noci mlčenlivé,
v tvé oči kouzelné, tak hluboké a snivé
kdy vzníceně jsem vzhléd’,
a nivy voněly – šla smavá Mája kolem,
a podél jezera, po stráních, sadem, dolem
plál sterý vonný květ.


entre éstas ya de púrpura vestidas,
y ahora sólo de silvestres hiedras,
despojos de la muerte rigurosa,


Leão! Leão! Leão!
Rugindo como um trovão
Deu um pulo, e era uma vez
Um cabritinho montê
Leão! Leão! Leão!
És o rei da criação!


	Poi alla fin d'agosto o lì vicino,
se si potrà praticare el paese,
verso el patron pigliarem il camino,


扶桑出日头
黄河辊底流
六六三十六
陕府出铁牛


Když pro očí pobavení
v lip si kráčím zastínění,
zrakem lačným vůkol slídím
a – škaredé děvče vidím,
hned bych oslep' na čisto!


Na Vltavě se loďka houpá,
jí vesla nikdo nestřeží,
srdce se v moři blaha koupá,
a loďka žene k pobřeží. – – –


Lob sei Dir, das Du gestanden
Für dem Volck auf Jenem Plan,
Mit den Ketten, Strikken, Banden
Und den Purpur angethan,
Das dein Vater müg ansehn
Uns, wenn wir gebunden stehn,
Und alsden in deinen Willen
Unsre Noht und Knechtschafft stillen.


Selig, selig ist, wem Freye,
Warm von Lieb' und stark an Treue,
Seine Gattin wählt!
Aber, Jüngling, unsre Reigen
Tönen nicht zur Lust des Feigen;
Und in diesen Armen ruht
Nur der Mann,
Der biedre Mann,
Welcher edle Thaten thut.


Amor con sua dolcezza a ti mi mena,
Ma ria fortuna pur mi tienne a forza
In tristo exilio pien d'ogni sconforto.


حَتّامَ مَطلُكَ يا ظَلومُ
ماآنَ أَن يُقضى الغَريمُ
إِن كانَ وَصلُكَ ما يُرا
مُ فَإِنَّ وَجدي ما يَريمُ
مَن باتَ ذا قَلبٍ سَلي
مٍ مِن جَوىً فَأَنا السَليمُ
مالي إِذا رُمتُ السُلُو
وَ تَلَوَّمَ القَلبُ المُليمُ
وَإِذا كَتَمتُ السِرَّ با
حَ بِسِرِّهِ دَمعٌ نَمومُ
عَيني وَقَلبي في الهَوى
عَونٌ عَلَيَّ فَمَن أَلومُ
يا مَن لَهُ قَدٌّ يَقو
مُ بِعُذرِ عاشِقِهِ قَويمُ
إِن غِبتَ عَن عَيني الغَدا
ةَ فَأَنتَ في قَلبي مُقيمُ
وَسَأَلتَ عَن حالي وَأَن
تَ بِما بُليتُ بِهِ عَليمُ
يا عاذِلاً في ظَهرِ نا
جِيَةٍ كَما ذُعِرَ الظَليمُ
أَلبانُ مِن نَجدٍ فَلي
وَجدٌ بِساكِنِهِ قَديمُ
وَاِسأَل مَغاني الحَيِّ بَع
دِيَ هَل تَغَيَّرَتِ الرُسومُ
سَقياً لِأَيّامِ الغَمي
مِ وَمَن بَهِ طابَ الغَميمُ
وَعَلى النَقا إِمّا مَرَر
تَ بِذي النَقا ظَبِيٌ رَخيمُ
قَلبي لَهُ مَرعىً وَلِل
ظَبيِ الكُناسَةُ وَالصَريمُ
عَجَباً لَهُ يَشتاقُهُ
قَلبي وَمَسكَنُهُ الصَميمُ
لِلَّهِ رَونَقُهُ وَقَد
مالَت إِلى الغَربِ النُجومُ
وَقِلادَةُ الجَوزاءُ عِق
دٌ في تَرائِبِهِ نَظيمُ
وَالرَوضُ يَصقُلُهُ النَدى
وَهناً وَيَرقُطُهُ النَسيمُ
وَقَدِ اِنتَشى خوطُ الأَرا
كَةِ وَالحَمامُ لَهُ نَديمُ
وَالزَهرُ يَضحَكُ في خَما
ئِلِهِ إِذا بَكَتِ الغُيومُ
هُوَ مَنزِلُ الإِحسانِ لا
نَزَلَت بِساحَتِهِ الهُمومُ
خَضِلُ الثَرى فَالوِردُ جَم
مٌ وَالمُرادُ بِهِ جَميمُ
إِنزِل بِهِ تَظَفَر بِقا
صِيَةِ المُنى وَأَنا الزَعيمُ
يا مَن أَضاءَ لَنا بِثا
قِبِ رَأيِهِ اللَيلُ البَهيمُ
وَلَنا مَقيلٌ بارِدٌ
في ظِلِّهِ وَنَدىً عَميمُ
شَرَعَ السَخاءَ فَمِن مَوا
هِبِهِ تَعَلَّمَتِ الغُيومُ
المُستَجِدُّ مَآثِراً
يَزهو بِها الشَرَفُ القَديمُ
سَمحٌ إِذا بَخِلَ الحَيا
ثَبتٌ إِذا طاشَ الحَليمُ
مِن مَعشَرٍ طابَت فُرو
عُهُمُ كَما طابَ الأَرومُ
قَومٌ إِذا غَضِبَ الغَما
مُ فَعِندَهُم رَضِيَ المُسيمُ
شَرَفٌ لَكُم آلَ المُظَف
فَرِ لا تُساميهِ النُجومُ
قَسَماً بِأَمثالِ الحَنا
يا العوجِ أَنضاها الرَسيمُ
لَم يَبقَ مِنها في الأَزِم
مَةِ وَالبُرى إِلّا الأَديمُ
تَطوي الفَلا وَالشَوقُ سا
ئِقُها وَقائِدُها النَسيمُ
مُتَمَطِّراتٍ تَلتَوي
تَحتَ الرِحالِ وَتَستَقيمُ
وَعَلى غَوارِبِها نُفو
سٌ لا تُحَسُّ لَها جُسومُ
ساقَتهُمُ أَيّامُ مَك
كَةَ وَالمَحارِمُ وَالحَطيمُ
لَولاكَ يا اِبنَ مُحَمَّدٍ
لَم يُلفَ في الدُنيا كَريمُ
وَلَأَضحَتِ الآدابُ في
ها وَهيَ سوقٌ لا تَقومُ
أَغنَيتَ عَنّي حَيثُ لا
يُغني الشَقيقُ أَوِ الحَميمُ
حَتّى عَلَوتُ بِحُجَّتي
وَالناسُ كُلُّهُمُ خُصومُ
يَفديكَ فَظٌ لا يُجا
وِرُ صَدرَهُ قَلبٌ رَحيمُ
نَزرُ العَطايا ماؤُهُ
وَشلٌ وَمَربَعُهُ وَخيمُ
لا يَستَهِلُّ سَماؤُهُ
بِالمَكرُماتِ وَلا تَغيمُ
طَيرُ الرَجاءِ عَلى مَوا
ئِدِهِ مُحَلَّأَةً تَحومُ
سَلِمَت دَراهِمُهُ وَلَ
كِن عِرضُهُ عِرضٌ سَقيمُ
هَذا ثَناءُ أَخي وَلا
ءٍ وَدُّهُ مَحضٌ سَليمُ
لِسَماءِ مَجدِكَ أَنجُمٌ
وَلِمَن يُعاديها رُجومُ


Weißt Du auch, daß ich besser nie
Dich hätte gehört in Lerici
Süß zur Guitarre singen?
Nach der Heimath ruft mich neidisch Geschick:
Fahr wohl, fahr wohl, du Traum von Glück –
In Weh will das Herz mir zerspringen.


Какая радость снять оковы
Сомнений, робости, забот!
Вокруг — пустынно и сурово, —
Кто близок мне — еще придеИз темных недр, из заточенья
Всех выпускать на вольный свет!
Пусть думы, шепоты, виденья
Узнают вновь, что смерти неСлова танцуют как в похмелье,
И каждый звук их к сердцу льнеИз них сплетая ожерелье,
Неслышно двигаюсь впереКак знать, дождусь ли я ответа,
Прочтут ли эти письменНо сладко мне перед рассветом
Будить родные имен


den starren Blick gerichtet himmelwärts:
– »Beati qui in ›Domino‹ moriuntur!!« –
Das war des Cavalottis Fastnachtsscherz.


Въ грусти была по отъѣздѣ Улиса всегдашней Калипса,
И безсмертье свое, тоскуя, нещастьемъ имѣлПѣсни въ пещерѣ ея ужъ не были болѣе слышны:
Нимфы служащія ей не смѣли ей молвить ни сдовЧасто гуляла она одна въ муравахъ цвѣтоносныхъ,
Коими вѣчна весна весь островъ ея окружалНо мѣста прекрасныя ей не смягчали злой грустИ Улиса въ нихъ бывшаго къ вящей тоскѣ ей вображалЧасто была она на брегахъ морскихъ не подвижна:
Часто сіи брега орошала Калипса слезамЗря непрестанно въ страну, гдѣ корабль Одиссевъ летящій,
Горды валы попирая, отъ глазъ ея вѣчно сокрылсВдругъ усмотрѣла она остатки погибшаго судиа:
Тамъ по пескамъ изломанны лавки гребецки и веслы;
Тамъ по водамъ кормило, веревки и мачта плывущПослѣ увидѣла двухъ человѣкъ, единаго въ лѣтахъ,
Млада другаго и видомъ любезну подобна Улису;
Тоже приятетво, станъ, бодрость и таже походка геройска:
Тилимахъ сынъ Улисовъ, узнала Богиня въ минутХоть безсмертны больше смертныхъ познанья имѣютъ:
Не познала Богиня, кто мужъ почтенный былъ съ онымъ;
Вышнія Боги скрываютъ отъ нижнихъ все что изволятъ;
Скрылась Калипсы подъ образомъ Ментора хитро МинервВъ протчемъ Калипсино сердце играло разбитіемъ судна;
Ибо оно ей причиной узрѣти любезнаго образБудто не зная о немъ Богиня къ пришельцу приходитъ:
Рцы мнѣ, отколѣ ты дерзко коснулся землѣ моей странникЗнай что къ моей ты не можетъ коснуться державѣ безъ казнВъ грозныхъ словахъ, сокрывала она веселіе сердцКое противу воли ея во взорахъ сіял


O du Vaterland der Gemeine,
Die für all' und für einen wirbt,
Wo für aller Wohl auch der eine
Mit Entschlossenheit lebt und stirbt!
Wir Vereinten schwören dir wieder,
Zu beharren frei und wie Brüder!
Ja mit Herz und Hand
Sei geknüpft das Band
Für Gemein' und Altar, o du Vaterland!


poggia con l'ali de l'ingegno al monte
ond'egli ad alta voce ognor ti chiama,
per d'altro ornarti che di perle o d'ostro.


Das Herz ist tiefer als Gebirg' und See'n,
Und doch wird draus das Beil zu Tag erstehn!
Bis eine Handvoll Erd' einst, drauf gestreut,
Es besser birgt als Meer und Berge heut!«


Az a kisfiú jár el hozzám
Mostanában, nevetve, holtan,
Aki voltam.


Ciascun: — Torniamo — tosto respondea;
poi si rivolson verso Pampalona.
Chi più potia, col buon caval correa.
Salamon con suo gente tanto bona
(un suo baron quel fatto gli dicea)
subitamente suo destrieri sprona.
Col brando in mano allora il baron disse
che la sua gente subito il seguisse.


Sempre d'onorar voi bramosa andava:
Ma sì la cortesia la prese e strinse,
Ch'a forza adora or quel ch'in voi pregiava.


جواهِر أبكارٍ يَغارُ لِحُسنِها
إذا برزَتْ عقد الّلاَل المنظْمُ
يشيبُ لها فود الوليد لعجزهِ
ويضحى زياد عندها وهو أعجَم


uyudun hey allahım evvel baharı bekledin


أَبا حاتِمٍ قَد كانَ عَمُّكَ رامَني
زِياداً فَأَلفاني اِمرَأً غَيرَ نائِمِ
أَبا حاتِمٍ ما حاتِمٌ في زَمانِهِ
بِأَفضَلَ جوداً مِنكَ عِندَ العَظائِمِ
فَهَل أَنتَ إِن أَعتَبتُكَ اليَومَ تارِكي
وَبُؤتُ بِذَنبي يا اِبنَ باني الدَعائِمِ
أَبوكَ الَّذي ما كانَ في الناسِ مِثلُهُ
إِذا نَزَلَت بِالمِصرِ إِحدى الصَيالِمِ
بَهاليلُ مَعروفونَ بِالحِلمِ وَالتُقى
وَآسادُها في المَأزِقِ المُتَلاحِمِ


A budeš stavět ozdobné stropy,
síň, chodby, lázně, jídelnu, sál,
zbuduješ vše to – ne ale sobě,
ty budeš v chajdě zůstávat dál.


“Natura insegna a noi temer la morte,
ma Amor poi mirabilmente face,
suave a' suoi quel ch'è ad ogni altro amaro”.


¡Oh amor de ningún hombre imaginado!
¡Oh suerte, no de alguno conseguida!
¿Qué hubiese vida igual a incendio tanto?


Bejön eggyik vitéz ezen mondására,
s “nagy Apolló, úgy mond, Mars udvarlására
akar lenni.” - “Jöjjön!” feleli szavára
Márs mord tekintettel, s leül trónussára.


Fenn, fenn van ő mindég egész épségében
Időknek fogytáig tartó szép mivében,
Ragyogván tulajdon fényes érdemében,
S élvén, uralkodván a jóknak szívében,


Jeder schöpft aus seiner Quelle,
Weil sie ihm am nächsten ist;
Jeder mißt nach seiner Elle,
Weil er so am liebsten mißt.


深丛茉莉香有馀
秾李争春俗不除
借箸推排风味胜
尖新莫向小梅疏


sirkeci garı’nda sabahladık


A když ho třikráte marně nabízí,
Udeřiv silně na strašlivý meč,
Kvapně před očima knížeti zmizí,
Hustá kde lesem se zelená kleč.


Z úst vyndali mu stelivo, jen v kštici
pár květů drobných jemu nechali.
Jim zdálo se, jak dál šli při měsíci,
že kamenné jim ruce tleskaly.


Když se na mé lůže
Spánek líbě chvěje,
Lilie a růže
Vůkol čela seje,
Dvanácte ze věže
Kdyžto půlnoc bije,
A vše zemské těže
Rouchem černým kryje:


Ein ungesuchter Trieb kam neulich in mich dringen
Zur ungelegnen Zeit, weil Kopf und Augen blöd,
Was hier Frau Guyon schreibt, sollt' ich ins Deutsche bringen;
Ich tat, was ich gekonnt, ich konnte, was hier steht.
Ob mein Verdeutschen treu, kann jeder selber sehen,
Wenn er Französisch und der Liebe Sprache kann,
Ein wenig muß er auch die Reimenkunst verstehen;
Doch heißt es Gott nur gut, dann hab' ich's gut getan.
Was du nicht fassen kannst, ist dir auch nicht geschrieben,
Was dich zu Gott nicht führt, verstehest du nicht gut;
Man wiegt die Worte nicht, wenn Herzen brünstig lieben,
Herr, wär' ich ganz erfüllt mit dieser reinen Glut!


Wann, Jungfern, eure Flöh, die ihr habt zu Haus-innen,
Was sie gehört, gesehn, vermelden solten künnen,
Wie mancher fragte sie, der Lust zu freyen hat,
Eh als den besten Freund, um einen treuen Rath.


Scolpita viva viva in un diamante
Ti serbo d'ogni tempo in mezo 'l core:
Né ria fortuna avrà mai tal valore
Che notte et giorno non mi sii davante.


S'un guardo sol di que' begli occhi vaghi,
possenti ad abbruciar Nettuno in mare,
m'arse e le fiamme son sì dolci e care
ch'altro non vuo' se non che 'l cor s'impiaghi,


Proudy světel na odchodu stanou,
bílá města na návrších planou,
štíhlé věže, štíty domů
mezi korunami stromů
vynikají ostře každou hranou,
v tmu, jež se země se zvedá,
cestu vzhůru sobě hledá,
pršky jisker rozžavených kanou.


Ich fühle sie, die Wohlthat deiner Wonne,
Wie sie durch alle Nerven lebt:
Jetzt, jetzt gib mir ein Lied, du großer Geist der Sonne,
Die dort am Saum der Saaten schwebt.


So allem, dem gleich uns auf Erden
zu Teil des Lebens schwankes Los,
laß deines Segens Tiefe werden,
gib Kraft aus deinem heiligen Schoß!


e in questo mio partir, che tu ti degni
che la tua mano con la mia s'annodi,
e d'altra mai toccar sempre se astegni;


karanlığın arkasında kıvılcım gözlü orospular


Di lor giovane beltate
sole in cor sentian pietate
le fanciulle innamorate.


Из Гейне
Море дремлет… Солнце стрелы
С высоты свергает в водИ корабль в дрожащих искрах
Гонит хвост зеленых борозУ руля на брюхе боцман
Спит и всхрапывает тихВесь в смоле, у мачты юнга,
Скорчась, чинит старый паруСквозь запачканные щеки
Краска вспыхнула, гримаса
Рот свела, и полон скорби
Взгляд очей — больших и нежныКапитан над ним склонился,
Рвет и мечет, и бушует:
«Вор и жулик! Из бочонка
Ты, злодей, стянул селедку!»
Море дремлет… Из пучины
Рыбка-умница всплывает,
Греет голову на солнце
И хвостом игриво плещеНо из воздуха, как камень,
Чайка падает на рыбку —
И с добычей легкой в клюве
Вновь в лазурь взмывает чайк


Als er reist' im welschen Land,
Vielen schlechten Wein er fand,
Welcher leicht, wie Wasser, wog
Und die Lippen schief ihm zog;
Und er rief: Ich halt's nicht aus!
Lieber Knappe, reit' voraus!


I já tvůrce krásy nové
rozum, čest a srdce tratím,
přes moc jako otrokové
volní průvod panny zlatím.‘
Kam se děla hrdost?
Změkla srdce tvrdost,
král co otrok leze.
Tak se světa hrdost
v blesku štěstí sveze.


Hoch břízku hladí, malou, uplakanou,
panenka! líto je jí.
Po tvářičkách jí ještě slzy kanou,
však očka již se smějí...


Du Himmel, kennst mein Herz, es liebt dich auch im Strafen.
Schlag, nimm mir alles weg und wirf mich hin und her!
Nach Arbeit, Müh und Schmerz erfolgt ein süßes Schlafen,
Und wenn es eher nicht als in dem Sarge wär.
Dein Wille ist mein Glücke,
Die Hofnung meine Ruh;
Der Erdkreiß brech in Stücke,
Ich seh mit Großmuth zu.


Aristokratische Hunde, sie knurren auf Bettler; ein echter
Demokratischer Spitz klafft nach dem seidenen Strumpf.


Ach, ich Armer, wenn ich an die Jahre
Meines Lebens nun zurück gedenke,
Ach, von allen nicht ein Tag, der mein war!
Eitles Hoffen, trügendes Verlangen,
Wünsche, Seufzer, Gram und Stolz und Liebe
(Was ein menschlich Herze je gefühlt hat,
Ist nicht neu mir!), Alles zog – wohin mich?
Ach, wie fern vom Guten und der Wahrheit!
Und ich gehe nach und nach zum Grabe,
Und der Schatte wächset, und die Sonne
Wird mir trüber; bald ersink' ich kraftlos.


Nürnberger Gut läst sich auf alle Märckte führen.


Ma, se pietà vi negherà colei
cui Natura di ghiaccio il cor compose,
meco vi state in chiusa parte ascose,
del suo rigor, del mio dolor trofei.


Em tudo este mundo finge
e ri da credulidade!
Arquemos hoje coa esfinge,
extorquamos-lhe a verdade.


Ehekreuz das ist die erste,
Hauskreuz muß die zweite sein,
Und dann kommt die schönst' und hehrste,
Todtenkreuz noch hinterdrein.


孤屿浮江面
寒潮撼石根
遥遥箕尾外
何处可招魂


Car feuillage sombre, effroi des méchants,
Lorsque je te vois, mon âme savoure,
Devant tes rameaux, la gloire des chants


At Morning's dawn, her Lord commands,
Her placid slumbers must be broke;
He grasp'd in his her trembling hands,
He led her forth, but never spoke.


El poeta no ve,
pero todo el tiempo
tiene los ojos abiertos.
El poeta no ama,
pero...


Wie ein Schifflein auf dem Meer,
Schwebt das Leben überm Tod,
Oben, unten, ringsumher
Von Gefahren stets umdroht.


Wie dazumal,
Als mir noch frohe Jugend blühte,
Der Sonnenstrahl
Ins Herz mir junge Lieder sprühte.
Ich glühe, wie ich damals glühte,
Es ist die gleiche süße Qual
Wie dazumal.


Deutsches Volk, wie gut betrathen!
Hoffnung sprießt in deinen Gau'n:
Grün sind stets noch deine Saaten,
Deine Wälder, deine Au'n.


Ještě vidím jeho postať
štíhlou, pružnou, údů směrných,
v těsných, modrých nohavicích
s cifrováním šňůrek černých,
v kordulce, jež pestrou nití,
zlatem, stříbrem jen se třpytí,
v košili napouchlých, řásných,
sněhobílých rukávů –
ještě v duchu v tance ruchu
stíhám švarnou postavu.


Doch als das Leiden kam, traf es sie sehr? –
O nein! zu tief ist unser Mitgefühl,
Die Tränen bittrer Wehmut sind zu schwer,
Die Mitleid weint an ihrem letzten Pfühl,
Und Liebende, die leiden, gibt es mehr,
Die wohl am besten ruhten still und kühl;
Nur Theseus, ach, fand selbst im Tod nicht Ruh:
Jenseits des Meers nickt sein Gemahl ihm zu.


أتاني كِتابٌ مِن أخٍ لي ماجدٍ
فأكرِمْ بهِ بَين المَواهبِ وافِدا
وقلْتُ لرُوحي كُنْ لهُ مِن جَميع ما
يخافُ منَ الأيَامِ أو يَختشي فِدا


Als der König Rhampsenit
Eintrat in die goldne Halle
Seiner Tochter, lachte diese,
Lachten ihre Zofen alle.


Dann, wann Luft und Feuer streiten,
Und die Luft stets weichen muß;
Fällt dennoch zu allen Seiten
Luft in solchem Ueberfluß,
Wie ein' unerschöpfte Quelle,
Wieder an dieselbe Stelle,
Und aus diesem steten Streit
Sammt des Feures Flüchtigkeit.


江梅吐出五花新
绰约林间早占春
多谢天公孕佳实
中心浑是那仁仁


薜荔阑边绿锦池
竹亭深坐晚凉时
忽成远道空劳想
秀色天香发向谁


Drum sei robust und schütze dich
Mit einem Hemd von Eisen!
Wenn du gesiegt – o sicherlich!
Sie werden dich noch preisen.


Sterbe, Jesus, all mein Sterben!
Las dein Rosenblut mich färben!
Jesus purpert uns mit Schnee!
Wasche mich aus deinen Wunden!
Sei mein Artzt, der mich verbunden!
So beperlt mich Perl und See.


Tout joyeux, du Cocyte
Rabelais ressuscite,
Pour donner au roman


Und auf und nieder die Sonne steigt,
Kein Reitersmann dem Blicke sich zeigt.


断堤疏柳不成行
上有寒鸦带夕阳
十载丹青那更得
烟波江外老林郎


يا مَنْ بهِ للمِلّةِ اسْتِبْشارُ
وإلَيْهِ إنْ ذُكِرَ الكَمالُ يُشارُ
أمُحمّدُ المحْمودُ دُمْ في عصْمَةٍ
للهِ يمْضي حُكْمَها المِقْدارُ
بدْراً وما غيرُ الخِلافَةِ هالَةٌ
شمْساً وما غيْرُ العَلاء مَدارُ
غيْثاً وما غيرُ النّوالِ سَحابةٌ
ليْثاً وما غيرُ الظُّبا أظْفارُ
مرّتْ منَ السّاعاتِ عشْرٌ فصّلَتْ
حِزْب الدُّجى فكأنّهُ أعْشارُ
طابَتْ بمَوْلِدِ خيْرِ مَنْ لضَريحِهِ
تُزْجى قِلاصٌ أو تُزَمَّ عِشارُ
والليلُ قد ولّى وحُثَّ وراءَهُ
فجْرٌ يكُرّ على الدُجى ونَهارُ
ذبُلَتْ بهِ زُهْرُ النّجومِ وطالَما
أرِجَتْ بحَضْرَتِهِ لَها أزْهارُ
فلَقٌ على شَفَقٍ يكُرّ لحكمَةٍ
خفِيَتْ وأمْرٌ تحْتَهُ أسْرارُ
والكُلّ مؤتَمِرٌ وما في ضِمْنِهِ
للّهِ فهْوَ الواحِدُ القَهّارُ


Indem sie sangen schwieg der Wind im Hayn,
Der Himmel hörte zu, das Volk der Luft
Lauscht auf ihr Lied, versteckt in dunkles Laub.
Die kleine Lalage lauscht auch darauf,
Im krausen Schatten vom Gebüsch, und sprang
Hervor, und sprach bewegt: Jetzt hab ich euch
Belauscht! recht sehr belauscht! Ihr singet schön!
Sie seufzet und die Brust empörte sich. –
Was seufzest du? warum bist du bewegt?
Frug Milon. Aber sie erröthete
Und seufzt und wollte nicht gestehn, warum.


Mínil sem se oženiťi,
Hledal dívku pocťivou,
S kterou bich moh hezki žíťi:
Krásnou, viernou, počestnou; 2)
Však juž třikrát jaro zašlo
A ďevče se mi nenašlo. 3)


yüzün gerek yarab yüzüboş değil ettiğim niya


A zase letí, jestli z podstřeší
snad očí dvé se na ně podívá,
jich na věži se na sta navěší,
že něžné bělo střechu přikrývá –
a tleskni rukou – už se holub ztrácí
a letí jinam – zase za svou prací.


Teď duše má se v hořkém pláči rouhá:
l Bůh jde mimo bídu bez soucitu,
v sluch marně volá nadějná mu touha?
Jenž usmívá se v stínu vonných palem,
když Hossianah bouří ku blankytu,
tam neskloní se, kde mře Lazar žalem?


Chci zapomenouť – v srdci mém,
sotva že chtělo pousínať,
se vznítí láska plamenem –
a zapomínám zapomínať!


Su verde cabello el Betis
Descubrió, y su barba undosa,
Y el húmido cuerpo luego
Vestido de juncos y ovas.
La hija aguarda que el padre
Todo el campo reconozca,
Y a las detenidas aguas
fía luego la persona.
Salió de espumas vestida,
y por lo que es vergonzosa,
calzada una celosía
de caracoles y conchas.
¡Oh, lo que diera el pastor
por ser aquel día babosa
de algún caracol de aquellos!...
Mas quédese aquí esta historia.


Citado como testigo


Los mendigos pelean por España
mendigando en París, en Roma, en Praga
y refrendando así, con mano gótica, rogante,
los pies de los Apóstoles, en Londres, en New York, en Méjico.
Los pordioseros luchan suplicando infernalmente
a Dios por Santander,
la lid en que ya nadie es derrotado.
A1 sufrimiento antiguo
danse, encarnízanse en llorar plomo social
al pie del individuo,
y atacan a gemidos, los mendigos,
matando con tan solo ser mendigos.
Ruegos de infantería,
en que el arma ruega del metal para arriba,
y ruega la ira, más acá de la pólvora iracunda.
Tácitos escuadrones que disparan,
con cadencia mortal, su mansedumbre,
desde un umbral, desde sí mismos, ¡ay! desde sí mismos.
Potenciales guerreros
sin calcetines al calzar el trueno,
satánicos, numéricos,
arrastrando sus títulos de fuerza,
migaja al cinto,
fusil doble calibre: sangre y sangre.
¡El poeta saluda al sufrimiento armado!


Šly věrných ovcí nepřehledné pluky...
V sen trpící a v melodický cval
je sepjal všecky triumf silné ruky;
tak věrných ovcí mrak se ubíral.


Albertus, je n'ai pas besoin de vous le dire,
Est le fin cortejo que je viens de décrire
Quelques stances plus haut. — c'était un homme d'art,
Aimant tout à la fois d'un amour fanatique
La peinture et les vers autant que la musique.
Il n'eût pas su lequel, de Dante ou de Mozart,
Dieu lui laissant le choix, il eût souhaité d'être.
Mais moi qui le connais comme lui, mieux peut-être,
Je crois en vérité qu'il eût dit : — Raphaël !
Car entre ces trois sœurs égales en mérite
Dans le fond la peinture était sa favorite


Che sicure da' lupi e da' pastori
Per mezzo i boschi accompagnate e sole,
Mercè del figlio tuo, che così vuole,
Sen van liete cantando i loro amori:


O pássaro cintilante
da tua nudez
(uma matriz calada)


Csontom ős csont, de vérem új nedv,
az tanít sírni és nevetni,
s kedv támad bennem, érzem, új kedv
verseket írni, lányt szeretni.


Nach Beer' und Eichel, ungeschlacht,
Durchbrach der Mensch den Wald,
Kaum schlau zum Fischfang und zur Jagd,
Und haust' in Kluft und Spalt.
Sein Weib und Kind durchheult' um ihn
Den Sturm, ohn' Hüll' und Glut;
Oft naht' ein Feind, vom Hunger kühn,
O Graun! und schwelgt' in Blut.


Tak potácím se zámku prostorami,
hněv v srdci hlodá a stud na líci –
už padly kostky. Všude nezdar samý –
mne nevolili moji balíci!


Bis Titans froher Blick, nach überwundnen Schatten,
Itzt wieder unverfinstert strahlt,
Und in den aufgehellten Matten
Um Floren lacht und ihre Bluhmen mahlt.


Vlastní budujte vždy rukou
velebný ten blaha stan;
komu práce jesti mukou,
tomu nepožehná Pán.


Az arca csupa festék,
Ám jól látni, hogy a
Torz kráterek kiverték,
Mint cigányt a ragya.


„Můj Pán a Bůh,“ kdo jiný jen!
ples vystřídal se s bolem:
má pochybnost – Bůh pochválen! –
se stává apoštolem!


¡Padre! ¿Por qué en un trance tan tremendo
me desamparas? Ya está consumado.
¡En tus manos mi espíritu encomiendo!


Weißt du, was die Liebe ist?
Ach, ein Kind mit leisen Schwingen;
Schwärmend bald und bald voll Scherz
Müht es sich in jedes Herz
Los' und luftig einzudringen.
Zagend jetzt und jetzt voll Muth,
Laulich jetzt und jetzt nur Gluth,
Kennst du es? das ist die Liebe.


Ja, ob gleich die Träume trügen,
So will ich mich doch vergnügen,
Wenn du in der stillen Rast
Meinen Wahn befriedigt hast.
Ist denn dieses auch verboten,
Ey! so steht die Hoffnung fest,
Daß der finstre Weg der Todten
Mich zu dir gelangen läßt.


Mientras, niñas mayores, los jazmines del cielo
desmenuzan, prolijas, desuniendo las flores
para obtener el vástago de glutinoso pelo;


Ba Rakousko jest rovnoprávno
i lid svůj častuje-li bodáky!
Tož Němcům na pomoc jich regimenty
a na nás poslalo si – bratry Poláky.


Ta zlatá procházka dnešní
v aleji kvetoucích třešní!


أميرَ المؤمنينَ ومن عليهِ
سنا الإسلامِ يأتلِقُ ائتلاقا
ويا ملكاً أحنَّت كُلُّ أرضٍ
إلى أرضٍ أقامَ بها اشتياقا
يحنُّ إليكَ يومٌ غيرُ آتٍ
ويشكُو الذاهبُ الماضي الفِراقا
شكوتَ فأيُّ قلبٍ غيرُ شاكٍ
وأيُّ العيشِ لم يمرر مذاقا
ولولا عطفةُ الإبلالِ كنا
بنارِ الوجدِ نحترِقُ احتراقا


Gar ein seltner Knab' ich war,
Las so manches liebe Jahr
In viel dicken Büchern.
Doch in einem fand ich halt:
'S wird kein kluges Kindlein alt:
Und hört' auf zu lesen.
Doch was ich nun einmal weiß,
Macht mich vor der Zeit zum Greis;
Denn es giebt auf Erden
Keinen so gelehrten Mann,
Der den Klugen lehren kann,
Wieder dumm zu werden.
Und zum Abschied stimmet ein:
Was nicht sein kann, kann nicht sein.


Da kommt ein reis'ger Bote vom Wolf von Wunnenstein:
»Mein Herr mit seinem Banner will Euch zu Dienste sein.«
Der stolze Graf entgegnet: »Ich hab sein nicht begehrt,
Er hat umsonst die Münze, die ich ihm einst verehrt.«


贞心如铁傲霜风
不与群芳斗紫红
记得罗浮春梦醒
翠禽嘈杂月明中


Hora se in stato tal tu pur rifiuti
Col Re del grande Egitto, e pace e tregua,
Si dirà poi, che a l' altre tue virtuti
La giovenil prudenza hor non s' adegua.
Ma piaccia al ciel, che 'l tuo pensier si muti,
Se a guerra è volto, e che 'l contrario segua,
ch' alte fatiche hai sin adhor sofferte
Per le strade d' honor spinose et erte.


Ne bolest vlastní, to celého lidstva muka
tě změnila v kámen, kámen, jenž sám ještě puká.


Nicht ein Etwas, mir erst jetzt genommen,
Und dem Tode zugezählt,
Zum Bewußtsein mir nur jetzt gekommen,
Daß es immer mir gefehlt.


夜寒孤笛水边楼
忆著西风古塞头
一曲落梅吹得苦
吹人不管听人愁


Ma che in voi sia tanta pietate unita
Quant'è l'ardore, e quanto è stretto il laccio,
Che 'l cor per voi mi tien nel foco cinto.


Ve všem, co vidím a chápu, je ukrytý Neviditelný,
ve smrti všeho a zániku, v pučení Nesmrtelný.


A budu čekat, seladonek hloupý,
a na své ruce tisknout žhavé rty,
co zatím jiní bílé lilje skoupí,
schnout budou růže mojí puberty – – –


Censura je také žena,
a to velmi rozmarná;
jí, té chladné, přísné dámě
platí slední píseň má.


Deja ya la ilusión, porque a la larga
sólo tendrás una congoja amarga,
y si en eso prosigues, lograrás


Továrna tone již v plamenů moři.
Oheň se po střeše vine a točí,
a když se s praskotem krovy již boří,
na střechu sousední vesele skočí,
brzy se zvolna jen hádětem plazí,
dlouhými rudými jazyky líže
mohutné železné okenní mříže,
hned zas déšť jisker si do výše hází,
hned jak saň báječná ohonem šlehá,
potom zas na malou chvilku si lehá,
jako když šelma se ke skoku chystá...
kam ta se vrhne, tam záhuba jistá.
Zástupy diváků trnou a žasnou,
bez hnutí každý, jak přikován k zemi,
bez slova hledí dav příšerně němý
na tu hru plamenů hroznou i krásnou,
zatím co v potu se klopotí druzí,
zuřivý živel by zbavili síly.
Nadarmo! Marně vod spousty se lily,
za každou vteřinou vzrůstaly hrůzy;
plamen se šíří a šlehá vždy výše,
na chudé, skrčené dělnické chýše
s hůry si posměšně jiskrami svítí.
Chvílemi ozve se v tichu tom hluchém
hromová rána, jež otřese vzduchem:
to když se klenutí se stroji řítí.
Více však, nežli jich hromný pád k zemi,
zoufalý výkřik teď zatřásl všemi:
„Pomoc! Mé dítě je v plamenech – zhyne!“
Kolkolem ticho. Zrak každý se šine
na domek vrátného nizoučký, malý,
v dým jenž se dusivý celičký halí.
Náhle však zástupem prodral se muž
postavy štíhlé, všem neznámý, cizí,
a než kdo nadál se, cizinec už
v domečku stojícím v plamenech mizí.
Trapná to chvíle! Lid zatajil dech,
jednu zřít otázku ve zraku všech:
Zdali se cizinec navrátí asi? –
Trapná to chvíle a konce jí není – – –


Ő tépi föl, ha fáj a vad
élet, véresre szájamat,
jajomnak ő ad nyelveket
s perelhetek.


Ali.


Das war ein heißes Mühen,
Rastlose deutsche Hand,
Bis du in helles Blühen
Gekleidet weit das Land;
Das war ein eifrig Bauen,
Ein Zimmern unverzagt,
Bis herrlich anzuschauen
Der Bau zur Höh' geragt!


尧舜之道载方策
人存政举又何疑
肃容敛手惭色者
知是当年封德彝


Wie leicht klingt das, wenn jemand spricht:
»Hart! Aber das Schwache muß sterben!«
Doch dürfen auch manche Leute nicht
Am ewigen Helfen verderben.


Ihr Schwoabe, paut ein Monument
Dem Schiller, den ihr Euer nennt!
Wenn dieß, wie ich, die Teutsche wenschten,
So stühnde sie euch gern zu Tentschten.


Cíl života se nám kams v prázdno řítí,
však není sil vjet v jiné koleje,
všech radostí, všech kras v tom světě syti
jdem hladově dál v světa peřeje.