Сельская драма с песнями в одном действии
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Палемон, старый пастуЛизиас, молодой спартанеЭвфемон, аркадский пастуДафна, Лизиасова невестЭвергета, жена ЭвфемоновЛавра
дочери ЭвфемоновДорис
Действие в АркадиЯВЛЕНИЕ 1
Лизиас, ДафнЛизиас
Конечно, мы с тобою
В Аркадию пришли,
Любезнейшая Дафна!
Здесь вечная весна
В долинах зеленеет;
Здесь кроткий ветерок
Колеблет воздух свежиБез терна цвет растет,
И небо чисто, яснКонечно, мы с тобой,
Любезнейшая Дафна,
В Аркадию пришлДафна
Ах, Лизиас! мы верно
В Аркадии теперь;
Здесь всё покойно, мирнГармония певцов,
Поющих на кусточках,
В восторг приводит наОни, не зная страха,
Навстречу к нам летяАх! Лизиас! мы верно
В Аркадии теперВместе
Будьте вы благословенны,
Вы, долины и луга,
Где вовеки обитают
Добродетель и покой!
Приимите нас, долины,
Приимите нежно нас
И укройте с лаской юность!
Мы пришли сюда искать
Счастья, вольности, покоНам любовь, кончая жизнь,
Счастья здесь искать велела,
Счастья, мира, тишинДафна
Добродетельная Аканта, сказав, что я только в Аркадии могу быть
счастлива, конечно нас не обманул Какое великолепное зрелище
открывается со всех сторон! Везде блистает Натура избраннейшими
своими сокровищами и для каждого чувства приготовляет богатое
пиршеств Мне кажется, что я дышу здесь гораздо чистейшим воздухоСовсем необыкновенные чувства разливаются у меня в сердце; восторг,
сладостное упоение… Ах, добродетельный юноша! Как я тебе благодарна,
что ты исполнил мое желание и привел меня сюда!
Лизиас
Но исполнишь ли теперь и мое желание, любезная Дафна? Ведь ты
помнишь, что мне обещала?
Дафна
Руку мою? Не правда ли? — Ах, друг мой! Могу ли чем нибудь
маловажнейшим наградить тебя за то, что ты оставил для меня свое
отечество?
Лизиас
А сердце твое? — Ах, Дафна! Можешь ли ты наградить меня чем нибудь
важнейшим?
Дафна
Сердце давно уже отдано тебе за твои добродетел Разве ты этого не
знаешь?
Лизиас
Для чего же никогда еще не осмеливался я хорошенько спросить тебя о
том, для чего ты в самой Спарте не хотела мне вместе с сердцем дать
руки своей?
Дафна
Для испытания твоей любви ко мнЛизиас
Разве бы я не пошел уже с тобою на край света, когда бы ты увенчала
любовь мою? Неужели ты этого боялась?
Дафна
Нет, я боялась отсрочк Скажи мне, юноша, как бы я, став твоею, могла
тебя в чем нибудь не послушаться?
Лизиас
А как же бы и я мог тебя не послушаться и не исполнить твоего желания,
как бы скоро узнал его? — Ведь я знаю, что мать твоя Аканта хотела
этогДафна
Мать моя, говоришь ты? Так знай же, что Аканта была мне не матЛизиас
Не мать?
Дафна
Нет, однако ж я обязана была любить ее, как мать свою, потому что она
воспитывала меня с такою нежною попечительностью, с таким
неусыпным старанием…
Лизиас
Да кто же она была? и откуда?
Дафна
Из Аркади В последнее нападение спартанцев на безоружные
Аркадские долины была она уведена отсюда вместе с другими
пленникам Она вышла замуж за похитителя своего, более по
принуждению, нежели по избранию; а по прошествии пятнадцати лет
смерть мужа ее освободила ее от брачных уЛизиас
Какое чудо! А я всегда почитал тебя Акантиною дочерьДафна
И я так думала, потому что с самого того времени, как начала себя
чувствовать, не помню ни одной женщины, которая бы меня так любила,
как она, и которую бы могла я почесть своею матерь Иногда носится в
моих мыслях какой то образ, который приводит сердце мое в несказанное
сладостное движение, и в таком случае кажется мне, будто я его когда
то видела, может быть в самых первых летах детства; но подлинно не
знаю, что это такое: одна ли мечта сновидения, или память моя старается
опять возобновить существенный образ, заглаженный времене Но
будем говорить об Акант Поздно уже настало время свободы е Будучи
снедаема тайною горестию, она должна была оставить ту сладкую
надежду, которая ободряла ее во время неволи, — надежду увидеть опять
любезные свои долины; а это ускорило конец еЛизиас
Итак, она недолго жила по смерти мужа своего?
Дафна
Только десять горестных месяце День ото дня слабость ее
увеличивалась; и в самый тот час, как светильник жизни ее готов был
погаснуть, она подозвала меня к постели своей и прерывающимся
голосом сказала мне: «Дафна! Я приняла на себя имя матери твоей только
для того, чтобы муж мой любил тебя; ты дочь любезнейшей моей
приятельницы» Потом говорила она:
Если боги присудили
Быть здесь счастливой тебе,
То в Аркадии ты можешь
Счастье, мир, покой найтТам опять найти то можешь,
Что теряешь здесь во мнОна хотела говорить более, но смерть отняла у нее язык и покрыла
мраком глаза ее, которые она несколько раз с тоскою на меня устремлялМолча пожала она руку мою и скончаласЛизиас
И во всю жизнь свою не говорила тебе ничего такого, по чему бы можно
было догадаться, кто были родители твои и где тебе искать их?
Дафна
Ничег Она говаривала только об одном отечестве своем; и сердце ее
столько им занималось, что Аркадия была у нее всегда на язык Там
только, говорила она, только в этой радостной стране можно еще найти
истинное благополучиБогатый там всегда умерен,
Доволен бедный, и в трудах
Там всякий весел и покоен,
Там верны, нежны все в любвТам старый молод, бодр весельем,
А юный нравом, духом стаТам нет вражды, коварства, злобЗлатое время там течеКоротко сказать, в Аркадии царствует простота, невинность и радостТакими прелестными изображениями сердце мое пленилось, и я
внутренне решилась не выходить замуж ни за какого юношу без того,
чтобы он не дал мне слова проводить меня в счастливую Аркади Тебе
известно, что с моей стороны не было иного условия, когда ты за меня
стал свататьсЛизиас
Оно исполнено, любезная Дафна! Для тебя оставил я свое отечество,
СпартДафна
Однако ж ты не раскаиваешься?
Лизиас
Ах! когда бы добродетель
Наших предков и отцов
И поныне напрягала
Мышцы наших сограждан,
В неге, в роскоши ослабших;
Ах! когда бы гражданин
И теперь еще героем,
Патриотом умирал, —
Я тогда бы мог стыдиться,
Мог раскаяться, тужитНо когда порок в тиранов
И в рабов их превратил
И когда любовь к корысти,
Злоба, бунты, заговор
Вольность в узы заключают, —
Ах! могу ли я тогда
Пожалеть, оставя Спарту,
И раскаяться в душе?
Но мог ли бы я и в самых счастливейших обстоятельствах раскаяться в
том, когда ты будешь моею наградою? — Ты, любезная Дафна! — Но
когда же — когда?
Дафна
Всякую минут При первом олтаре, посвященном Пану, поклянусь я быть
твое Для счастия любви нашей потребно благословение богоЛизиас
Правда, что для успеха каждого дела потребно благословение бого И
конечно, они благословят любовь наш Ты прекрасна, и еще более,
нежели прекрасна, — ты добродетельн Ах, как я счастлив!
Дафна
Как и я счастлива! Потому что и ты добродетелеЛизиас
Но не идти ли нам к этим счастливым хижинам и не познакомиться ли с
жителями, чтобы они указали нам место олтарей своих?
Дафна
С радости Если они так добры, как Аканта говорила, то им надобно
радоваться нашему благополучию; потому что добрые люди всегда
веселятся радостию других, и гостеприимство, сказывают, нигде так не
наблюдается, как здесЛизиас
Однако ж будем несколько поосторожнеДафна
А что?
Лизиас
Пятнадцать лет, говоришь ты, Аканта не была в Аркади Мороз может
в одну ночь побить самые прекраснейшие цветы, а заразительный порок
может в малое время переменить народные нрав Подумай о моем
отечестве — о Спарта! Зачем называю тебя таким именем!
Дафна
Не бойся ничего; я полагаюсь на предчувствие сердца своего — на тайное
движение, туда меня влекущеЛизиас
По крайней мере позволь мне идти наперед и поискать кого нибудь из
жителе Может быть, угадаю по виду и словам его, какого приема нам
здесь ожидать надобн Между тем ты можешь укрыться здесь в лес Я
пойду только за этот кустарник, который закрывает от нас часть хижиДафна
Хорош Только поскорее приходи назаЛизиас
Как голубь, который летит назад к своей голубк(Уходи)
ЯВЛЕНИЕ 2
Дафна
одна
Добродушный Лизиас! — Как он старается о моем счастии! Любовь
делает его боязливым; а между тем он забывает, что без него могло бы
мне быть еще страшне Однако ж в этой спокойной долине нечего
боятьсГде нравы просты, тихи, кротки;
Где в сельских хижинах живут
И любят воздухом питаться;
Где пища состоит в плодах
И где руно одеждой служит —
Невинность безопасна таНо где во мраморных чертогах
Со скукой праздность жизнь влачит,
Где червь индийский есть одежда,
Куда из Тира пурпур шлют,
Где алчность к злату горы роет, —
Невинность там страшись всего!
Кажется — кажется, что в кустах слышу я шу — Тише! — Шорох
приближаетс — Я спрячусь за дерево и посмотрю, кто эт(Прячется за кус)
ЯВЛЕНИЕ 3
Лавра и Дорис, неся в руках корзинки с цветамЛавра
Цветочек мил в лугах,
Когда росою утра
Бывает окроплен;
Когда днем юным, ясным
Бывает позлащеНо он тогда милее,
Когда в полдневный жар,
Головку распустивши,
Пестреет, как звезд(Смотрит на цветоче)
Дорис
Но он еще милее,
Когда престанет луч
Блестящего светила
Палить его огнем;
Когда прохладный воздуБальзамом напоен;
Когда зефиры дышат
И пурпур на него
Дыханьем навеваюПосмотри, как прекрасно все вокруг нас блистает! Как все хорошо пахнет!
— Мне, право, кажется, что ввечеру, когда заходит солнце, все виды
бывают прекраснее, нежели поутрЛавра
А я лучше люблю утр Когда вдруг все поля, покрытые мраком, в
чистейшем свете представятся глазам нашим; когда дремавшая Природа
пробудится и снова придет в движение, и все, на что ни взглянешь, оживет
и возрадуется; когда весь хор маленьких сладкогласных птичек, сидящих
по кусточкам, пристанет к кроткой песне парящего жаворонка…
Дорис
А когда после жаркого дня приближится сладостный вечер и прольет на
все нежную прохладу; когда под тихий шепот осинника и тополя и под
журчание ручья запоет соловей громкую вечернюю песнь свою; когда
стада протянутся вниз по пригорку, благовонными травами усеянному…
Лавра
Так мы обе правы, миленькая сестриц Каждое время в сутках имеет
свои приятности; всякое любезно и сладостно и наполняет сердце
благодарением и радостьДорис
Правда, правда, любезная Лавр Поутру буду я с тобою хвалить утро, а
ввечеру хвали со мною вечер — так вот мы и согласн Да послушай,
сестрица, — довольно ли у нас цветов?
Лавра
И очень, очень довольн Посмотри, сколько у мен Старичок наш мог
бы ими покрыть все кипарисы вокруг монумента — все, сверху донизДорис
Когда цветы сплетешь в венки поплотнее, так их много пойде А мне
хочется, чтобы и для нас сколько нибудь осталосЛавра
Да если бы их и недостало, так бы нам не о чем было тужит Ведь здесь
везде растут цветы; мы их ногами топче Только скажу тебе за тайну,
что ныне мне очень тяжело рвать цветы, хотя это упражнение для меня
очень приятно в другое времДорис
Отчего же?
Лавра
Ведь ты знаешь, на что цветы надобны нашему Палемону?
Дорис
Конечно, на воспоминание прежней потери своеЛавра
Не прерывает ли оно на несколько минут всегдашней радости нашей?
По крайней мере придет тут в голову какая нибудь печальная мысль, а
этого я не люблЛюбезны мне мирты,
Торжественный блеск,
Веселы свирели,
И танцы и плеск,
И пиршество Пана,
И праздники жертв;
И жизнь всю в забавах
Хочу провождать,
Не зная печалКак ввек небеса
В Аркадии чисты,
Так Лаврины дни
Да будут прекрасны,
И чисты, и ясны,
И веселы ввек!
Дорис
Однако ж, любезная Лавра,
Разве солнце не прекрасно
И тогда, как облака
Флером солнце покрывают?
И Природа красоту
Разве тратит в те минуты,
Как торжественная ночь
Тьмой Природу покрывает?
Ведь для света тень нужнДафна потихоньку выходит и показывается ЛаврЛавра
(бросаясь к сестре)
Ах, Дорис! посмотри, посмотри!
Дорис
О боги! Кто это? — Какое чудное платье!
Дорис и Лавра обнимаются и пристально смотрят на ДафнЛавра
(тихонько)
Она так прекрасна, что я могла бы почесть ее за богинЯВЛЕНИЕ 4
Лавра, Дорис, ДафнДафна
(вслушавшись в слова Лаврины)
Нет, нет, любезные дети! Я такая же смертная, как и в Я друг ваш, и
почту себя счастливою, если вы захотите быть моими друзьямЛавра
Как этого не хотеть! Вид твой показывает, что ты не хуже самой лучшей
пастушки нашеДорис
И мы бы, конечно, почли тебя своею, если бы на тебе было не такое
платьДафна
Я не ваш Однако ж желаю принадлежать вам, если вы захотите принять
менЛавра
С радостию, с радостию! Пойдем в наши хижины; и все, что у нас есть,
будет твоДорис
Все, вс Стада наши будут тебя кормить и одевать; ты будешь питаться
лучшими плодами, которые для нашего наслаждения растут у нас на
прекрасных дереваДафна
Прелестные девушки! Позвольте мне вас обнять и прижать к сердцу!
(Про себ) Вижу теперь, что добродетельная Аканта правду говорил— Удивление и радостЛавра
Удивление! Чему ты удивляешься? Старики наши говорят, что
чужестранцы, которым мы нравимся, конечно приятны богам, любящим
свободу и простот Народ должен радоваться, когда умножается число
честных людей, которые всеми силами стараются быть добродетельными
и чрез то возбуждают нас к добр Слава богам, что будет больше
прилежных людей, обрабатывающих долины наши! От этого они еще
более украсятсДорис
Можем ли мы думать, что благодетельная Природа только для нас
произвела плоды и стада и только для нас украшает луга благовонными
цветами?
ПопеременнДорис
Когда у нас цветами
Покроются поля,
Лавра
Когда у нас плодами
Покроются леса,
Дорис
Приятно ли мне будет
Всегда одной их рвать?
Лавра
Приятно ли мне будет
Одной плоды срывать?
Вместе
На что, на что нам всё бoгaтство,
Когда делить его нельзя?
Дафна
(сперва одна, а потом все три вместе)
Блажен, блажен, кто в счастье ближних
Находит счастие свое!
Везде во всем, всегда он счастлив;
Всегда доволен, рад, блажен!
ЯВЛЕНИЕ 5
Прежние, Лизиас, ЭвфемоЛавра
(увидев Лизиаса и Эвфемона)
О боги! Дорис! Посмотри, посмотри! Вот опять новое
явлениДорис
Ах, этот молодой пастух — однако ж он не пастух; он совсем не таков,
как пастухи наши, — верно, пришел с нашим другом (указывая на
Дафну), ведь ты хочешь быть другом нашим? Однако ж у тебя должно
быть и другое имя?
Дафна
Дафна — я Дафна, а он (указывая на Лизиаса) Лизиас, мой спутниЛавра и Дорис
(вместе)
Лизиас!
Эвфемон
Итак, это твоя любезная, которая с тобою ищет у нас прибежища?
Здравствуй, прекрасная девушка! Ты найдешь здесь все, чего желаешДафна
Благодарю тебя за твою любов Эти милые дети подали мне радостную
надежду на хороший приеЛавра
Ах, батюшка! Как ласково, как приятно обошлась она с нами!
Дорис
Она обнимала нас…
Лавра
Прижимала к своему сердцу…
Дорис
И называла своими друзьямЛизиас
Так ты отец этих любезных девушек?
Эвфемон
Так, друг мо (Детям) Не забыли ли вы, что вам приказал почтенный
Палемон?
Лавра
Ах, нет! Только нечаянная встреча с прекрасною Дафною — кажется,
зовут ее Дафною — задержала вас здесДорис
Посмотри, батюшка, — цветы уже нарванЭвфемон
Да еще не сплетены в венки; а вам, может быть, ныне же надобно будет
с своими подругами нарвать больше цвето Завтра при восхождении
солнца ваши девические руки украсят наш брачный олтарЛавра
(сестре своей)
Мне это пришло на мысль в ту же минуту, как я его увидела…
Дорис
И ее подле нег Ах! Пойдем поскоре Как же обрадуются наши пастухи
и пастушки!Лавра
Мне нетерпеливо хочется сказать им о тоДорис
Однако ж нам надобно наперед сплести свои венкОбе поспешно уходяЯВЛЕНИЕ 6
Лизиас, Эвфемон, ДафнЛизиас
Слышишь, любезная Дафна, что этот добрый пастух берет радостное
участие в исполнении моего желания, желания соединиться с тобою,
добродетельная Дафна!
Дафна
В сердце своем благодарю его за такое приветливое дружелюбие, и язык
мой не может изъяснить чувствуемой мною благодарностЭвфемон
Боги пламенно желают
Счастья смертных чад земли
И хотят, чтоб человеки
Знали счастие своЕсли ж им уподобляться
Кто захочет из людей,
То святая добродетель
Есть единый путь к томЛизиас
Ах! Если бы все так думали, то зачем бы было нам искать счастия в такой
отдаленности?
Эвфемон
Здесь вы, конечно, найдете счастие, если ищете его в тихом спокойствии
и в тех дарах, которыми благодетельный Пан награждает наши легкие
труд Часы дня употребляем мы на сельские работы, чтобы,
утомившись, наслаждаться ночью приятнейшим сно Общественное
согласие и гармония соединяют всех нас твердым союзо От умеренной
пищи бываем мы здоровы, покойны, веселЛизиас
(подавая Дафне руку)
Ах! Какое счастие ожидает нас здесь!
Эвфемон
Но если ищете его в искусственных сценах жизни, где пышность в
обманчивых мечтах ослепляет глаза блеском — в роскошной,
драгоценной пище или в шумных забавах, — то вы, конечно, обманетесь,
и ничего по желанию своему не найдете здесДафна
Мы всего этого убегае Я видела издали роскошь и пышность, видела и
презрел Та, которая меня воспитывала, показала мне все опасные
следствия их и увещевала меня искать счастия в такой земле, где
добродетель исполняют без гражданского закона и где невинность
доставляет чистые радости, которые не влекут за собою раскаяния, —
коротко сказать, здесь, в АркадиЛизиас
Я уже сказывал тебе, добродушный пастух, что это было причиною
долговременной отсрочки моего благополучия, которое никак бы не
могло совершиться, если бы я не исполнил ее воли и не привел бы ее
сюда, положась на ее обещание, что здесь увенчается мое желаниЭвфемон
Оно увенчается, и день вашего союза будет радостным днем для всей
Аркади Мы не пропускаем случаев к веселию, почитая за благоразумие
пользоваться жизнию, пока еще невинность и умеренность бывают
душою наших забав, потому что веселая улыбка на устах добродетели
есть, конечно, приятная жертва бога И тот день бывает для нас днем
радостнейшим, в который можем мы споспешествовать счастию добрых
людей, приятных небДафна
Мы надеемся на милость богов, пришедши сюда единственно с тем
намерением, чтобы в тишине подражать вашим добродетеля Конечно,
сами бессмертные вели нас с Лизиасом, потому что мы никогда не теряли
дороги и перешли такое великое расстояние без большой опасности и
утомлениЭвфемон
Однако ж вам, конечно, нужно отдохновени Пойдемте же со мно Там,
за тенью этих высоких дерев, где извивается маленький ручеек, стоит
моя хижина; она обросла ясмином и козьим листо Сперва прохладитесь
соком плодов, а потом представлю вас друзьям своиЛизиас
О, если бы они все были подобны тебе!
Дафна
И милым дочерям твоим!
Эвфемон
Перестаньте! Иначе буду думать, что вас заразила лесть тех городов,
откуда вы пришли к нам; а истина есть у нас первое правил Когда
отдохнете, то поведу вас к нашему старому Палемону, чтобы он дал вам
свое благословениЛизиас
Палемону? — Да кто он?
Эвфемон
Наш общий отец и друг, один из первых пастухов наших и господин
многочисленных ста С некоторого времени он совсем почти удалился
от нашего небольшого общества и построил себе грот в этом лесу, где
оплакивает некоторую важную потерю свою, которая отвратила его от
радостей жизни и преждевременно покрыла сединою голову егДафна
Кажется, что дочери твои об нем упоминалЭвфемон
Может быть; потому что мы все любим его, как отц Благоразумие,
опытность и добродетели его вселили в нас такое к нему почтение, что в
долинах наших не делается ничего без его совета и ведом Иногда
призывает он к себе детей наших и сообщает им добрые наставления в
приятных сказка Всякий боится впасть в порок, чтобы не потерять
любви ег Никто из юношей и девушек наших не хочет любить без того,
чтобы не посоветоваться с ним о своем выборе и не испросить на свой
союз его отеческого благословени Он всегда предводительствует нами,
когда мы приносим жертву Пану, и кажется, что за молитву его оказывает
нам небо свое благоволениДафна
Поведи нас к нему, добродушный пастух, чтобы он и за нас помолился и
чтобы его благословение осчастливило союз на Не знаю, какое
сладостное чувство во мне возбуждается! При имени его бьется у меня
сердце и кровь волнуетс Пусть он совокупит руки тех, которых сердца
любовию совокупились! Ах, Лизиас! Пусть он отдаст нас друг другу!
Еще приятнее мне будет
Союз с тобою, нежный друг,
Когда рука святого мужа
Его навеки утвердиОтца и матери не зная,
Не зная, как отец и мать
Свое дитя ласкают, нежат,
Почту его своим отцом
И нежно поцелую руку
Того, кто нас благословиЛизиас
(Эвфемону)
Он, конечно, это сделает, когда узнает ее доброе, чистое, невинное
сердце, достойное АркадиЭвфемон
Конечно; луч света освещает тогда горестную душу его, когда он видит
людей счастливых и сам может их счастливыми делатУходяЯВЛЕНИЕ 7
Открывается лес и гробница, на которой лежит молодая Нимф Внизу
большими буквами написано: и я была в Аркади Недалеко от сего места
видна пещера, из которой выходит Палемон, сперва кругом
осматривается и наконец идет потихонькПалемон
Как приятно сияет солнце на западе! Как прекрасно позлащает оно
слабеющими лучами своими уединенную мою хижину! — Печальное
воспоминание!
В сей день я некогда лишился
Всего, что было мило мне, —
Тебя, любезнейшая Дафна!
В последний раз тогда твой взор
Приятный, кроткий обращался
С улыбкой нежной на менИ вдруг рука спартанцев злобных
Тебя исторгнула навек
Из нежных, пламенных объятий
Отца, который слез своих
Еще не осушал о смерти
Любезной матери твоей!
Но время не могло исторгнуть
Тебя из сердца моегВ нем вечно будет жить твой образ;
Он там глубоко впечатле(Указывая на монумент)
Всегда сей памятник я буду
Слезами горести кропитНыне, ныне минуло уже пятнадцать лет тому, как ты, милый ангел, — и
точно в этот час — вместе с нашею верною приятельницею, которой
умирающая мать твоя поручила нежное твое детство, досталась в добычу
злодея Тщетно буду надеяться где нибудь найти тебя или узнать, что
ты жива! — Но так богам угодно, и непостижимый совет их всегда бывает
премудр! — Может быть, предвидели они, что сердце мое слишком бы
прилепилось к этой милой дочери; что я великою своею любовию изнежил
бы ее и в изнеженном младенце воспитал бы ядовитое растение для
прекрасных и здравых долин Аркадских — непослушную дочь, дурную
супругу и беспечную мать, а наконец в родительском восторге забыл бы
и самих бого Кто может поручиться за человеческое сердце, когда оно
предастся страсти? — Теперь уже, конечно, уединенные сени, мудрое
размышление и долговременные опыты научили меня истине; и если бы
я нашел тебя ныне, когда уже укротился всякий мятеж вожделений в
душе моей, когда жизнь моя течет тихо, подобно этому ручью, и когда
спокойно ожидаю отзыва, — если бы ныне нашел тебя… Но начто такие
мечты! Несбыточные сны, быв не что иное, как мечта, возбуждают только
горест Лучше предамся сладостной меланхолии, столь приятной моему
сердцу, — увенчаю цветами пустую гробницу, мною сделанную, чтобы
нежные Зефиры развевали вокруг их бальзамический дух; и когда придут
ко мне в уединенное мое жилище юные аркадские пастухи и пастушки,
буду их приготовлять к разным случаям человеческой жизни, от которых
не спасается и самое чистейшее человеческое счасти — Что же нейдут
ко мне любимые мои пастушки, дочери Эвфемоновы, которым я поручил
нарвать цветов, на что они всегда с радостию вызывались? Неужели
приключилось им что нибудь неприятное? — На всякий случай и сам я
могу нарвать… Тише! кто то идет по куста — Посмотрет (Идет
туда, где слышит шоро) А! Это онЯВЛЕНИЕ 8
Палемон, Дорис, Лавра, обе запыхавшиесПалемон
Где вы по сю пору были, любезные дети? Бывало, вам лишь только слово
скажешь, так уже и все сделан А я ведь, кажется, поручил вам приятное
делЛавра
Ах, любезный Палемон! Не сердис Не сердись! Видишь — они нарванДорис
И в венки сплетены — только:
Палемон
Прежде отдохните, милые моЛавра
Только мы были задержаны:
Дорис
И против воли опоздали; потому что на дороге увидели мы чудное
явление…
Палемон
Не дурное ли?
Лавра
О нет! Приятное…
Дорис
Самое приятнейшее, потому что оно возбудило в нас величайшее
любопытствПалемон
Неисполнение должности — а что мы сделать обещали, то есть уже
должность наша, — неисполнение должности, любезные дети, не всегда
извиняется побуждением любопытств Но как обещание ни важно…
Лавра
Ах! Мы чувствуем, что нехорошо сделал Ведь ты для нас всего дороже!
Дорис
Да как было удержаться? Двое молодых чужестранных; пастух — однако
ж не в таком платье, как мы…
Лавра
С молодою Нимфою — однако ж не совсем такою, как мы…
Палемон
Пастух с Нимфою? Правда, что это чудное явление, потому что люди,
живущие в больших городах и воспитанные в изобилии и шуме, убегают
тихих, уединенных долин, где надобно прилежною работою доставать себе
умеренную и простую пищу, где не терпится праздность и где уважаются
одни невинные и чистые нрав — Не слыхали вы, откуда они пришли?
Дорис
Кажется, что они, когда мы плели венки, говорили о СпартПалемон
(с некоторым движением)
О Спарте? Они из Спарты? Так надобно стараться поскорее сбыть их с
ру Они, конечно, обманщики, разбойник Берегитесь их, берегитесь,
милые дети!
(С горестию оборачивается к монумент)
Лавра
Нет, нет, любезный Палемон! Они не обманщики, не разбойники…
Дорис
Он так добр, как аркадский пастух; а она так невинна, как аркадская
пастушк Тебе надобно только увидеть их…
Лавра
И услышать их слов — Она мила, прекрасна!
Как пурпур в час вечерний
Собою красит облака,
Так лилии и розы
Сияют на лице еДорис
Глаза ее подобны
Лазури утренних небеВ ее открытых взорах
Видна вся внутренность душЛавра
Не чудно бы мне было,
Когда бы пчелки на уста
Ее толпой слетелись
И стали меду в них искатДорис
Так волны не сребрятся
У брега пенистых озер,
Как волосы сребрятся
На шее в кудрях у неЛавра
А рост еДорис
А походка ее…
Лавра
И все, что она делает…
Дорис
И все, что говорит…
Лавра
А он — он так хорош — так прекрасен, как молодой кедДорис
Кроток, как улыбающийся месяПалемон
Хорошо, хорошо! Только молодым девушкам не надлежало бы с такою
прилежностию рассматривать приятности молодых пастухов и описывать
их с таким красноречие А то…
Дорис
А то подумают, что мы влюблены в них, и станут над нами смеятьсЛавра
А смеялась ли ты над молодою пастушкою, что она любит юношу?
Дорис
Это совсем другое — она большая, и разве ты не слыхала, что батюшка
говорил о свадебных венках, которые нам скоро надобно будет для них
сплести?
Палемон
О свадебных венках? — Отец ваш? — Это меня уверяет, что их не
надобно бояться и что они не только прекрасны, но и добродетельнЛавра
Конечно, конечно добродетельны! Они хотят, чтобы мы их принялДорис
И пришли сюда с тем, чтобы у нас навсегда остатьсЛавра
И хотят здесь праздновать брак своДорис
И придут к тебе просить благословениПалемон
Моего благословения? Да кто им обо мне сказал?
Лавра
Верно, батюшкПалемон
(в беспокойстве)
Однако ж они, конечно, не ныне придут ко, мне?
Дорис
Ныне, ныне — теперь жЛавра
Они отдыхают, потому что от дальней дороги очень устали; а прохладясь
плодами, тотчас сюда придуПалемон
(подумав)
Нет, нет! Они помешали бы мне в сладостной меланхолии совершать
память любезной дочери мое Они хотят перед олтарями нашими
заключить союз любви, — может быть, радостные сердца их наполнились
бы печальными предчувствиями, когда бы они, пришедши ко мне за
благословением, увидели здесь памятник осиротевшей родительской
нежности и нашли меня подле печальных кипарисо Лучше мне
предупредить иЛавра
Они уже, может быть, идуДорис
А может быть, и близкПалемон
По крайней мере надобно, чтобы мы с ними не здесь увиделис Отнесите
свои корзинки в мою хижину, побегите и скажите, что я прид Я пойду
стороною к ним навстречу и ворочу и — Подите, дети, подите!
Пастушки относят свои корзинки в пещеру и уходяЯВЛЕНИЕ 9
Палемон
Как неприятно, когда мешают печалиться! — Что вздумалось Эвфемону
теперь, в самое это время… Ведь ему известно… Однако ж он, по своему
добродушию, может быть хочет этим выгнать из души моей
меланхолические мысли нынешнего вечер Ах! Он не знает, что в самом
унынии есть несказанная сладость! — Да они из Спарты! А ему известно,
что это имя возмущает душу мою! Однако ж я чувствую в сердце своем
великое движение — мне бы хотелось видеть и — А они из Спарты! —
Чудно! я охуждаю любопытство в молодых пастушках, а сам — сам
чувствую неизвестное побуждение… Пойду, пойд Только наперед
обвешаю цветами пустую гробницу моей Дафн Пусть этот ежегодный
обряд пребудет доказательством, что я помню ее! Вот единственный дар,
который она может получить от родительской нежности!
(Идет, приносит корзину с цветами и увенчивает ими монумен Между тем поет)
Ах, как в венках прекрасны розы!
Но скоро меркнет алый цвет,
И скоро розы опадаюКогда же завтра я спрошу:
Где роза, цвет прекрасный, гордый,
Краса долин, полей, лугов, —
То роза жалобно мне скажет:
И я в Аркадии цвела!
(Помолча)
И ты в Аркадии была,
Моя любезнейшая Дафна!
В пучочке видел я твой цвеАх, если б я теперь увидел
Тебя, любезнейшая дочь!
Теперь бы в полном, в пышном цвете
Сияла Дафна как звездВ пучочке видел я цвет Дафнин —
Она в Аркадии была!
А теперь нет тебя! — А если ты еще жива, то как? где? — Может быть,
живешь ты в неволе;
И если цепи носишь,
То цепи облегчай
Надеждою на небо!
Они легки тогда,
Когда душа свободна,
Невинна и мудрА если дух твой чистый
Взирает на меня
Со свода голубого,
То радуйся, моя
Любезнейшая Дафна!
Я скоро буду таСошла почти нить жизни,
И смерть близка ко мнОтверстая могила
Готовится принять
В свои покойны недра
Меня и скорбь мо(После горестного молчани)
Однако ж я долго медл В горести своей совсем забыл, что гости наши
меня дожидаютс Пойду скорее, чтобы скорее возвратиться сюда, к своей
меланхоли — Кажется, что кто то иде — Спрячус(Прячется за гробниц)
ЯВЛЕНИЕ 10
Дафна, Лавра, ДориДафна
Только на минуту останусь здесь, любезные дети! Ведь вы говорите, что
его здесь нет и что он хотел стороною выйти к нам навстречу? — А мне
хочется видеть по крайней мере жилище егЛавра
Однако ж, прекрасная Нимфа, что ты там смотришь? — Он это запретил;
а нет на свете такого человека, которого приказания уважали бы мы более
Палемонова словДорис
Если и друг твой, Лизиас, сюда же придет, так мы совсем пропал Ах!
Один важный взор укоризны…
Дафна
Так подите же и не пускайте его сюдЛавра
А где он?
Дафна
Он намерен был сплести мне брачный вено Отец ваш хотел вести его в
розовый кустарник и ушел с ним незадолго перед вашим приходоДорис
Так мы пойдем к ним навстречу, а ты приходи за нам Эта дорожка в
правую сторону приведет тебя тудДафна
Хорошо, хорош (Указывая на пещеру) Так это жилище
добродетельного старца?
Лавра
ДДафна
Для чего же не хотел он нас принять здесь?
Дорис
Ныне он совершает память любезного младенцЛавра
И не хочет, чтобы ему мешали заниматься горестными мыслямДорис
А более всего не хочет того, чтобы его приветствие было для вас печальн— Однако ж нам надобно идт А ты еще не хочешь идти с нами, любезная
Нимфа?
Дафна
Только на минуту…
Лавра
Нет, пойдем, Дори Если они прежде придут, то что скажет Палемон?
Дорис
А что он скажет, если ее найдет здесь?
Дафна
О! Если он так добр, то, конечно, извинит мое любопытство и простит,
что я вас не послушалас А я сама себя обвинять будЛавра
Так поскорее приход Ведь здесь тебе нечего больше смотреть!
Дорис
А если хочешь посмотреть гробницу дочери его…
Дафна
(с некоторым ужасом)
Гробницу дочери его?
Лавра
Вон она! Видишь ли?
Дорис
Ах! Он уже обвешал ее нашими цветами!
(Уходи)
ЯВЛЕНИЕ 11
Дафна
(Одн Подходит к памятнику, осматривает его с великим
вниманием и по некотором молчании читает вслух слова)
И я была в Аркадии… И я была в Аркадии — в Аркадии! И конечно,
лишилась жизни во цвете лет своих? И покоишься в этой гробнице! И
добрый отец, нежная мать тебя оплакивают! — А здесь Аркадия! А я
думала, что на Аркадской земле не произрастает никакого человеческого
злополучия! А вместо того и здесь живут заразы и болезни и скорби —
или какое иное несчастие тебя, нежная дочь, преждевременно у родителей
похитило? — Среди прекрасных долин, среди прелестных лугов… О как
я обманулась! Суетная надежда! Как ты обольстила меня!
В мирных рощах и долинах
Кипарисы я нашла
Вместо роз и миртов нежныВместо брачных олтарей,
Где б союзу совершиться,
Вижу гроб я пред собоТак и здесь бывает горесть
После радости, утех?
Терны так же колют сердце?
И на радостных полях
Только памятник печали
Представляется глазам?
Так только для этого пришла я сюда из такой отдаленности, оставила
Спарту и бедного Лизиаса увела из отечества? — Где непрерывное
благополучие, которое не Аканта выхваляла? Где тот цветущий душевный
мир, которого мы искали? — Ах! Как могла она предаваться такой
суетной, неосновательной надежде!
ЯВЛЕНИЕ 12
Дафна, ПалемоПалемон
(выходя из за монумента; про себя)
Правда ли, что я слышал? (Смотрит ей в глаз) Ах! Какой прекрасный
образ!
Дафна ужасается и хочет бежатКуда, любезная девица! Куда? — Не бойся меня! — Останься здесь!
Дафна
Прости, почтенный старец, прости, что я потревожила тебя в священном
твоем уединении! По крайней мере милые мои пастушки в том не
виноват Прости их! Они мне сказывали, что ты не хотел здесь с нами
видеться, и просили меня идти назад; но — непреодолимое влечение…
Палемон
(смотря на нее пристально)
Я это слыша Не для себя, а для вас не хотел я здесь с вами видетьс Ты
видишь, что в этом месте неприлично принимать таких приятных гостей,
как т Здесь жилище престарелой горести; а в Аркадии много лучших
мест для угощения добрых людеДафна
О! Я вижу, что самый радостнейший вид неба и земли не спасает от гроба,
в который навсегда сокрывается надежда и счастие; и что самый лучший
человек может погребсти своих ближни — Однако ж взор твой
услаждает мое сердце, берущее участие в твоей горест Не знаю сама,
какое тайное утешение, какая несказанная радостПалемон
А твой взор?  Скажи мне, скажи! Или меня обмануло воображение,
или не говорила ли ты о Спарте, об Аканте? Так ли я слышал?
Дафна
Конечно говорила, потому что я пришла из Спарты, где меня Аканта…
Палемон
(поспешно)
Аканта? Ты ее знала? Она еще жива?
Дафна
Ах, нет! Она умерла в моих объятия Я потеряла в ней лучшего друга, и
память ее никогда не истребится из моего сердц Последняя воля ее
была та, чтобы я шла в Аркадию, где она жила счастливее, нежели в
СпартПалемон
Итак ты, конечно, Акантина дочь?
Дафна
Нет, добродетельный старец! Я любила ее как мать свою и несколько
лет матерью почитала; но при кончине своей она вывела меня из
сладостного заблуждения и открыла мне, что я дочь лучшей ее
приятельницы, которая меня в детстве ей поручил Смерть не дала ей
более говорить — и я осталась бы беспомощною сиротою, если бы один
добродетельный спартанский юноша не…
Палемон
(вне себя)
Пан всемогущий! Это она! Она! Она!
Дафна
Ах! Что с тобою сделалось? — Ты трепещешь — слёзы льются из глаз
твоих…
Палемон
(громким голосом)
Дафна! Дафна!
Дафна
Это мое имя… боги!
Палемон
Дафна! Дочь моя!
(Падает в ее объяти)
Дафна
Небо! — Ты мой отец? Отец мой? Можно ли?
Обнимает его — молчание — оба рыдают, обнимая друг другСердце мое, сердце мое сказало мне, что ты — родитель мой!
Палемон
Я умираю с радости! — О Дафна, дочь моя, которую Спарта у меня
похитила, которую пятнадцать лет я оплакивал! — И я еще вижу тебя!
— боги!
Дафна
Неизъяснимая радость — доныне неизвестный восторг детской любви
— счастие — блаженство… Ах! Я нашла своего родителя!
ЯВЛЕНИЕ 13
Лизиас, Эвфемон, Эвергета, Лавра, Дорис
Эвфемон
(входя)
Надобно посмотреть, где он Он так добр, что, конечно, простит
нетерпение нашЛизиас
(приходит в замешательство, увидев Дафну в Палемоновых
объятиях)
Во всех видно изумление и любопытствЧто? что? — Дафна!
Дафна
(вырываясь из объятий отца своего)
О Лизиас! Поди, участвуй в счастии…
Лизиас
(в беспокойстве)
Какое счастие? — В его объятиях…
Дафна
В объятиях моего любезного отца…
Все
(в удивлении)
Отца!
Дафна
Так, любезный Лизиас! (Палемону) Ах, родитель мой! Вот тот юноша,
который привел меня из Спарты и с которым обещала я соединиться в
Аркадии вечным союзо Без него не могла бы я наслаждаться этим
счастием, — счастием, о котором думала Аканта при кончине своей,
убеждая меня идти в Аркади Он исполнил условие и привел меня сюда,
где любовь должна была наградить его сердцем мои Теперь рука моя в
твоей власти, и от тебя зависит исполнение моего обещаниЭвфемон
(тихонько дочерям своим)
Подите, любезные дети, и поскорее уведомьте всех аркадских жителей о
счастии нашего добродетельного старцЭвергета
И я пойду с вам Эта ведомость так приятна, что я непременно хочу
вместе с детьми своими ее обнародоват Какая будет радость! Какое
веселие!
УходяПалемон
(Лизиасу)
А ты, юноша, из Спарты?
Эвфемон
Из Спарты; однако ж, конечно, не из тех злодеев, которые некогда
похитили Аканту с твоею дочерь Он наилучший,
наидобродетельнейший юноша; он возвращает тебе дочь твоПалемон
Возвращает! Я чувствую одолжение, и благодеяние его заглаждает
злодейство спартанце Непостижимы пути Провидения! — Поди ко мне,
юноша! — Ты любезен моей дочери, любезен по своим добродетелям, и
возвращаешь мне вверенный тебе залог невинности: будь же Дафниным
супругом и дай мне прижать тебя к отеческому сердцу моему! Да излиется
на тебя благословение небес, подобно как в сердце моем благодарность
и любовь разливается!
Лизиас
Какое восхищение! — О Дафна!
Дафна
Любезный Лизиас! Однако ж мне еще об одном знать надобно: у меня
нет уже матери?
Палемон
Нет, твое рождение было гробом е Для того то и вверил я воспитание
твое Аканте, ее друг — Но не будем огорчать сладких минут радости
печальным воспоминание Такова жизнь человеческая! Ты думала,
дражайшая Дафна, найти в Аркадии непрерывное счастие; однако ж ты
обманывалась — под солнцем нет такой страны, которая не была бы
подвержена всеобщему жребию человечествТам, там, превыше гор лазурных,
Подпоры неба, светлых звезд, —
Там будем жить в странах блаженных,
Где царствует добро без зла;
Где дух, одетый паром неба,
Вкушает сладость, нектар пьет;
Где сердце в чистоте эфира
Не знает скорби, зол и бед
И где душа, быв в вечном мире,
Всегда довольна, веселТуда, любезная Дафна, туда страждущая добродетель должна обращать
терпеливое око свое; там только обитает совершенное благополучие, —
здесь, на земле, все подвержено перемене времени и счастиДафна
Правда, что здесь надеялась я найти убежище от всех беспокойств и
несчастий жизн Чистый воздух, светлое небо, добрые люди, а более
всего прекрасные Акантины описания…
Лизиас
Теперь ты уже видишь, дражайшая Дафна, какое было ее намерениОна разгорячала твое воображение, чтобы побудить тебя скорее идти в
то место, где могла ты найти величайшее для себя счастие —
добродетельного отцДафна
Я нашла его, нашла и благодарю богов и Аканту во гробПалемон
Ты представляла себе мечтательное счасти Часто воображение
обольщает нас приятными мечтами; увидев наконец обман, обвиняем
своим заблуждением не себя, а ми Человек, жаждущий благополучия,
вымышляет себе радости, которых ему по справедливости ожидать не
можно; и когда не исполнится его ожидание, тогда почитает он
потерянным то, чем в самом деле никогда не обладаДафна
И так впредь воображение меня уже не обмане Я буду почитать всякое
роптание за преступление и неудовольствие — за неблагодарность
против небПалемон
Хорошо сделаешь, любезная Дафн Если бы не ободряла меня надежда
когда нибудь найти тебя, то бы я же давно занял эту пустую гробницТеперь узнал я опытом, что в самую ту минуту, когда небо наиболее
чернеет и гроза носится над головою нашею, боги нас подкрепляют и
направляют к миру стопы наш Умерим свои вожделения, дети мои;
ограничим желания, будем наслаждаться счастием с благодарением и
радостию и в страдании веселиться надеждо Таким образом будет
Аркадия в сердцах наших, потому что и здешняя земная жизнь доставляет
добродетельному много удовольствий, а смерть бывает ему совсем не
страшнВдали слышен марш, играемый на трубах, который между следующими
речами, прерываемыми музыкою, несколько раз повторяетсАх, друзья мои! вместо звуков сожаления и печали слышу я громкий глас
мира и радости! Как приятно отзывается он в ушах моих и с какою
красотою вся Природа снова возвеселяется для радостного Палемона,
который до теперешнего часа видел ее во мраке и для которого самые
прекраснейшие песни были печальными песнями!
Эвфемон
Конечно, Эвергета и дочери мои объявили аркадским жителям твое и
наше благополучиПалемон
Вот онЯВЛЕНИЕ 14 И ПОСЛЕДНЕЕ
Эвергета, Лавра и Дорис с другими пастухами и пастушками приходят с
сельскою музыкою, будучи украшены цветами и неся в руках миртовые
ветвПалемон, Лизиас, Дафна, ЭвфемоХор пастухов
Из руки твоей лиется
Всякий дар на нас, о Пан!
Ты плодами нас питаешь,
Ты веселье проливаешДар приемля, Пана чтим;
Дар вкусив, благодарим,
Палемон
От Пана проистекает всякое счастие наше; и вы, любезные друзья мои,
берущие участие в моем благополучии, находите меня теперь в таком
восхищении, что язык мой никак не может изъяснить чувств моего
радостного сердца, в благодарности славящего всемогущего Подателя
блаВ сей день заря, румяным светом
Рассеяв мрак, мой сон прервав,
Была мне знаком к новой скорби;
Я был в унынии, в тоске,
Но вдруг душа возвеселилась,
И я песнь радости пою,
И слезы сладки проливаю,
Нашедши снова Дафну там,
Где я построил ей гробницу
И где оплакивал еХор
Пойте, пойте песни Пану!
Пан печальных веселит,
Пан печали утоляет,
Пан источник слез сушит;
Часто мрачные пустыни,
Где уныло бродим мы,
Он внезапно освещает
И Аркадией твориПляшут под музыкоПалемон
Памятник моей скорби будет теперь памятником моей радости, и
гробница, посвященная Дафне родительскою нежностию, будет брачным
олтарем е Да исчезнут печальные кипарисы! Насадите здесь, друзья
мои, радостные розы и мирт А ты, прекрасный юноша… (Подводит
Лизиаса и Дафну к памятник) Дайте мне руки, дети мои!
(Складывает их рук) Любите друг друга и будьте счастливы! Завтра
луга и стада мои будут приданым любезной Дафн Горестная жизнь моя
приближается к покою, и, утешаясь тобою, нежная чета, с радостию
ожидаю смертЛизиас
В продолжение Палемоновой речи надевает на Дафну розовый венок,
который был у него в руках; и между тем как он с Дафною поет, пастухи,
составляющие хор, пляшут и обсаживают памятник, наместо кипарисов,
миртамВенок, любовию сплетенный,
Прими, любезная моя!
Сколь опыт ни тяжел бывает,
Но вдруг, награду получив,
В восторге всё мы забываем,
Всю грусть, и горесть, и тоскДафна
(подавая ему руку)
Вот тебе моя рука!
Сердцем ты давно владеешь,
Должность, нежность и любовь
Купно верность награждаюВянут, вянут все цветы;
Вянет цвет и нашей жизни,
Но любовь всегда живеВместе
Кто в браке счастливо живет,
Ах! тот в Аркадии живеПалемон
Вы теперь, конечно, в Аркадии, любезные дети! Невинность и любовь,
мир и радость в сердцах ваших, благословение богов на вас,
доброжелательство людей вокруг вас — ах! Это истинная аркадская
жизнь! Наслаждайтесь ею; но не забывайте, что и вы когда нибудь
выйдете из АркадиЭвфемон
Где мир, согласие, любовь
Вовеки купно обитают
И где порок всегда презрен;
Где чтут святую добродетель
И где награда есть она…
Эвергета
Где счастие в трудах находят;
Где старец как младенец прост,
Невинен, нежен и любезен;
Где отрок, юноша так мудр,
Как старец опытный и умный…
Вместе
Там есть Аркадия для наЛавра
Если сердце будет ясно
Так, как утро в красный день,
И беспечно так, как птички;
Так цветуще, как луга;
Прямо, просто, как Природа…
Дорис
Кротко, как сердца ягнят;
Нежно, как сердца у горлиц,
И покорно, как птенец,
Всегда матери послушный…
Лавра
Если любим мы труды,
Сил своих не истощая,
И довольны тем, что есть, —
То везде, куда ни взглянем,
Мы Аркадию узриОбе повторяют последнюю фразХор
Не мучьтесь никогда желаньем
Вы, юные сердца, —
Найти Аркадию под солнцем!
Вы можете найти
Аркадию в душе спокойноИщите там ее!
Повторяют последний стиКонец драм


风吹洞口云
水动山头月
野老时问人
前村多少雪


Děl Karel na svém trůně pod sosnou:
„Vy víte, mocní říše baroni,
co Marsil posly svými hlásil mi,
křest přijat slíbil, podrobit se chce,
a nesmírné podává bohatství.
Však dříve chce, bych do Cách vrátil se,
tam teprv splniti chce slovo své.
Jsou sliby jeho, slova upřímná?“


A druhý výčitky vrh ve tvář bohu
tak pravdivé, že tupý dav lál naň;
jsme Prometheové, již vzdornou nohu
v prach země tisknem, ale k nebi skráň


Blauer Himmel, milde Luft,
Vogelsang und Blüthenduft,
Ueberall Sang und Schall,
Freud' und Leben überall:
Und in diesen schönen Tagen,
Herz, und du nur wolltest klagen?


Staral se chudej s chudou,
jak děti živit budou;
chudejch je plnej svět,
nikdo jich nespočet,
jenom ten Pánbůh milý –
s moukou pro ně nestačili.


Graunvoll saust, durch den gellenden Forst hintobend, der Sturmwind,
Laut an Fenster und Dach schmettert des Regens Gewalt;
Sieh, wie die Fichte sich tief hinbeugt, wie sie kämpfend emporstrebt,
Horch, wie herab von den Höhn wild das Gewässer sich stürzt!
Ueber den Harzwald wälzt, wie ein finsterer Geist, sich der Wolke
Kämpfendes Spiel, und es wogt rings die beflügelte Nacht.
Kalt ist's draußen und dunkel im Hain: doch es flammt mir im Zimmer
Fröhlich die Gluth, und das Herz leuchtet im heiteren Glanz.
Lieder der Schlacht heult draußen der Sturm: doch dem friedlichen Dichter
Sendet des Liebchens Blick Lieder der Lieb' und der Lust.
Würzt sie selbst doch das Mahl mir im stillen Gemach, und bekränzt sie
Selbst doch freundlich mit Wein, wenn ich ihr winke, den Kelch,
Nippt mit dem rosigen Mund, vorkostend den Trank, und erröthend
Beut sie der Wang' und des Weins doppelte Gluthen mir dar.
Mährchen erzählen wir uns, graunhafte Gedichte der Vorzeit,
Wähnen die Nixe zu sehn, welche den Knaben geraubt,
Hören, wie laut die verzauberte Jagd in's gellende Horn stößt,
Und wie die Elf' im Hain singend den Schleier sich webt.
Süß ist's, wenn aufdämmernd die Furcht wie ein Nebelgebild' uns
Schweigend um Augen und Herz schleicht aus der Tiefe der Brust!
Näher rücken wir dann auf dem traulichen Sitz, und die Hand sucht
Schmeichelnd die Hand, und es klopft bebend am Herzen das Herz.
Leise beruhiget bald mein kosendes Wort die Verzagte,
Während im Busen mir selbst heimliches Grausen noch weilt;
Ach, dann hebt sie das Auge so klar, und mein sehnender Geist sinkt
Still in des seligen Blicks heilige Tiefen hinab.
Kinder scheinen wir dann: doch es braust aufwachend der Jüngling
Stürmischer oft, und es wehrt ernster das sittige Weib.
Blume des öden Gebirgs, wie hat die Natur in den Kelch dir
Jeglichen Reiz, den die Kunst nimmer ertheilte, gelegt!
Du nur lehrtest zuerst mich die reinere Lust, wenn der Sehnsucht
Brennender Hauch in der Zucht freundlichem Thaue sich kühlt.
Schüchterner werd' ich und friedlicher stets, je freyer dein Blick mir
Lächelt, je mehr dein Herz gläubig dem meinen vertraut.
Walte nur fort, schwarzwogende Nacht! Hier glänzt mir der Sonne
Heiterster Strahl, hier wärmt fröhlich die Flamme der Lust;
Rastlos tob', o Sturm! dein Drohn schützt sicher der Liebe
Stilles Gemach, und hält jeglichen Wanderer fern.


Laß endlich auf des Lammes Tisch'
In deinem Reich uns essen,
Wo tausend Gaben mild' und frisch
Du selbst uns wirst zumessen:
Da wird man schmekken Freud' und Ehr',
Und wir, HERR, wollen nimmermehr
Zu preisen dich vergessen.


Du mußt den Leib in Geist, den Geist in Gott versetzen,
Wenn du dich, wie dein Wunsch, vollkömmlich willst ergötzen.


Hüll mich in deine grünen Decken
Und lulle mich mit Liedern ein!
Bei guter Zeit magst du mich wecken
Mit eines jungen Tages Schein!
Ich hab mich müd in dir ergangen,
Mein Aug ist matt von deiner Pracht;
Nun ist mein einziges Verlangen,
Im Traum zu ruhn durch deine Nacht.


víla snů kde sedá na skalinu,
loď když lidskou zří jak záblesk stínu,


Engedelmes szolgája,
Mégis vagyok praedája,
Mert hatalmas igája,
Szivemben ég fáklája.
Talám enyhitt sebeimben,
Harmatot hint tüzeimben,
Imádlak,
S átkozlak
Desperatus szivemben.


Wer sich jetzt bei trüber Kerzen
Der Gelehrsamkeit befleißt,
Diesem wünschen wir von Herzen,
Daß er bald Professor heißt.


Dulce luna del mar que alargas la hora
de los sueños de amor; plácida perla
que el corazón en lágrima atesora
y no quiere llorar por no perderla.
Así el fiel corazón se queda grave,
y por eso el amor, áspero o blando,
trae un deseo de llorar, tan suave,
que sólo amarás bien si amas llorando.
     VIOLONCELO
Divina calma del mar
donde la luna dilata
largo reguero de plata
que induce a peregrinar.
En la pureza infinita
en que se ha abismado el cielo,
un ilusorio pañuelo
tus adioses solicita.
Y ante la excelsa quietud,
cuando en mis brazos te estrecho
es tu alma, sobre mi pecho,
melancólico laúd.


Zwei Wanderer zogen hinaus zum Thor,
Zur herrlichen Alpenwelt empor.
Der Eine ging, weil's Mode just,
Den Andern trieb der Drang in der Brust.


Antes se verá en rocas crecer lana,
al fuerte Eolo derramar espuma,
producirá naranjas la yagruma,
dejará de ser linda una cubana


Ó magros menestréis do sentimentalismo,
Que andais de chapéu-alto e pince-nez (grau zero)
E à noite improvisais sessões de espiritismo....
Invocando, com medo, a alma atroz de Nero;


Reményik, Áprily és Tompa László
s a mindíg zsémbes, mindíg harapós,
mindíg teremtő tettekért parázsló
öreg harcos, a kajlabajszu Kós
és Kuncz, akit korán elvitt a gyászló
s a hullócsillag, Sipos Domokos,
Nyírő, Tamási, – még ki fér a listán?
Molter, Tabéry, Berde, Bartalis tán... –


A přec byl ještě tuze chudý:
neměl kde zdřímnout uhřátý;
já dal mu sen svůj: ptáky s hájem –
a pak byl teprv bohatý.


V pokoji sedím sám a sám...


Né prime son, né ultime, fian queste
rime, sacre al tuo nome, alto, immortale.
Cantai ben altre, che nel sen mi guardo;
ma la sù di volar non ebber ale,
né virtù d'affisar sublime sguardo
ch'abbaglia occhio mortal lume celeste.
E n'avrai più, se 'l tuo favor mi preste,
sì ch'il chiuso Elicona mi sia aperto.
E chi può star che non descriva o cante
tua vita, tue grand'opre, e poscia e innante
ch'il piè illustre poggiasse a par del merto?
Ed è ben degno certo,
ch'abbi tu vivo in ciel parte e governo,
poscia che 'l mondo avesti sempre a scherno.


Tam u stráně tu chaloupku
Bychme sobě koupili,
Hospodářství jak na vroubku
Tam bychme si zřídili.


Ukládám já v písně svoje
lásku svou i svoje žaly,
růže květ když rozvíjí se
i když květy opadaly.


Le divin Paris moqueur,
Pour qui l'or chante et rougeoie,
Y roule et s'en donne à cœur


磅礴无人兴自豪
香风为我拂霜毫
几回细写孤山影
绝似西陵第一桥


Faustík sotva 100 dukátův shráb’,
Již mu dráb
Opět psaní podává,
Které takto zní:
„Muži přeslavný!
Dvacet let jsem pomocníkem
Na té zdejší škole,
Od starosti mám již pleš,
Od mluvení vole.
Právě dnes
Stal se kantor nebožtíkem!
Ať si celý hřbitov z mrtvých vstane, –
Jen ne kantor, milý, drahý Pane!
Honoráru dám co mám,
Pikslu totiž stříbrnou,
Po dědkovi zděděnou,
Kterou s psaním posílám!“


Ezt arany ingerli; kapdos amaz újon;
Ez rászületett, hogy követ egyre fújon;
Ezt hajtja irígység, vad epébe mártott;
Hő vére amannak üt örökké pártot.


– Tam pod jeskyní hospoda je
za nízkou zídkou ukrytá,
tam na housle nám písař hraje –
a tam vás večer uvítá
má chasa ráda s plným džbánem.
Té chase já jsem dneska pánem,
jak si ho mládež vyvolí –
Jsem první rybář v okolí,
jsem Tonko, jenž vám ruku dává,
na prahu svého domova...
Kéž naše víno pochová,
čím zmátla se tu moje hlava –
to vaše pořád voní mi
vůněmi příliš cizími...! –


Abuela de los pétalos
ya tiene un año de aire
habla canta y se divierte
y nos columpia el alma
Querube de abolengo eres
y eres vida día y noche
Cada pestañeo tuyo
es como un pez que crece
¿Quién soy yo que me prestan
los ángeles sus muñecas?
Plomo en los pies quiero ponerte
cuando me vaya al país natal
donde no hay rastro de polvo
para que no te corra sin mi ira
el huracán del mundo
      III
Mi niña es tallo
la flor de la superación
Mi niña es levadura
Ella también es yema
y sobre todo llama o fuego del cielo
Nada temas padre cantor
ella es ella es lo que es
ángel continuo y de raíz
y carne desnuda de viento ligero
Dulce algodón visible y muscular
pirámide de molécula
que a la fuerza interviene y se sitúa
desde los brazos de su madre
—mi esposa llena de cucharas limpias—
en la úlcera del mundo
El mundo can que aúlla catástrofe
ciego en los arrecifes
cojo entre los escollos
la cola entre las piernas
      IV
Nada temas Solveig pasa
la pluma de su mano por tu temblor paterno
Ese peso de lágrimas y de risa
llena el saco de nuestra vida
Ya trota y huella la tierra
Ya nos llama con su hato de sílabas
Ya su mímica vale la vida
Ya la vida vale su música
Ya sus gritos de gran ópera
sacuden los árboles del silencio
      V
Oigo su voz sin nido todavía
en la laringe armónica
Y tu madre se mete en la cocina
para inventar pasteles
Dios firme la paz sobre nuestras cabezas
y tú que no eres sino un relámpago
un relámpago en mis brazos
yerba humana crecida en el alba de oro
y viceversa alba de oro
crecida en la yerba humana
me has vuelto al reino invencible
de inocencia y bondad
      VI
Ella es la piel de mi alma
como su madre es la carne
Toda ella es mía y ella es mi mitad
La otra mitad es de cosa mía
Entonces tiene que vivir
Estrella de pelo dorado
Pitiminí del universo
Luz de todas mis letanías
y de todas mis metáforas


Sei auch du mir gegrüßt, o Schoritz, am lustigen Busen
Stillerer Wellen, du Sitz, wo ich die Kindheit durchspielt!
Du auch, Dumsevitz; beide mit grünenden Hainen und Fluren
Und mit den Hügeln, die einst maß sich zu Bergen das Kind.


亭亭万叶剪青罗
岂为冰霜便改柯
满著珠玑间金粟
倩谁纤手剖天鹅


Hřích by tu byl nedbať doby krásné,
Nevděk, minouť štěstí hotové;
Vůle nedli, polib růžové
Krotce rtíky, polib čelo jasné:


Wer nur sich selbst, nicht Andern lebt,
Im Schlamm der Lüste sich begräbt
Und Freund ist alter Heuchelei,
Der ist nicht diesem Bunde treu.


Весь полный розовых и голубых мечтаний,
Овеян душностью влюбляющих духов,
Весь в крыльях бабочек, в отливах трепетании
Полуисторгнутых, но замедленных слов, —
Окутан звуками заученных мелодий,
Как будто созданных мечтой лишь для того,
Чтоб убаюканным шептаться на свободе,
О том, что сладостней и вкрадчивей всего, —
Весь воплощенная полуночная чара,
Как пир среди чумы, манящий с давних пор,
Как странный вымысел безумного Эдгара,
Для нас пропевшего навеки «Nevermore», —
Наш бал, раскинутый по многошумным залам,
Уже закончил лик сокрытой красоты,
И чем-то веяло холодным и усталым
С внезапно дрогнувшей над нами высотДа, полночь отошла с своею пышной свитой
Проникновеннейших мгновений и часов,
От люстры здесь и там упал хрусталь разбитый,
И гул извне вставал враждебных голосоИзмяты, желтизной подернулися лица,
Крылом изломанным дрожали веера,
В сердцах у веек была дочитана страница,
И новый в окнах свет шептал: «Пора! Пора!»
И вдруг все замерли, вот, скорбно доцветают,
Стараяся продлить молчаньем забытье: —
Так утром демоны колдуний покидают,
Созннавши горькое бессилие сво


أمرعت في نداه إذ قَحَط
القطر فأمسى جَهادُها ممطورا


Di pensier in pensier, di monte in monte
mi guida Amor, ch' ogni segnato calle
provo contrario a la tranquilla vita.
Se 'n solitaria piaggia, rivo o fonte,
se 'n fra duo poggi siede ombrosa valle,
ivi s' acqueta l' alma sbigottita;
et come Amor l' envita,
or ride, or piange, or teme, or s' assecura;
e 'l volto che lei segue ov' ella il mena
si turba et rasserena,
et in un esser picciol tempo dura;
onde a la vista huom di tal vista experto
diria: Questi arde, et di suo stato è incerto.


文章意造乃天趣
学奇学涩为谁妍
皮毛落尽真实在
千载谁续鹍鸡弦


أَكرِم أَخاكَ بِأَرضِ مَولِدِه
وَأَمدَّهُ من فِعلِكَ الحَسَنِ
فَالعزُّ مَطلوبٌ وَمُلتَمَسٌ
وَأَعزُّهُ ما نَيلَ في الوَطنِ


Suchá haluz pod nohama –
Milá jde, však nejde sama.


Takto volal pan ministr.
Hledal cestu schůdnou,
připomínal dámu z bible:
Putifarku svůdnou.


kadınlar


Nicht unterwürfig in den Himmel heben,
Was besser uns, nur weil es fremd, erschienen,
Das hoff' ich wohl posthum noch zu erleben.


Freunde, wenn eure Thräne nur des Todes
Kelch nicht bitter, das brechende Herz nicht weich macht,
Krankheit mag mit zischenden Schlangen, Schmerz mit
Dornen ihn kränzen!


Der Böttcher ist Protekter,
Er spricht zu ihm als Rekter:
Ei sag doch an, mein lieber Sohn,
Das Faß ist nicht gemacht zum Thron.
Ich schlag dich hinunter mit dem Zepter!


Todos requerimos clarificar nuestra historia
porque la misión de la historia

es dar al hombre una idea de si
y una visión del mundo.
Los valores de la Historia

son la verdad y la comprensión,
su amor al Hombre.
La Historia no juzga: comprende,
perdona,
    enseña y aprende...
El Hombre es la figura de la historia

buscándose por el tiempo.
En lo que llamamos credo

la historia participa de cuanto decidimos,
empujándonos con su ser y de conciencia a ser
así verdaderos como humanos:
esto es comprensivos por amor a los hombres.
El hombre tiene el deber de estudiar su historia
para juzgar lo hechos y crecer sobre ellos en sabiduría.
Incultura es no saber que fuimos, ni lo que somos y como.

Eso es carecer de historia.
El encuentro consigo mismos

es la comprensión histórica
y se efectúa
     ante la
humanidad entera.


力排谶纬本非经
言直多因见理明
却憾临危无定守
仓皇叩地苦求生


Les antiennes du soir, dont autrefois saint Paul
Sur les stalles du chœur d'où s'élance leur vol


S inte, parancsolván hogy hátra vezessék. -
Nyomban Etelvárról juta ám követség,
Jelenteni, hogy lett Isten ajándéka
Fiugyermek, akit szült asszonya, Réka.


Non so qual crudel fato o qual ria sorte,
qual avverso destin, tristo pianeta,
mia vita, che stata è quanto dee lieta,
ha fatto tanto simile alla morte.


Oftmals zeichnet der Meister ein Bild durch wenige Striche,
Was mit unendlichem Wust nie der Geselle vermag.


Kam pochybovač nestih’ v muce
nad úhor žití vypráhlý,
tam v modlitbách tvé spjaté ruce
v své důvěrnosti dosáhly.


Leč Kristus vážně ruku vznes
a hlásal: „Lide, věz,
ten není učeníkem mým,
leč Hus, ten chudý kněz!


وقالوا أحاطت ذقنه بخدوده
ووجدك لا ينفكُّ يذكر حسنه
فقلت نعم ضيفٌ بقلبيَ نازل
أعظِّم مثواه وأكرم ذقنه


Je srdnat, oblíben – nač žel?
ať padne, než svou slávu zmnoží,
a lid ať zví – ač já to chtěl –
že stalo se vše z vůle boží!


Vždyť Zenithem je život všemohoucí
vzbuzený šeptem nebo vykřiknutím,
z mrtvého dřeva v nesmrtelnost jdoucí
dech vzkříšení, jejž mrtvým duším vnutím.


Hub Moses seine Hand empor
So kunte Jacobs Saamen siegen,
Held! Giengst du deinem Volke vor,
So kunt es gleichen Vortheil kriegen.
Das Glücke sucht dich ohne List;
Das macht, weil du ein Cäsar bist;
Will man nach deinen Thaten fragen,
So werden Donau, Theis und Sau,
Denn diese kennen dich genau,
Von deinen Wunderwerken sagen.


umut zamana tutunmak


久雨初收霁
开窗动我情
野花含宿泪
山鹊弄新声


镇日凝妆倚画楼
黛眉蹙损远山愁
边尘未息征夫远
只恐青春误白头


Cheio destes cuidados entregava
Ao leito os lassos membros, e pensava
Em vencer da alta noite por diante
O caminho. Eis o Gênio vigilante,
Que o perigo iminente está prevendo,
Com seus influxos sobre o Herói descendo,
Da mão o prende e o guia a um sítio aonde
O escuro Caeté de acordo esconde
Um magnífico Paço, em que destina
Que tenha o Herói habitação mais digna.
Aqui dos três Pereiras o esperava
O nobre ajuntamento, e protestava,
Cada um em seu nome, que faria
Cair por terra a infame rebeldia;
Que de amigos, patrícios e parentes
Tinha a seu mando prontas e obedientes
Muitas esquadras, que traria ao lado.
Tudo agradece o Herói; mas tem pensado
Mover por arte e por indústria os Povos.


Wäre nicht der Scherz verwegen,
Würde leicht der Ernst verlegen.
Daß der gleiche Scherz dich heilte,
Der in Schmerzen uns zerteilte,
Soll zur Ruhe dich bewegen.
Wenn ich mit Gefühlen spiele,
Fühl' ich inn'ger als ich sage;
Darum traue dem Gefühle
Und ich lindre deine Klage.


Laß deinen Geist, O Gott, mich feuren an,
Der nur allein mich geistig machen kan:
Ohn dich ist nichts mein Dichten und mein Wachen,
Es kan ohn dich mein Machen wenig machen.


早已心潜不二门
犹将土苴与人论
未须只履西归去
且作人间老世尊


Geuß, lieber Mond, geuß deine Silberflimmer
Durch dieses Buchengrün,
Wo Phantaseyn und Traumgestalten immer
Vor mir vorüberfliehn.


De most a bút, a hosszu kínokat,
Melyektől szívem oly gyakran dagadt,
És minden szenvedés emlékzetét
Egy szent öröm könyűje mossa szét:


Jde zima zas a mrazí hruď až na dno
– a žalno opět bude tady všem,
kdo v hlubinách jen dávné mají chladno,
a bez lásky zde tráví v žití svém....


Auf die Nacht in den Spinnstuben
Da singen die Mädchen,
Da lachen die Dorfbuben,
Wie flink gehn die Rädchen!


„Jsme vždycky sví. Teď opět. Ano!
Je stálé zoře, stálé ráno!
Milujem, viď že! První slohy:
Chci Tebe! Smím? Tvá šíje teplá,
Tvá bílá ruka pro mě neplá?!
Tvé žhavé rty! Tvé nahé nohy!“


Essőket mindenről,
Északról úgy délről,
Hajtson lehellésekkel.


Ey da/ du gülden Keysers Cron/
Auß vilen außerkohren/
Auch tausentschon/ vnd widerton/
Nasturtz/ vnd rittersporen/
Je lenger lieber/ sonnentaw/
Basilien/ Brunellen/
Agleyen auch/ vnd Bärenklaw/
Dan Monsam/ glock/ vnd schellen.
O Gott ich sing von hertzen mein/
Gelobet muß der Schöpffer sein.


Z vašich síní, naše školy milé,
nevychází nabroušený meč,
nevede se krvelačná seč,
nepracuje na ničícím díle.


Poesie gleicht dem Türkise,
Dessen frommes Auge bricht,
Wenn verborgner Säure Brodem
Nahte seinem reinen Licht;
Dessen Ursprung keiner kündet,
Der wie Himmelsgabe kam,
Und des Himmels milde Bläue
Sich zum milden Zeichen nahm.


picola era la barca, era il nochiero
vecchio, infinito il numero, e ciascuna
avea di passar primo desidèro:


»Ich fühle deine Nähe,
du kleiner Göttersohn,
Dank, Amor, Dank – ich sehe,
dein Zepter winkt mir schon,
und etwas anders noch, –
ich wag' es nicht zu sagen, –
und etwas anders noch; –
wer wird nach allem fragen?


Mit rechtem Hundesappetit
Biß einst Herr Momus den Thersit,
So kam das Gift schon weiter:
Weil der Gebißne beißen muß,
So biß Thersit den Zoilus,
Homerens Sylbenreiter.


Poros, vetas, círculos de dulzura,
peso, temperatura silenciosa,
flechas pegadas a tu alma caída,
seres dormidos en tu boca espesa,
polvo de dulce pulpa consumida,
ceniza llena de apagadas almas,
venid a mí, a mi sueño sin medida,
caed en mi alcoba en que la noche cae
y cae sin cesar como agua rota,
y a vuestra vida, a vuestra muerte asidme,
a vuestros materiales sometidos,
a vuestras muertas palomas neutrales,
y hagamos fuego, y silencio, y sonido,
y ardamos, y callemos, y campanas.


قَد خَرَجنَا بِنِيَّةِ الغَيثِ نَستَس
قِي وَقَد أَوحَشَت وُجُوهُ البِلاَدِ


前溪断尽接深松
日暮疏疏精舍钟
欲写闲心度秋水
布帆吹去两三峰


Drei Herren hatten mit Falken gebeizt
und freuten sich auf das Gelag.
Da nahm sie der Greis in Beschlag
und führte. Die Reiter hielten gespreizt
vor dem dreifachen Sarkophag,


Where now is BRITAIN's fearful Love,
Which made Her hate the War's alarms?
Where that Excess with which She strove
To keep her HERO in her Arms?


Nechst sang ich Euch im Leiden,
Gott lob, anietzt in Frewden,
Nun Ewer Trawer-Standt
In Hochzeit sich gewandt.


小巷无人径转赊
十年重过不胜嗟
门前老树依然在
唯有斜阳管莫鸦


Wo die Spröde muß pausiren,
Wenn die Lust ein Solo singt,
Wenn die Aeuglein pizikiren,
Bis der Lieb ein Saite springt,
Wenn die Herzen konkordiren,
Und schön singen in dem Ton,
Wird der Mund auch sekundiren,
Und ein Kuß giebt ihm den Lohn.


Oh! dias da minha infância!
Oh! meu céu de primavera!
Que doce a vida não era
Nessa risonha manhã!
Em vez das mágoas de agora,
Eu tinha nessas delícias
De minha mãe as carícias
E beijos de minha irmã!


وباكيةٍ بعيونِ الجراحِ
إذا ضحكت عن ثغور الأسَل
لبستُ الغمامَ لها نَثْرَةً
وجرّدْتُ بارقها المشتعِل
قددتُ بها الدرعَ فوق الكميّ
كما شُقّ مَتْنُ غديرٍ غلَل
بأدهمَ يَسْقُطُ من ذِمْرِهِ
على عُمْرِ كلّ شجاعٍ أجَل
يَطير به حافرٌ رَيْثُهُ
شأى البرْقَ في خَطْفَةٍ عن عَجَل
فَمُبيضُّ عضبي بِمُسوَدِّهِ
وأحمرُه بنجيع القُلَل
ولو غُمِستْ فيه زُرْقُ العيون
لَعُوّضَ من زَرَقٍ بالكحَل
ولي عزمة لم تبعْ في السُّرَى
نشاط السّهادِ بنومِ الكسلْ
إذا ما قذفْتُ ظلاماً بها
تَفَرّتْ جوانبُهُ عن شُعَل
ويفتكُ بالمالِ للمعتفينَ
عطاءُ يمينيَ فَتْكَ البطل
وأسبقُ صوبَ الحيا بالنّدى
بكفّيْ جوادٍ وخدَّيْ خَجِل
إذا شمل القوْلُ حسنَ البديع
فأين المروّي من المرتجِل


Der mannhaft und tapfer, wie rühmlichst bekannt,
Es wagte zu trennen das glücklichste Band,
Die treuste der Frauen zu kränken mit Schmach:
Hier sollt ihr es büssen im öden Gemach;


Po bouřlivých vlnách plul jsem,
po ropotných moří dalných,
avšak na dně duše mojí
kraloval vždy mužný klid.


Dein Zweifel lehrt uns fassen
Den Glauben und verlassen
Die Grübelei und hassen
Des Zweifels Dornensaat.
Drum Muth den bangen Herzen
Und Trost in allen Schmerzen
Und lichte Glaubenskerzen
Auf dunkelm Erdenpfad! –
Hallelujah!


O Schimmer, o Lichter, o Farben,
O alle ihr goldenen Garben,
In Duft, in Sonne, im Tau,
Ich schwelge, ich kann nicht mehr darben,
Gott grüß' dich mein geistlicher Pfau!


素梅有意为谁香
故出宫墙作淡妆
昨夜梦魂清入骨
觉来斜月到椒房


die unverwundbare, geschmückt, erholt –.
Und Knaben, Hoffnungen aus altem Hause,
gehn wie an Gift an meinem Mund zugrund.


Lelkek kemény korbácsa, óh, Szépség, Te akarod.
Lobbantsd fel ünneppiros lángjával tűzszemednek
A rongyokat, amiket a rablók itt feledtek.


Wie alles nun den Menschen dient,
Was auf der gantzen Erden grünt
Zu seinem Nutz ergeben,
So soll auch er nechst seinem GOTT
Hülff reichen seines Nechsten Noht,
So lang er hat das Leben,
Friedlich,
Schiedlich
Sich erweisen,
GOTT zu preisen
In den Dingen,
Die Er durch Ihn lässt gelingen.


V tom srdci mocných, skutém z kovu vzněť se cit,
a duch ten slepé davy zadrž nad propastí
a ze světa, kam tíhnou, v ráj veď užší vlasti.


se me rompe en un suspiro.


Kraj bez hnutí, pláň širá, prázná,
jak duše smutkem vypráhlá
a jako pustá lebka blázna,
kam teskná duma zasáhla.


Újra mesélt nekem ő.
Mély sebbel öreg koponyáján,
régi vörössipkás, a regényes idők daliája.
Cifra török piacon kanalazta, szegény, a piláfot,
ette fanyar kenyerét, hegyes és meredő mecsetek közt,
visszamerengve az ákácok suhogó levelére,
s édesapámra, ki még meg sem született. Nyomorogva,
számkivetetten járt, kocogott alacsony kalyibákon,
majd a Magas Portán dalt mondott álmos agáknak,
és a kegyes Szultán hallgatta az árva Emigránst.
Mennyi nehéz év jött. A beszélő elszomorodva
nézte lefolyt idejét, s a mesében a tengeri orkán
árnya sötétült föl, riadozva, vitorla, sirályok.
Vézna dereglye suhant. Recsegett-ropogott az alattság.
Kurjantgatva vigadt a habok keserű karavánja,
s vitte a célja felé, a pokolba, az égbe hajítva.
Ámerikába futott, menekülve a messze New-Yorkba,
mely makacsul késett a vizek dagadó magasában,
zöld viharok ködein, palaszürke egek moraján át.
Hogy zokogott aztán, amikor kikötött a hajója.
Angol szótárát szoritotta a partra kiszállva,
s szíve rokontalanul dobogott a titáni falak közt,
négerek és yankeek ihogó-vihogó seregében.
Átfájt álmaimon fájdalma, mely úgy komorult rám,
mint az az égbetörő, roppant fellegkaparó ház,
s én, ki figyeltem rá, elalélva, könnyekre fakadva
csókoltam kezeit, s a valóra riadva felültem.


továrníka tvář teď hledí pohrdavě
za hloučkem, jenž z parku vytrácí se právě
a v němž mnohý ještě z dálky čapkou mává.


Szívedbevésem és füledberágom:
Rossz volt embernek lenned a világon,


Dort sollst du Bäume fällen
Zu meinem Eisenwerk,
Und wenn die Nacht herdämmert
So bleibt dort im Berg;


Carlo diede la lettera a Turpino
e disse: — Leggi che ciascun la 'ntenda.—
Turpin la lesse prima a suo dimino,
innanzi che a persona la distenda.
— Signor, — poi disse — odite tal latino,
che Giesù Cristo da mal vi difenda.—
Or udrete la lettera composta,
come Marsilio fe' bella proposta.


A zatímco jeden za všechny vzýval vznešenost skrytou,
jež skulinou v skalní bráně paprsky vysílala,
milostná, veselá Uzume jala se tančit a zpívat
s kyticí rolniček v ruce, s vlasy rozpuštěnými
a s ruměncem roztomilým na svých buclatých tvářích.


Ach! daß ich mich so sehr bemühet
Umb Ehr' und Gut, so länger nicht
Als ein vergänglichs Kräutlein blühet,
Das schneller als' ein Glaß zubricht!
Ach daß ich mich
So jämmerlich
Umb eitles Thun gequelet
Und doch nur Staub erwehlet!


SEelen-Freund! hier liegt ein Hertze,
Das dich unter allem Schmertze
Gerne froͤlich loben wolte,
Wie ein treues Hertze ſolte.


Es führet uns am Gängelband
Ein buntes Heer von Vorurtheilen.
Kaum hat man ein Gespenst verbannt,
Und ganze neue Rotten eilen
Dem Orte zu, wo das verjagte stand.
Wird eines Arztes Wunderhand
Wohl je den tiefen Schaden heilen?
Der Knabe, der schnell wie sein Drache fliegt,
Der Greis mit seinem dritten Fuße,
Das Mädchen, das die Puppe wiegt
Und die Matrone mit der Buße;
Magister Duns, den nichts betrügt,
Der Sybarit, der unter Moschus liegt,
Der Mönch mit seinem Engelsgruße;
Das Ordensband, das Lorberhaupt, der Richter,
Der Kämmerling, der Philosoph, der Dichter;
Ein jeder, Bettler und Minister,
Von Paul dem Kaiser bis zu Paul dem Küster,
Treibt sporenstreichs, mit Feder oder Schwert,
Mit Spaten, Meßtisch oder Lunge,
Als hing das Wohl der Welt an seiner Zunge,
Mit heißem Blut sein Steckenpferd:
Und treibt er in der Hitze nur
Dem Nachbar nicht durch Garten oder Flur,
So ist die Jagd noch ehrenwerth;
Es trage dann ein jeder seine Kappe,
In Sanssouci und bey Gemappe.


Dank dir, liebe Philomele,
Daß du in mein Leiden weinst,
Daß mit einer frommen Seele
Du zu Klagen dich vereinst!
Menschen, die mich schlau betrogen,
Kennen kein Erbarmen mehr!
Augen, die mir Liebe logen,
Sind von Mitleidsthränen leer!


Aus der Ferne nur, nur Einen gemilderten Schimmer,
Damit ich nicht sterbe!
Einen für mich durch Erdenacht gemilderten Schimmer
Deiner Herlichkeit seh ich.


Bassa táborában magáét szállitá,
Szorgos istrázsáit körüle jártatá,
Ott hált azon éjjel. Mi volt másodnapra,
Azt bizom negyedik rész historiámra.


Así que pusimos a la ciencia por nuevo dios y a la razón
por sistema
     convertido
en economía de mercados y nacionalismo político.
Y Los hijos de la ciencia, hechos productos,

nos atraparon a su consumo.
Nuestros propios inventos terminaron por ser nuestros patrones
por que nuestra conducta en ideales

se condicionó al consumo de los hijos de la ciencia.


年将四十客莆阳
丱角相看笑语长
今日生男行冠礼
老如霜柿又逢场


Aber die Meisten sieht man nie;
sie bleiben in der Häuser Schweigen
wie in der kranken Brust der Geigen
die Melodie, die keiner kann ...


Tak stařec děl a nořil v dlaně líc,
když hlavu pozved’, slzy padaly
mu hojně s očí vyhaslých, pak děl:
„Ty promineš mi, hostiteli můj,
že vánočního svátku ruším klid?
Mě schvátil žal. Chci veselým však být,
vždyť přišel jsem, bych krátil chvíli vám.
Mně Merdok říkají. Jsem stár a chud,
však Boha chválím přec. Když zapadá
do moře slunce, na práh vycházím
své chatrče a zpívám s vlnami
o závod psalmodie v únavu.
My spolu pláčem též, moře a já,
a když nás schvátí divokost a žal,
my spolu klneme a k nebesům
svá proklínání hřmíme společně.
Vždyť on nám oběma tak drahým byl,
můj syn, můj syn, než nám ho vyrvali.“
A Merdok zaúpěl a zakryl tvář,
a harfa padla s těžkým povzdechem
svých praskajících strun. „Buď tobě klid,“
děl Brandan tiše, „duše ubohá!
Ó, božích pomni muk a skroť svůj žal!“


Die Seele schwindet bei der Liebe Glücke;


Vlož ruku na srdce. Jest jediné, jež tepe.
Vše vůkol utichlo jak zvon, jejž rozlili.
Tvá touha – stihnout mír – je bloudění jen slepé,
je marné, bezmocné a těžké úsilí.


leč žehnám ti, královno velká,
že vlídně s nebes výsosti
skvost nejdražší co těšitelka
trpící neseš lidskosti,


Když klasy kvetly, nejvíc válo,
že někdy i ty polní máky
v těch mrazných nocích svadly taky.
To se už ke žním schylovalo...


Wenn sich dann der Busch verdüstert,
Rauscht das Rohr geheimnisvoll,
Und es klaget, und es flüstert,
Daß ich weinen, weinen soll.


Farewel to these — now round the lonely farms,
Where jocund Plenty deigns to fix her seat;
Th' autumnal landscape opening all its charms,
Declares kind Nature's annual work compleat.


Sie wallt um die bemoosten Hügel
Der Todten in dem stillen Hain,
Und weilt mit ihrem Silberflügel
Bei'm Aschenkrug, und Leichenstein. –
Dort, wo an Seelands weißer Küste
Mein hochgesinnter Bruder ruht,
Umschwebt sie dessen kalte Büste,
Und spiegelt sich in Meeres-Fluth.


«O schiappalegne»: o che ti schiappi el pé!
«O concie zibre»: o serba a Befania!
«Palpé, palpé»: ti palpi la moria!
«O fusalocchio», e 'n capo «el covercé».


行行识取灵岩路
多少游人只么回
门前有个擎天柱
千万归时带取来


Und du, der Geisterkräfte gewaltigste!
Du löwenstolze! Liebe des Vaterlands!
Die du auf Mordgerüsten lächelst,
Und in dem Blute gewälzt, noch siegest.


Si comes ese pan, serás tu dueño;
mas si del ocio ruedas al abismo,
¡todos serlo podrán, menos tú mismo!


Sie schrie und sprach: Was hab ich gethan,
Daß ich hier bleiben soll bestahn?
Sankt Petrus sprach: Weil du veracht
Gotts Wort, deine Seele nicht bedacht,
So geh nun hin und siehe zu,
Wo du findest in der Höllen Ruh.


Publicado no livro Pastoral aos crentes do amor e da morte: livro lírico do poeta Alphonsus de Guimaraens (1923) Poema integrante da série As Cançõe
In: GUIMARAENS, Alphonsus d Obra complet Organização de Alphonsus de Guimaraens Filh Introdução de Eduardo Portell Notas biográficas de João Alphonsu Rio de Janeiro:  Aguilar, 196  231-23 (Biblioteca luso-brasileir Série brasileira, 20)


Itzt reißt sich Magdalis aus seinen Armen los,
Itzt springt sie auf, verläßt den buhlerischen Schoos;
Sie eilt, sie flieht, jedoch nicht zu entfliehn,
Sie eilt, sich länger nicht den Lüsten zu entziehn.


Öfter ein Morgen, die sanfthinfließende Kühle,
Oder ein Mittag verweilt. Trifft dich der Schatten der Nacht.
Oft auch ein Abend, gelehnt in die bläulichen Hänge:
Immer tönt dir der Schritt des ruhlosen Wanderers fern.


Tu na stole i v skříni stojí,
tu v kupách leží nerovných,
jsou svědky tiché práce mojí,
jsou svědky snů i bojů mých.


Schuh halb länger als der Fuß, wozu solln sie nütze seyn?
Jungfern solln, ihr wist wol, was, (lacht nicht!) ihnen bilden ein.


'Tis yours to cull with happy art
Each meaning verse that speaks the heart;
And fair array'd, in order meet,
To lay the wreath at beauty's feet.


Und trifft sie alles recht zu Danke
Geordnet von der Frauen Hand,
Dann nippt vom Mahle wohl das schlanke,
Und läßt auch wohl ein heimlich Pfand;
Doch sollt' ein Frevler lauschen, risch,
Im Hui, zerstoben ist die Szene,
Und scheidend fällt des Unglücks Träne
Auf Herd und Tisch.


Kérj szerelmet, szép Leányka!
Még virágzik életünk.
Ötven esztendős korunkban
mint barátok élhetünk.


Ty jsi mne nejvíce, tálínský rybníku,
vábíval k sobě vždy od let již mládí!
Na tvoje kruhy zřím, v růstu i zániku,
naslouchám, vln šept jak láká a svádí.


Snil s hvězdami a vzbuzen zorou pěje v dál,
a poutník slyší jej i spěje blíž.
Ó najde věřících tvůj hlasný ideal,
kdy z duše, byť i v poušti, promluvíš!


ألا يا دمع إنك تَرجماني
فبيِّن للأحبة ما أُعاني
إليهم في فؤادي بعضُ شكوى
لسانك فيهِ أفصح من لساني


Die Flamme lodert, milder Schein
Durchglänzt den düstern Eichenhain,
Und Weihrauchdüfte wallen.
O neig' ein gnädig Ohr zu mir,
Und laß des Jünglings Opfer dir,
Du Höchster, wohlgefallen!


Vztek vzňal se v Huertově hlavě:
,,Nuž, jinak zkrotíme tu sběř;
v mém pevném hradě na Šumavě,
tam změkneš jako máslo, věř!“


Před třemi sty as roky šel jeden velký Kmet
se slzami v očích, s hrstkou věrných,
z vlasti do vyhnanství.
Nastal krvavý západ, nejsmutnější západ jeho národa.


Mächtig ergreift Shakespear, er zerfleischt und erschüttert das Herz dir;
Aber so viel Wahrheit ist ein fataler Genuß:
Griechen erhoben den Jammer sogar in die Sphäre der Anmut,
Dir, dem Erstaunten, erscheint selbst das Unleidliche schön.


Tak rozhovor svůj tiše povedem’,
pod ledem mrtvá, mrtvý nad ledem.


O pola che, a simel de l'alto polo
dove dimora la summa exencia
c'onni creato nutre de enfluencia
segondo natural opaco sòlo,


— Fils de mon maître, dit la nourrice, laissez


A tai voci le ciglia il giovinetto
per meraviglia inarca, e dice poi:
— Non fu 'l mio onor mai sì da me negletto,
che 'l ferro oprassi contra i destrier tuoi,
perché d'ogni guerriero è 'ndegno effetto
piagar cavalli de' nemici suoi:
né mai t'offesi ancor, s'io non vaneggio,
né mai visto altra volta aver ti creggio. —


e o senhor da mata
porá nos nossos lábios a palavra certa
para o diálogo com as árvores e com a terr
E terá chegado a hora
em que perpetuaremos o gesto simples
do amanho e da partilha justa,
entre nós mesmos,
dos nossos ben


Bože můj, kam jen mne obraznost nesla,
teď se mi ztratila! – co bez ní jsem?
V tom ona se smíchem v srdce mi klesla,
a s novou písní se ukryla v něm.


Ma né il re, né Sobrin, né duca alcuno
con prieghi, con minaccie, con affanno
ritrar può il terzo, non ch'io dica ognuno,
dove l'insegne mal seguite vanno.
Morti o fuggiti ne son dua, per uno
che ne rimane, e quel non senza danno:
ferito è chi di dietro e chi davanti;
ma travagliati e lassi tutti quanti.


Aus den Schranken schwellen alle Sennen,
Seine Ufer überwallt das Blut,
Körper will in Körper überstürzen,
Lodern Seelen in vereinter Glut;


Já stulím se a stajím,
ať noc je, ať je den,
již věřím pouze bájím,
mně v skutku život – sen.


Mluvil Pán Bůh opět k Mojžíšovi:
„Řekneš jim: Ten, který Sebou jest,
posílá mne k vám, bych Jeho slovy
ohlásil vám blahonosnou věst.“


西崦晴天得强扶
出林知有故人居
数能过我论奇字
当复令公见异书


Fatto avea intanto il re Agramante sciorre,
e ritirar in alto i legni gravi,
lasciando alcuni, e i più leggieri, a tôrre
quei che volean salvarsi in su le navi.
Vi ste' duo dì per chi fuggia raccorre,
e perché venti eran contrari e pravi:
fece lor dar le vele il terzo giorno;
ch'in Africa credea di far ritorno.


Estéket, ha bennük kószálok,
Beaggatok édes csodákkal
S akik nyomomban járnak bennük,
Nyomasztják édesen az álmok.


Elle a mis bien des pleurs dans ma reconnaissance !
Ne lui direz-vous pas la vérité. Seigneur ?
N'entendra-t-elle plus mon passé d'innocence,
Comme un oiseau sans fiel plaider avec son cœur ?


Bald gellt vielleicht mit schwerem Eisentone
Bellona von des Nordens rauher Zone
Auch mir noch einen Schlachtgesang,
Der jüngst vom Felsenfuß der Pyrenäen
Bis an des Samojeden Winterseen
In grellen Noten wiederklang.


Ach, mein Himmel ist nicht so klar,
Und meine Stunden sind nicht so rein;
Unschuld, Kindheit, Spiel und Tanz
Sind mir wie entschwebende Wolken,
Denen die Arme zum Himmel auf
Meine Sehnsucht weinend breitet,
Wie der Jüngling am tosenden Flusse,
Der den Märchenvögeln nachblickt.


Heráclito con versos tristes llora,
Demócrito con risa desengaña,
que puede anochecer inútil caña
árbol, que vio laurel la blanca Aurora.


曹植波澜元自大
嵇康礼法若为周
试携诗律摧坚敌
绝似乃翁平贝州


Mein (sprach sie) Herzgen/ sage doch:
zu welcher Zeit du bist entbronnen/
und wodurch du mich lieb gewonnen:
Wo ich mich recht entsinne noch/
hastu/ auch gar für wenig Wochen/
kalt-sinnig dich mit mir besprochen:


Zvonu na té vížce bílé,
dlouho již nám hlaholíš,
někdy usmíváš se mile,
častěj’ za to zabolíš.


UNDER those Sacred Leaves, Secure
From common Lightning of the Skies,
He fondly thought he might endure
The Flashes of  Eyes.


中国浮图盛
祈禳渐不过
吾民非独困
山鬼恨尤多


Und froh vereint das zarte Fest zu krönen
Begannen sie bei hellem Harfenklang
Den Liederstreit, der lind in leichten Tönen
Weit übern See durch Wies' und Haine drang.
Erst lockte süß das leise Lied der Schönen,
Dann schallte laut der Jünglinge Gesang,
Bis nach und nach des Liedes Doppelflammen
Im holden Chor zu einem Glanz verschwammen.


令尹鸣驺过石桥
想君寒梦正飘摇
追思转觉年来剧
乱似春风柳万条


Signori, io vi lasciai nell'altro dire
quando Sofrisso entrò nella battaglia
con baron diecimila al suo seguire,
duchi, amiranti e baron di gran vaglia.
Orlando vede quel Pagan ferire
sopra sua gente e fare sì gran taglia;
degli speroni Vegliantino punse:
dove Sofrisso era, quivi il giunse.


Zrak Bohu kalil se, jak rmutem proud,
zpět klesnul v tělo, zkad se na zem lil
déšť krvavý, byl pramen každý oud;
ret zachvěl se, ó rvoucí vzdech to byl:
„„Můj Otče, Otče, proč’s mne opustil!““


Lope me falta, dijo el viejo; y luego
sus ninfas todas al patrón divino
piden lo mismo que aceptó su ruego


Tu tíži složil na břeh dobrák ten,
a hledí na to krásné, ladné tělo
a mne si oči, zda to není sen!


So ist der rechte glaub nun der,
das du glaubst vnd bekenst
Das Jesus Christus, vnser Herr,
Gots Son, ist Got vnd mensch.


Da droben geht die Sonne;
Ich träume manch Gedicht
Von ihrer Strahlenwonne –
Aber sie sieht mich nicht.


依师参扣到无参
只么呼三应亦三
话到不相辜负处
泸南元是旧泸南


sementes de milho


扶疾秋山百里来
桑榆细写别离怀
式微歌罢情如海
共喜新碑吉日开


Bůh ostříhej nás! Patřte naň!
Dvě žhavá kola zrak,
vlas jako po vývratu les,
a každá brva mrak.


Mily drága vagy, lágy röptü lombjaiddal,
polgári áron enyhült gondjaiddal!...


Domingas, segue este rumo;
Que teu amor reloucado,
Sem te fazer venturosa,
Me deixa a mim desgraçado;


So ein Leben, fühl' ich, strahlet Liebe
In dem Feuerauge dir,
Und ein Regen hundertfält'ger Triebe
Pocht in Herz und Seele mir.


denn hienieden ist man leider
nur auf Geld erpicht,
Geld verlangt der harte Schneider,
ach, und kein Gedicht.


Des Kindes Hertze wird gebrochen
An der verstarrten Mutter-Brust/
Der Mutter die (nur Haut und Knochen)
Selbst auf dem Kind erblassen must!
Der sucht vor den erhitzten Magen
Was schwer und schrecklich ist zu sagen.


Non plus géant, semblable aux Esprits, fier et libre,
Et toujours indompté, sinon victorieux ;
Mais servile, rampant, rusé, lâche, envieux,
Chair glacée où plus rien ne fermente et ne vibre,
L'homme pullulera de nouveau sous les cieux.


Und läg' gefangen im kühlen Haus
Die mich so hart betrogen,
Sie hätte, eh' dies Liedchen aus
Mich auch hinab gezogen –


Acima da pobre gente
Subiu quem tem bons padrinhos
De colarinhos gomados
Perfumando os ministérios
É dono dos homens sérios
Ninguém lhe vai aos costados


Schweigt oder geht.


De uma fábula inédita de Ovídio, achada nas escavações de
Pompéia e vertida em latim vulgar por Simão de Nuntu
Stava Vênus gentil junto da fonte
fazendo o seu pentelho,
com todo o jeito, pra que não ferisse
das cricas o aparelh
()


Primeiro mudam de armas, e vestidos;
E de modo ficaram disfarçados,
Que dos amigos, inda que advertidos,
Foram por Guzarates reputados.
Assi do escuro horror favorecidos,
Por lugares, de Etol já frequentados,
Lá pela parte do sertão entraram,
E a Cidade até o mar atravessaram.


أَقولُ لِلدارِ إِذ مَرَرتُ بِها
وَعَبرَتي في عِراصِها تَكِفُ
ما بالُ وَعدِ السَحابِ أَخلَفَ مَغ
ناكِ فَقالَت في دَمعِكَ الخَلَفُ


U boru, na svoru,
na louce kamenné
rostou dvě kaliny
smutné a zrosené.


Mitleidig rauscht ihr ihm – o rauschet nur! –
Den Trost: ›Vergänglichkeit!‹ ihr welken Blätter!
O locket seine Seele auf die Spur
Des milden Todes, nennt ihm seinen Retter! –


O Menschenherz! Des Gottesglaubens fähig!
Die mehr als groß bist Du! Doch sollst Du nie
In Deiner Größe Dich erkennen. Blicke,
Nur schnelle Blick' auf Dich sind Dir vergönnet!
Dir ward die Wunderkraft, ein Höchstes, Beßtes
Persönlich Dir, Dir als ein Du zu denken,
Mit diesem Du Dich kindlich zu vereinen,
Dem hohen Du zu sagen: »Schöpfer, Vater,
Du bist und bist in mir! Bist, wo ein Seyn ist!
Du Leben, lebst in jedem Leben! Liebe,
Du liebst in jeder Ich-entstorbnen Liebe!
Du sprichst mit mir von jedes Weisen Lippen!
Du stralst mich an im reinen Sonnenstrale!
Du leuchtest mir im mildern Mondesglanze!
Die Sterne sind von Deiner Herrlichkeit
Entsunkne Funken nur! Die Erd' ein Stäubchen!
Ein Tropfen ist vor Dir der Ozean!
Und Ein Gedanke nur ein Weltsystem!
Du bist ein Licht, ohn' alle Finsternisse!
Des Lebens Quell und alles Daseyns Wurzel!
Der Kräfte Kraft! Der Mittelpunkt der Sphären!
Ein ewig Eins, das Allen Alles ist,
Dasselbe jedem ist und jedem anders«.


Nesuno arìa pietà più del mio male
se tornasseno al laccio i mei pie' sciolti,
ché al secondo fallir scusa non vale.


Ein scharfes Urtheil sprachen sie,
Indem der ganze Haufe schrie:
»Nur weg, nur weg, nach Golgatha,
Und schlagt ihn an das Kreuze da.«


In kleiner mosiger Hütte,
Da leb' ich so wohlgemut
Voll Gottesfurcht im Herzen,
Im Herzen froh und gut.


A opět: „Harant z Polžic!“ biřic volá.
A kdo je uslyšel, to zvučné jméno,
jež stejně za mořem jak doma ctěno,
– zrak lidu svědkem – slzám neodolá.


Jesu, Vorbild aller Liebe,
Wenn ich hie dein Abdruck bliebe!
Ach, auch ich entbrenne sehr,
Auch ein Wort, das ungleich fället,
Machet offt mich so entstellet,
Als wenn ich ein Land verlör.


So tönt zu meinem stillen Volke
Mein zürnend, freiheitheischend Lied;
Ich bin die schwere, schwarze Wolke,
Der Gott den Donner nur beschied;
Ich bin kein froher, freud'ger Buhle,
Des Wappen Rose und Pokal,
Ich sitz' als Gast auf Bankos Stuhle
Bei jedem frechen Königsmahl.


Ty šťastna umíráš! jest pouští život kolem;
proč tedy nad tebou, proč zachvívám se bolem;
jsou pouta zlomena a s duše již se řítí:
mír, světlo rozlévá se vždycky mrtvých polem,
má stíny hrob, ó v ně se neboj hlavu skrýti,
tak za dne v propasť jdem, když chceme hvězdy zříti.


Pročby strach a trápení
Hloupě na se uvalili,
Místo sladkosti jed pili?
Dokud tvář se červení,
Požívají radosti
Sladké mladosti.


Da stand der Wandrer auf, es blühten Sterne
Schon aus dem Dunkel überm stillen Land,
»Gesegn euch Gott! mein Heimatland liegt ferne. –«
Und als er von den beiden sich gewandt,
Kam himmlisch Klingen von der Waldeswiese –
So sternklar war noch keine Nacht wie diese.


Ma la doglia ch'io porto al cor sì strecta
per la partita tua tanto molesta,
madonna mia magnanima et modesta,
altro che tu non la pò torre in frecta.


Múdase el tiempo, y con mudarse muda,
la planta, el animal, el ave, el peze,
estrecha a Anfitre, y a Anfitrite crece
orna a Cibeles, y a Cibel desnuda;


Was suchet deine Seel in ihrer Wirckung? Ruh.
Wer giebt sie dir, mein Mensch? Gott und darunter du.


Soll, kluge Schönheit, dein Vergnügen
Mit deiner Brust ins Kloster gehn,
Wie, soll der Garthen brache liegen,
Auf welchem Zuckerrosen stehn?
Was wiltu, da sich andre freuen,
Mit Fasten deinen Leib casteien?


Jen na těch místech na rově
vykvétal jetel nachově.


Poslouchal ho Vácslav v polosnění,
Ohlédl se kol. Ten starý kout
tolik milý, má se rozpadnout?
v závod jakýs moderní se změní?
Pousmál se trpce. Zpozdilý!
tak sám uvažoval před chvílí!
Vstal od stolu, k odchodu se strojí.
Podal bratru těžkou ruku svoji, –
ještě nějak nerozhodnut stojí.
„Vidíš,“ pravil, „již jsem odpočal,
jak by se mne tíhu stáří sňal.
Pod tou střechou krytou mechem
prsa oddychují lehčím dechem.
Bůh starému mlýnu požehnej!
Marně namáhám se, v duchu jej
vidět přeměněný, nové stroje,
závod plný hluku, nepokoje.
Kam bych potom vetché údy vlek,
když se naděj ztrácí, chabnou síly,
hledat pro svou bolest útulek,
kde by duše pookřála chvíli?
Kde bych mohl schován v tichý kout
jak uštvaný zajíc oddechnout?
Kam bych potom zašel pro útěchu?
Nebořte mi starou milou střechu!“
Na tvář, na rty úsměv vynutí,
ale oči vlhly v pohnutí.
„Zpozdilo se. Buď tu, bratře, s Bohem,
přijdu opět, – dříve než bych pad
pod svým těžkým jhem a v žalu mnohém,
zde na chvíli najdu klidu snad.“ –
Obejmul jej Prokop. „Přijď, můj milý!“


Igy száll a panaszdal
szól a vágy,
de lángol az asztal
ég az ágy...


لا أَنساكَ ما اِرسى ثَبير مَكانَه
وَما دامَ جارا لِلحَجونِ المُحَصَّبُ


So wissen wir, daß Jesus Christ
In einem Stall geboren ist
Zu Bethlehem bei kalter Nacht.
Kein Reicher hat nicht aufgemacht.


K nám nedávno se vedral jeden z nich.
Je doktorem a slušné má též jmění,
však hlavu plnou neplodného snění
a myšlének až běda podivných.
On moh být přijat mezi honoraci
a za nedlouho, nevelikou prací,
se váženým a moudrým mužem stát.
Proč výhody ty nijak nechce znát?
A bůh ví jenom, jaké plány kuje,
že s demokraty stále koketuje!
Ve spolku každém nadšenými slovy
chce z nenadání budit život nový.
Přednáší lidu, – smutná sice sláva,
však výmluvnosť, to nebezpečná zbraň.
Lid jeho slovem voditi se dává,
je třeba věru pozor míti naň. – –
„Ó, bůh jej naprav!“ pan rada si vzdychá,
„pod námi půdu podrývá on zticha.
Na lepší cestu přivésti ho musím,
prostředek jistý bez váhání zkusím.
Je ctižádostiv! dobře už ho známe,
nuž městským radou hned jej uděláme,
tak jeho vzdor se dozajista zláme!“
Z podivných dum se náhle probírá.
Je večer již a před ním lampa hoří.
On na hodiny oko upírá
a do snů lepších pomalu se noří.
Uviděl přátel milý, těsný kruh
u plné sklenky, karty v jejich rukou,
a srdce jeho zachvělo se mukou.
Zda upřímný tam popřeje mu druh
vzpomínku krátkou? Hle, on večer celý
věnovat musí práci národní!
Ó, svatý úkol, veliký a skvělý,
národu svému svítit pochodní
a prací ducha svoje jméno zvěčnit!
Chtít umírati pro svou rodnou zem,
být v každém spolku nejmíň výborem
a jednou aspoň v roce taky řečnit!
Co pro vlasť drahou je mu těžkého?
Vše opustil dnes, druha milého,
taroky, dýmku. – – – Povinnosť tak velí!


Wo war dein Herz, Will und Verstand,
Da sich des Himmels Decken
Erstreckten über See und Land
Und aller Erden Ecken?
Wer brachte Sonn und Mond herfür?
Wer machte Kräuter, Bäum und Tier
Und hieß sie deinen Willen
Und Herzenslust erfüllen?


Hat mich getrennt zurückgelassen
Wie Unterteller ohne Tassen.


Wenn jemand in sich schlägt und suchet Dich,
Und sich zu Dir bekehren will
Von ganzem Herzen und von ganzer Seele,
Und er vor Dir in diesem Hause fleht;
So wollest Du hören im Himmel,
Und seiner Seele gnädig sein!


Né sua alegreza ancora al fin vi mena,
che fuge come nimbo avanti al vento,
e in tanta fuga se cognosce apena.


小雨初回作暮寒
断崖壁立夕阳间
一襟清兴无人语
旋拂禅床卧看山


Wie ist der Winter mir zuwider!
Nur für den Frühling hab' ich Lieder –
Winter macht da Singen schwer:
Ach, wenn's doch ewig, ewig Frühling wär'!
La la la la.


Te vígan éled s egyszerűn, barátom,
Künn a vidéken élted perczeit;
Boldog, mivel nem érzed a világnak
S az embereknek cselszövényeit.


Leugrik: «Élj s halj hát, szajha!
Szerettebbed karjába’!»
Igy ordít, és markolatig
Döfi kardját Lórába.
Mint az eltört liliomszál,
Lóra lerogy lábához
A dühösnek, ki ekkor sem
Tér még vissza magához;


Guarita le rammenti
di risanar la mia incurabil piaga,
dov'erbe non ci val, né arte maga.


Srdce z plamenů ty stkáno, z růží, z vína,
srdce Sappffy, na něž Eros jak na lýru hrával,
kde biješ teď?


Viele sind gut und verständig, doch zählen für einen nur alle,
Denn sie regiert der Begriff, ach! nicht das liebende Herz.
Traurig herrscht der Begriff, aus tausendfach spielenden Formen
Bringet er dürftig und leer immer nur eine hervor.
Aber von Leben rauscht es und Lust, wo liebend die Schönheit
Herrschet, das ewige Eins wandelt sie tausendfach neu.


禄位升天元有命
情怀化俗却无医
道不易行休恕已
仁非可让更由谁


Bláh být můžeš nekonečně,
jen ber, co dá život, vděčně.


Simplice, aventurata pastorella,
che il dì ti stai fra il grege senza cura,
poi, quando l'altra gente il sol ne fura,
torni a posar ne la tua agreste cella!


(Deixa-me tirar a gravata e desabotoar o colarinh
Não se pode ter muita energia com a civilização à roda da pescoç)
Agora, sim, partamos, vá lá prá frent
Numa grande  marche aux flambeaux-todas-as-cidades-da-Europa,
Numa grande marcha guerreira a indústria, o comércio e ócio,
Numa grande corrida, numa grande subida, numa grande descida
Estrondeando, pulando, e tudo pulando comigo,
Salto a saudar-te,
Berro a saudar-te,
Desencadeio-me a saudar-te, aos pinotes, aos pinos, aos guinos!


Půlnoc již! on nedbá o pohodlí,
A za blaho národu a vlasti
S pohříženou se tu duší modlí.


Země jak pec je velká,
na míle nikde strom,
nezabzučí ni včelka,
jen od hor chroptí hrom.


S kým nechtěl bych se zvěrem, s kterým drakem
bít do krvava, se planoucím zrakem
pro tvoji duši, pro tvou duši bílou?


Foi a primeira em dar ensino aos filhos;
Procurai este trilho verdadeiro
Vós, oh pais, que seguis dif’rentes trilhos.


栩栩无因系得他
野园荒径一何多
不闻丝竹谁教舞
应仗流莺为唱歌


Šíp první nedoletěl, šíp druhý – stejný směr –
leč třetí, běda, padl jí bílých do ňader!...


For what to me avails my former boast
That, fairer than the wife of Jove confest,
I gained the prize thus basely to be lost?
With me the world's devotion to contest
Behold a mortal dares; though on my breast
Still vainly brilliant shines the magic zone.
Yet, yet I reign: by you my wrongs redrest,
The world with humbled Psyche soon shall own
That Venus, beauty's queen, shall be adored alone.


Por este culto bien nacido prado,
que torres lo coronan eminentes,
que guarnece el cristal de Guadïana,
su monte deja Apolo de dos frentes
con una y otra Musa soberana:
sacro escuadrón de abejas, si no alado,
susurrante, y armado
de liras de marfil, de plectros de oro.
Este, pues, docto enjambre y dulce coro,
maravillas libando, no ya aquellas
efímeras de flores
que a la madre gentil de los Amores
deben, y a sus estrellas,
tan breve ser, que en un día que adquieren
alegres nacen y caducas mueren,
sino otras maravillas
que marchitar en vano
pretende el tiempo desde las orillas
que los términos besan del Tebano,
hasta el hombro robusto
del español Atlante,
del muro de diamante
del Pirineo adusto:
sacras plantas, perpetuamente vivas,
émulas no de palmas ni de olivas
(que en duración se burlan y en grandeza
de cuantas ostentó naturaleza),
sino de las pirámides de Egipto,
de la estatua de Rodas,
puesto que ya son todas
polvos de lo que de ellas está escrito.
Incultas se criaron y difusas
en lo que España encierra,
pero ya poca tierra
alimento las hace de las Musas;
que en este prado solo
las ha querido recoger Apolo,
donde sus sombras solicitan sueño
tal, que el dios se ha dormido
en el campo florido,
y mudo pende su canoro leño,
para quien luego apela
el docto enjambre que sin alas vuela;
y con arte no poca
las flores trasladando de su boca
a la sacra vihuela,
dulzuras acrecientan a dulzuras.
El rubio dios recuerda,
y pulsando una dulce y otra cuerda,
la métrica armonía
que en Delfos algún día
al tiempo le hurtó cosas futuras,
de suavidad ahora el prado baña.
Erudición de España:
goza lo que te ofrece
este jardín de Febo,
dulce Helicona nuevo
que torres honran y cristal guarnece;
goza sus bellas plantas,
que maravillas tantas
admiraciones son y desenojos,
néctar del gusto y gloria de los ojos.


Aligátor od přírody lidožravý je:
ranou přímo do hlavy se nejlíp zabije.


„Můj věrný milý!“ tak mu píše král,
„chci, aby zejtra ke službě mi stál;
chci, aby přijel každý věrný lech,
potřeba velká – všeho doma nech.“


Beliebte/ Nimm diß Blat mit solchen Augen an/
In deren Strahlen ich die Tugend lesen kan;
Und dencke/ daß dein Hertz mit Unrecht Feindschafft heget/
Da der/ dem du nicht schreibst/ noch Freundschaft zu dir träget.
Ich bin dir noch geneigt/ ob deine wehrte Hand
Mir in zwölf Wochen gleich kein Schreiben zugesandt.
Ich muß indem du schweigst/ auch für dich selber sprechen/
Und heiße wohlgethan/ was sonsten ein Verbrechen.
Ich glaube/ lieben ist Abwensend schlecht verguügt/
Und daß in deinem Sinn was neues wieder liegt.
Was man sich angewehnt/ und süß dabey gefunden/
Davon wird man hernach mit Marter nur entbunden/
Viel besser sich vergnügt/ viel besser fort geliebt.
Biß uns die Liebe selbst im Alter Abschied giebt.
Viel süsser rennest du in deinen Liebes Schrancken/
Als daß dein Hertz sich qvält mit welchen Buß-Gedancken.
Drum so vergnüge dich; ich wünsche Glück darzu.
Und die ich vorgeliebt/ war keine Seel als du.
Nun aber/ da wir uns nicht gegenwärtig grüssen/
Und du mich erst vergißt/ werd ich auch wechseln müssen.
Es ist die Höhre Macht/ die unsre Gluth verstöhrt/
Weil wir uns mehr geliebt/ als wie wir sie verehrt.
Indessen scheint es doch/ daß noch was auf der Erden/
Da ich durch andere/ wie du/ vergnügt kan werden.
Es ist – – – Jedoch ich schweig'/ ich will erst glücklich seyn/
Ehr geh ich jetzo nicht ein völlig Bündniß ein.
Wenn nun mein Hertz in sich ein ander Hertz geschlossen/
So glaube/ daß es dich nicht gäntzlich hat verstossen.
Nein glaube/ nennet man – – –
So sag' ich/ daß ich noch ihr Freund und Diener bin.
Der Nahme der Person soll im Gedächtniß schweben/
Mit der ich sonst gewünscht verehliget zu leben.
Ich wuste nichts/ als guts: doch – – glaube diß darbey/
Spricht man/ daß ich in dich verliebt gewesen sey;
Und nennt dich ohngefehr ein freyes Frauenzimmer/
So schwer ich ewig nein/ und ich gesteh es nimmer.
So ist und bleibet es/ ich bin dein wahrer Freund/
Allein der – – – ihr abgesagter Feind.
Wer sich von dieser Art/ die sündlich ist nur nennet/
Der machet/ daß in mir auf ihn der Eyfer brennet.
Geht ihr Gedancken geht. Zufrieden leb ich nun/
Der Himmel kan gewiß mit mir nicht besser thun.
Ich glaube dich vergnügt/ so glaube mich zufrieden/
Gott hat doch jedem noch sein rechtes Theil beschieden.
Weil aber/ zürne nicht/ daß ich was bitten muß/
Bey deiner Lebens Art so manch galanter Fuß/
Dein Zimmer itzt betritt/ und dich pflegt abzuhalten/
An mich die Freundschaffts-Pflicht im Schreiben zu verwalten:
So bitt ich/ dencke doch/ ob was ich einst gethan/
Bey deinem Schränckgen nicht ein andrer gleichfals kan.
Der mit der Kunst vieleicht weiß besser umzugehen/
Und durch die Briefe dürft in manch Geheimniß sehen.
Und daß man sie verbrennt/ will ich auch warlich nicht.
Nun weist du schon/ worauf mein Bitten ist gericht.
Die gantze Welt hälts so: daß wenn man nicht mehr liebet/
Aus Tugend man zurück/ was erst die Liebe giebet.
Das Deine soll zugleich der Post geliefert seyn:
Denn alte Liebe bringt nur böse Grillen ein.
Was uns der Himmel wehrt/ und wir auch selbst verachten/
Das ist auch nicht vergönnt im Bildniß zu betrachten.
Wer siehet/ dencket nach; durch dencken sündigt man.
Ach Gott! daß ich nicht gleich was aus mir reißen kan!
Wer in der Aschen wühlt/ kan leichtlich Funcken finden/
Die in Gedancken auch zur großen Sünd' entzünden.
Geliebte/ lebe wohl/ der Titul kömt dir zu/
Wer war vor einem Jahr so angenehm als du?
Daß nun die Liebe bricht/ macht selber unsre Liebe:
Du weist beständig sind nur Himmel reine Triebe.
Zur Ehestandes Lust reimt sich kein ledig seyn:
Denn letzlich schläget doch ein hart Gewissen drein.
Immittelst wünsch ich dir ein reineres Vergnügen/
Und daß du alles magst/ nur nie ein Unglück kriegen.
Gedencke/ denckest du zuweilen auch an mich/
Der Mensch hat mich geliebt/ doch nun bekehrt er sich.
Ja dencke/ wenn dem Hertz soll Himmels-Trauben lesen/
Was wir nun sollen seyn/ und nicht was vor gewesen.


叶间双颗绽红肥
渐次春光到紫薇
可是楝花风讯恶
堤边怪得画船稀


Già mi vivea di mia sorte felice,
gentil, giovane, ricca, onesta e bella:
vile e povera or sono, or infelice;
e s'altra è peggior sorte, io sono in quella.
Ma voglio sappi la prima radice
che produsse quel mal che mi flagella;
e ben ch'aiuto poi da te non esca,
poco non mi parrà, che te n'incresca.


Wenn das Gewühl der Welt mit tausend Banden
Um Auge, Sinn und Herz sich wollte stricken,
So durft' ich nur in deine Augen blicken
Und alle Zweifel, alle Räthsel schwanden.


Schelte man doch nicht den Dichter,
Wenn auch er zuweilen sinkt,
Und wie anderes Gelichter
Aus des Lebens Pfütze trinkt.


Ein Bootsmann blicket noch mit Zittern
Vom sichern Strand aufs hohe Meer,
Wo ihm der Fluten stürmend Heer,
Bey finstrer Nacht und Ungewittern
Sein schwerbeladnes Schiff umrang,
Am Fels zerschlug, und denn verschlang:


Omar.


Ágakkal ékes régi Vitézeink!
Ama dücsősség szent palotáiból,
Tekíntsetek vídám szemekkel
Mostani hív onokáitokra.


Und die Bäume bogen und schlugen sich,
blendend nieder flackte der breite Strahl
und umschlang im Taumel dich und mich
zerknatternd der fahle, steil glühende Wall;
und da lag im Taumel weh Brust an Brust,
jung hing und schauernd Mund an Mund,
sank Auge in Auge im Moose, und –
rauschend schluchzte der Regen in unsre Lust,
stumm lohte der feuergetaufte Bund ...


Was wie ein Schienenpaar zerfahren ist,
Das ist noch härter als der Antichrist.


كرهتك أيها الحب
كراهة محنق غاضب
وضج بهولك القلب
وما تبلوه من واصب
كرهتك حيرة كبرى
جحيما كله حرق
كرهتك لهفة حرّى
وشوقا كله نزق
كرهتك ريبة فينا
وفي الدنيا وفي الناس
نكذب ما بأيدينا
ونسمع همس وسواس
كرهتك غلة ظمئت
ولا ري ولا ماء
ووقدتها قد اشتعلت
وفي التلطيف إذكاء
كرهتك سهد أجفان
وصحو في الدجى المبهم
كرهتك مهد أشجان
ومذكي وقدها المضرم
كرهتك شغلي الشاغل
وآمالي وآلامي
وماضي العمر والآجل
وليلاتي وأيامي
كرهتك دورة الزمن
بلا حد ولا فاصل
وصلت الصحو بالوسن
بإحساس لنا شاغل
كرهتك لست موقوف
ا على حب يقيدني
كرهت العيش ملهوفاً
على أمل يسوّفني
وداعا ايها الحب
كرهتك فارتحل قدما
كرهتك لم يعد قلب
بصدري يحمل الألما
سأحيا خامد الحس
فلا حب ولا أمل
ستخبو شعلة النفس
ويمضي ذلك الأجل !


Mit Dämmernacht bedeckt auf wüstem, weitem Meer,
Ohn' Leitstern und Magnet, zieht dort ein schwimmend Heer;
Sie rudern; Jeden treibt Gefahr und Trieb zum Ruder,
Und Niemand weiß, wohin, und Jeder frägt den Bruder:
»Wohin?« Sie sehen All', wie weit ein Ruder schlägt,
Doch wohin Well' und Schlag und Meer sie Alle trägt –
Da blinden, stammeln sie! und Alle streben weiter.
Der – leiten will er nicht und will auch keinen Leiter,
Und rudert! – Heere dort, in Haufen ziehen die,
Und Schreier ziehn voran, und Alle rufen sie:
»Mir nach! mir nach allein!« und klopfen wild und flammen
Anmaßend wild empor; jetzt stürmen die zusammen
Und zwingen, fluchen, drohn und quälen mit sich fort.
Das arme Mitleid folgt und lindert hie und dort
Und tröstet, wo es kann; die Schiffe kreuzen, zagen.
Wohin hat Strudel dies, wo das der Strom verschlagen?
Auf Klippen? in den Grund? Untiefen? Sand und Strand?
Ach, der sie schiffen hieß! – Trifft eines, keines Land? –
Sei ruhig! Alle trägt das milde Meer schon weiter,
Der keine Leiter hat, und alle blinde Leiter!
Wer schnell und ruhig treibt, wer ächzt und liegt im Sand:
Sieh! dort lacht Ufer schon, sie kommen All' an Land.


Con esto, algunas veces determina
romper el yugo, de su culpa herencia,
y, con sutil ingenio y diligencia,
oprimir los ingenios imagina.


Pane vidím! Ty Vše Jsi a já – nic.
Věčnosti mrazný éther fičí kolem mne.
Pres světy, prostory a časy letím v dál.
Ó, jak Jsi STRAŠNÝ!


Mnich, jenž šel kolem vhroužen v zbožné snění,
byl stejně sdrcen jako dělník, domů
jenž ubíral se po dne lopocení.


Oh ! quand, jetant ton âme aux voluptés impures,
Tu ternis ce lis blanc que je t'avais gardé,
Penses-tu quelquefois que tu souilles d'Ordures


Perché nel bando se n'è protestato
che non ci venga, overo, al manco manco,
avendoci a venir, venga sbragato.