Обсуждение:Целитель Адамс

message: Кто-нибудь может рассказать что-нибуть о настоящей клинике Доктора Адамса? В интернете не могу найти информацию. ~~Мария~~
Возможно вы слышали о докторе Адамсе. Этот человек создал свою уникальную клинику - дом радости или Гесандхейт в США. Клиника, где человека лечат не режимом и препаратами, а смехом, приятной атмосферой. Клиника, где лечение полностью бесплатно (в США!) и никому не отказывают. Возможно, вы видели про него фильм.
Однажды моей маме выпала удача лично встретиться с этим человеком. Она описывает, что этот человек производит просто завораживающее впечатление на взрослых и детей.
Доктор Адамс подарил моей маме книгу. Позже, я использовал ее на защите кандидатского минимума по английскому языку. Перевода этой книги на русский язык вы нигде не найдете.
У меня сохранился перевод введения, где Адамс рассказывает про свою жизнь (а ему немало пришлось пережить), про работу и достижения. Информация, на мой взгляд достаточно интересная, а сам Адамс - личность необычная. 
----------------------------------
Человек нуждается в небольшом безумии, или он никогда не посмеет обрезать веревку и стать свободным.
Никос Казантзакис, грек Зорба, кинофильм.
С учетом направления, по которому пошла моя жизнь, ее начало может показаться невероятным: я был армейским отпрыском, системы, которая проявляет заботу о людях, контролируя, как они практикуются в ведении войны. Армия дала мне представление о что представляет из себя остальная часть мира, и это позволило мне развивать социальные навыки, поскольку я передвигался с места на место: Германия в течение семи лет, Япония в течении трех, Штат Техас, Штат Оклахома, и много других мест в течение более кратких периодов. Я научился быстро заводить новых друзей, потому что несколько недель или месяцев спустя они или я должны были уезжать всякий раз, когда нашим отцам давали другое назначение.
Я всегда преуспевал в школе, особенно в математике и науке. Но сильных детей часто не достаточно поощряют в школе, и они начинают валять дурака. Я нарушал спокойствие, не будучи драчуном или ломая вещи, но словесным нарушителем: подвергая сомнению правила и действуя как классный клоун.
После школьных занятий мои друзья и я много резались в пул (род бильярдной игры). Это было очень важной частью моей жизни, до тех пор, пока я не поступил в колледж. Я был хорошим игроком в пул, потому что имел математические склонности, и я любил вычислять углы падения и отражения. Я даже немного заработал на этом. Я также бросал вызов самому себе, разыгрывая трудные партии в уединении до тех пор, пока не справлялся с ними. 
Я был первым учеником по математике, а наука облегчала жизнь и дала мне другое уединенное занятие. Я помню, как получил микроскоп на Рождество, когда мне было приблизительно двенадцать, и проводил время, месяцами пристально разглядывая на новую вселенную форм жизни, каждая из которых была опьяняюще уникальна. Затем я бросился исследовать химию. Я жил в Германии в то время и мог ходить к местным аптекарям, чтобы покупать любые химикаты и лабораторное оборудование, какое я хотел. В моей лаборатории наверху, я анатомировал животных и проводил все виды экспериментов. Я помню хранящуюся несвежую кровь рыбы - все еще могу почувствовать ее запах - в испытательной трубе. Я открывал ее и "душил" комнату всякий раз, когда я хотел безмятежно исследовать науку. Математика, мать всех наук, очаровывала меня. Это было настолько совершенно и так великолепно правильно, что я проводил день за днем, копаясь в мельчайших деталях. 
Я не помню, когда или почему наука и математика стали преобладать в моих интересах. Я любил точные, рациональные проблемы, одновременно сложные и не имеющие ясных ответов. Слова-загадки и загадки механики занимали меня в течение многих часов, даже дней. Эта любовь к порядку влияла на мою личную жизнь так же, как склонность к чистоте и организованности. 
В седьмом классе, когда мы жили в Кайзерслаутерне, я стал посещать научные выставки. На одной - препарировал лягушку для судей (выиграл первое место на всеевропейской научной выставке); на другой - поддерживал сердце свиньи живым в жидкости Ринджера, веществе, которое было физиологически достаточно близко к крови для того, чтобы поддерживать "жизнь" в форме бьющегося сердца.
Через три года, решившись повторить это на всеевропейском конкурсе снова, я создавал проект, в победе которого не сомневался. Я решил изучить гиббереллин, гормон растения, который мог заставить капусту вырасти до двенадцать футов высотой и заставить зацвести растения замечательно быстро. Я прочитал о проекте в научном журнале и знал, что небольшие исследования с этим гормоном были проведены в Германии. Поэтому я выбрал эту тему - не из-за моего интереса к гиббереллину, но для того, чтобы произвести впечатление на судей. Стратегия преуспела. Я выиграл первое место по биологии проектом, который назывался "Эффект Гиббереллина в экономике зерновых культурах. " Я не помню реакцию моего отца, но моя мать была взволнована.
Мама была опорой моего детства. Отца, армейского офицера пехоты и артиллерии, очень часто не был дома, но моя мать одаривала нас любовью и вниманием. У нее было хорошее чувство юмора и она всегда интересовалась изучением каких-то новых вещей. Большинство хороших качеств достались мне от матери. Мой старший брат, Роберт Лориддж Адамс, известный как Вайлдман, был моим другом в течение большой части моей юности. Мы решили всегда поддерживать друг друга, что бы ни произошло.
Вскоре после той последней научной выставки, мой отец внезапно умер. Мне было шестнадцать; это случилось после того, как я провел неделю один на один с ним. Моя мать и брат были далеко, я только что приступил к моей первой работе, и он внезапно попросил меня взять несколько свободных от работы дней. Я уверен, что медиумы сказали бы, что он имел предчувствие, что может умереть и что понимание этого заставило его раскрыть мне свою душу, чего он никогда не практиковал раньше. Пока я рос, большую часть времени он вообще отсутствовал, а когда был дома, в основном сидел на стуле и пил. Всякий раз, когда мы спрашивали его о войнах, в которых он принимал участие, он начинал плакать.
Но в течение той недели, которую мы провели вместе, он рассказал мне, как Вторая Мировая и корейская Войны разрушили его душу. Сегодня это называют посттравматический стрессовый	синдром, состояние, которое вообще не признавалось и на которое не обращали внимание в тех и предыдущих войнах. Корейская Война была намного более разрушительна для него чем Вторая Мировая Война, потому что ее справедливость и правота не были столь ясны в Корее. Еще хуже, что его лучший друг погиб, бросившись на гранату, чтобы спасти жизнь отца. Папа чувствовал себя виновным в этом и в том, что ни разу не был ранен. Но самую большую вину он ощущал л перед семьей: он просил прощение у меня за то, что не был хорошим отцом.
Как только мы с отцом, наконец, стали друзьями, я потерял его. Он вернулся со Второй Мировой Войны с необнаруженной сердечной болезнью и высоким кровяным давлением. В конце той недели в 1961, когда мы наконец соединились как отец и сын, он перенес сердечный приступ. Вскоре после того, как санитарная машина увезла его, мы звонили в больницу, чтобы узнать что с ним. Он умер через полчаса, один, без семьи вокруг него и без возможности проститься. До сих пор, я злюсь и чувствую себя обманутым из-за того, что не был с ним.
Следующие три года были наиболее бурными в моей жизни. Моя мать, мой брат, и я были вырваны с корнем из Германии, где мы прожили семь лет, и заброшены в пригород северной Вирджинии, в дом моей матери. Мы жили с тетей и дядей в течение нескольких месяцев перед тем, как обосновались в городе самостоятельно. Мой дядя был замечательным человеком, адвокатом и независимым мыслителем в обществе конформистов. Он был щедрым и забавным, и он заботился обо мне. Мы с ним играли в шахматы. Он любил всякие устройства и показывал мне, как они работают. Он быстро заменил мне отца. Даже после того, как мы переехали в собственный дом, я проводил много часов в разговорах с дядей. Он был хорошим слушателем и превосходным рассказчиком.
Несколько месяцев спустя после смерти моего отца я все еще страдал, но не мог объяснить свои чувства ни матери, ни самому себе. Она придерживалась убеждения: "Если это неприятно, то не говори об этом ". Вместо скорби я выбрал борьбу с системой. В средней школе, в которую я ходил в Арлингтоне, Виржиния, я восстал против разделения на белых и черных и предубеждений и заработал репутацию "любителя негров". Я участвовал в сидячих забастовках и маршах. Религия не давала утешения, я чувствовал в ней лицемерие, и я обратился против нее; я искал людей, которые верили в Христианство, и пробовал сокрушить их веру, потому что они не имели никаких доказательств. В школе я становился все более непослушным; хотя я являлся почетным членом математического общества, мои преподаватели не дали мне рекомендацию в почетные члены Национального общества из-за моего вызывающего поведения. Меня это не волновало.
Моя мать получила работу преподавателя и отдавала нам всю свою любовь и поддержку. Но даже при ее большой любви, я больше не был счастливым человеком. Наука и разум были моим утешением в прошлом, но я больше не мог найти удовольствие в неистощимых тайнах природы.
Я начал писать статьи против разделения на белых и черных, религиозного лицемерия и войны. (Антивоенные статьи пригодились позже в обосновании моей позиции против военных). Я также писал стихотворения о боли, которую чувствовал. Одно из них начиналось словами: " Утомлен я и полон отчаяния, которое ведет меня через этот замороженный холод "...
Когда я не боролся с системой, я пытался расслабиться (выпустить пар). Я хотел встречаться с девочками, но они не интересовались мной. Из-за того, что они отказывались от свиданий со мной, я вынужден был задуматься о том, насколько мелки и глупы большинство девочек в средней школе, если ходят на свидания только к тем, кто походил на атлетов. Поскольку я не мог получить свидания, я присоединился к джазовому клубу, который состоял из трех других парней - дуралеев. Потягивая пиво в Вашингтонских клубах, мы слушали некоторых самых горячих джазовых музыкантов 1950-ых и 1960-ых. Я посещал кафе и слушал "ритмическую" поэзию. И усердно резался в пул.
К концу ноября моего последнего года обучения, я начал ощущать боли в животе. Рентген показал наличие язвы, и мой доктор предписал традиционные средства: мягкую диету, лекарства, и молоко. Мой портфель был наполовину заполнен гелюсилом, а карманы - либериумом и рубинолом, которые делали меня постоянно сонным. Язвы открылись следующей весной, и я был госпитализирован во второй раз. Я буквально съедал самого себя. Моя мать не разговаривала со мной ни о чем неприятном, а больше никого не было рядом, кто мог заметить мое глубокое беспокойство: ни доверенного лица, ни мудрого наставника, ни отца. Я не знал, что делать с моей жизнью - выбрать поход за свободу или колледж, и жить ли вообще.
В начале моего первого года обучения в колледже, Донна, моя подруга с последнего года средней школы, порвала со мной. Дядя, который заменял мне отца, покончил жизнь самоубийством. Я отправился домой на его похороны и через несколько недель бросил школу. Внутренний голос подсказывал мне оставить надежды и умереть. Однажды я принял двадцать таблеток аспирина, думая, что это убьет меня. Мысли о самоубийстве преследовали меня каждый день, но нужно было что-то сделать для этого, поэтому я ходил на утес около колледжа, который назывался "Прыжок Возлюбленного", и сидя на краю, писал эпическую поэму, посвященную Донне. Я сочинял сонеты, подыскивая нужные слова, которые могли бы подействовать на нее. Если бы я когда-нибудь закончил мои излияния, я бы прыгнул; к счастью, я был слишком многоречив.
После плачевного визита к Донне, в течение которого я пробовал ее обвинить, я сел в быстроходный автобус и отправился домой, затем протащился шесть миль через снег к порогу моей матери. Когда мать открыла дверь, я сказал ей: "Я пытался убить себя. Тебе лучше поместить меня в психиатрическую больницу". Она вызвала семейного доктора, который вызвал психиатра, который поместил меня в запертую камеру в Больнице Фэрфакса. В этом месте я провел Хэллоуин. Двухнедельное пребывание там стало поворотным моментом в моей жизни. Люди, которые оказали сильнейшее влияние на мое восстановление, были не доктора, а моя семья и друзья, особенно мой сосед по палате, Руди.
Руди поменял трех жен и пятнадцать работ и жил в непостижимой пропасти неудач и отчаяния. Когда мои друзья навещали меня, я понял, как это хорошо. Но никто никогда не навещал Руди. Он рассказал мне о таком одиночестве, о существовании которого я даже не подозревал, и моя боль показалась мне примитивной по сравнению с его. Впервые в моей взрослой жизни я сопереживал другому человеку.
Беседуя с Руди, я понял значимость любви и людей, которые любили меня. Я был окружен любовью, но не позволил этому влиять на себя. Я постиг глубокую личную правду: нужно было быть открытым, чтобы получать любовь. Без этого я - не был сильной личностью. И я осознал, что, если бы я продолжил жить, как раньше - без нежности, человеческой любви, - я бы закончил бы подобно Руди. Он представлял рождественский призрак моего будущего, в который я превращусь, если откажусь сдаться моим потребностям.
Это мгновение было духовным пробуждением власти любви. Мое разрушительное использование науки, математики, и разума для опровержения того, что не подтверждалось фактами, сделало меня очень одиноким. Я говорил с другими пациентами в палате и нашел подобные нити одиночества и потерянные мечты. Стало ясно, сквозь слезы, что эти люди не были сумасшедшими или безумными. Не было никакого переключателя в наших головах "нормальный" или "ненормальный". Я был таким же самым человеком, как всегда; и они тоже. Возможно это произошло из-за того, что было так больно. Так называемые "сумасшедшие" люди просто ответили на сложности жизни страхом, гневом, печалью, и отчаянием до такой степени, что они - мы - нуждались в защите от самих себя.
Я посмотрел очень значительный фильм того времени: "Грек Зорба". Моя дилемма была такая же, как у английского книжного червя в этой истории. "Вы думаете слишком много, это приносит вам неприятности", - сказал Зорба ему. "Умные люди и бакалейщики, они все взвешивают". Я прекратил считать, что мышление имеет большее значение чем что-либо другое и выдвинул на первый план чувства. После десяти или двенадцати дней в больнице, я сказал моей маме: "Теперь я в порядке", - и она поверила мне. Она никогда не признавала, что меня нужно было обязательно помещать в психиатрической больницу. "Ты не сумасшедший", - говорила она. И она была права в смысле, что у меня была больна душа, но я не был умалишенным. Психиатр считал, что я должен остаться дольше, но я хотел уехать и выписался вопреки его совету. 
Наиболее сильное влияние на мою жизнь до этого оказали смерть моего папы, великолепная мама и выздоровление от болезней в раннем возрасте. Госпитализация заставила меня сформулировать философию счастья. Новый опыт направил меня на путь, на котором я нахожусь и сегодня: я стал - как бы сказать получше - студентом жизни, счастливой жизни. Мои начальные проникновения в мир человеческих чувств расширились в период пребывания в больнице. Я хотел знать все, что можно: о людях, счастье и дружбе, поэтому обратился к мудрости столетий, заключенной под обложками великих книг. Я прочитал все работы Никоса Казантзакиса, автора Зорбы. Я прочитал книги, написанные Нобелевскими лауреатами в литературе, включая Жан-Поля Сартра, Томаса Манна, Уильяма Фолнера, и Бертрана Расселла. Я также читал Платона, Ницше, Достоевского, Бальзака, Франца Кафку, Чарльза Диккенса, Уолта Витмана, Вирджинию Вулф, Айна Рэнда, Эмили Дикенсон, и еще много классиков девятнадцатого - и беллетристики двадцатого столетия. Всякий раз, когда я слышал упоминание о какой-то книге три раза, я покупал и читал ее. Подобно многим другим, кто испытал страдание, я стал чрезвычайно интересоваться тем, через что я прошел. Мир искусства помог мне понять мое новое очарование живущим человечеством.
Моя лучшая "библиография" росла из личного общения с людьми. Я хотел знать то, что заставляет их чувствовать себя хорошо и искал счастливые семьи, чтобы понять, что держало их вместе. Я экспериментировал с дружелюбием, звоня по сотням неправильных номеров, чтобы попрактиковаться в разговоре с людьми; я хотел посмотреть, как долго я смогу удержать их на линии и насколько близки мы сможем стать. Я представлялся студентом социологии, или актером, или кем-нибудь, кто мог помочь мне привлечь внимание людей и заставить поговорить со мной. Я выступал на публике и беседовал с незнакомыми людьми. Я ездил в лифте, чтобы увидеть, сколько этажей потребуется, чтобы представить людей друг другу, и даже спеть песню. В течение лета между моими вторыми и третьими годами в колледже, я посещал окрестные ночные бары несколько ночей в неделю и не позволял себе уйти до тех пор, пока не узнавал - или пытался узнать - историю каждого посетителя. Я с трудом мог поверить, как велики и уникальны были люди, несмотря на заурядность их историй. Подобно современному Древнему Моряку, я чувствовал себя обязанным поговорить с каждым встречным о жизни и ее радостях и печалях. Я стал исследователем континентов человеческого опыта и смеха, журналистом, который не делал записей.
Я намеренно становился человеком, экспериментирующим с новым поведением, с использованием методики. Наконец, наука вернулась в мою жизнь, на сей раз укрепленная верой в дружбу, с человеческим бытием в качестве предмета эксперимента. Я принадлежу к той разновидности ученых, которые всегда проводят исследования в лаборатории человечества.
После отъезда из больницы, я осознал, что хочу исполнить некое предназначение и заняться медициной. Я подал заявление на начальный медицинский учебный курс в Университет им. Джорджа Вашингтона в Вашингтоне. Мой прием был отложен, потому что приемная комиссия захотела, чтобы я провел восемь или девять месяцев под наблюдением психиатров и только после этого принять меня. В ожидании допуска к поступлению я работал в Анакосте, в окрестности Вашингтона клерком архива. 
Комната архива Морского Федерального Союза Кредита в Анакосте выглядела местом, где процветание маловероятно. Люди, которые работали там, проводили половину своего рабочего времени, выполняя то, что они ненавидели. Архив считался особенно ужасной работой: безрадостной, скучной, и унылой. Я решил изменить все это. Моим товарищем по архиву был Луи Фалвилер, который остается моим самым старым другом. Луи, подобно мне, временно не учился в колледже. С самого первого дня мы решили сделать архив "событийным" - это было, помню, в середине 1960-ых - и мы подстрекали друг друга. Мы ходили на работу и возвращались с нее в детских шлемах летчиков с небольшими шумелками- пропеллерами, которые издавали "ва-рууууурррр". Мы общались с другими работниками офиса, пропевая архивную информацию. Однажды, когда кто-то попросил у нас архивную запись, мы ответили в форме известного Григорианского псалма: "Какая информация вам нужна-а? " На другой день мы пришли на работу в костюмах горилл. Луи был моим партнером по забавам, и мы придавали друг другу храбрости, чтобы дурачиться на публике. Когда мы посетили это место десять или пятнадцать лет спустя, оказалось, что все нас все еще помнят. Мы открыли новое направление в архивном жаргоне.
Этот раннее проникновение в мир юмора и смеха вдохновило меня на продолжение и совершенствование. Я всегда мог найти аудиторию, даже среди семи - одиннадцати- летних. Я обнаружил, что смех столь же важен, как любовь и жизнь. Я заметил характерную особенность во время моих телефонных бесед с незнакомцами: когда я спрашивал людей, что им нравится в жизни, они описывали смешные случаи, которые с ними случались, касалось ли это гоночных автомобилей, гольфа, или чтения книг.
Подпитываемый легкомыслием и любовью, я расцвел. Я победил всех своих демонов и стал той личностью, которой я являюсь сегодня. Моя уверенность в себе, любовь к мудрости, и желание изменить мир укоренились в тот краткий период, с конца 1963 до осени 1964, когда я выкарабкался из отчаяния к возрождению. 
Я поступил на начальную медицинскую школу осенью. Как новичок я жил с моей мамой и посещал занятия в Университете Джорджа Вашингтона, возвращаясь домой каждый день, чтобы учиться. Я много читал помимо того, что задавали в колледже, особенно великие произведения литературы, которые могли помочь мне лучше понимать человеческое состояние человека. Что касается смеха, я продолжал изучать, как быть глупым человеком. Это был период, когда я вызвонил большинство неправильных номеров, чтобы практиковаться в изучении людей. Моя научная сторона говорила: "Как ты собираешься изучать людей, если ты не будешь много общаться с ними? Чтобы лучше понимать различные аспекты общества, я ходил на встречи Ку-клукс-клана и на Черные Мусульманские встречи. Я больше вникал в гражданские права и все больше и больше размышлял о социальных проблемах. Наше вмешательство во Вьетнаме, прочно упрочившееся к тому времени, висело как темная туча над социально сознательными студентами, подобными мне.
Когда я поступил в медицинскую школу в 1967, я немного знал о медицине; я только хотел стать доктором, не понимая, что это значит. Скоро я это узнал. Медицинский колледж Вирджинии в Ричмонде - очень консервативное государственное учреждение. Ни один чернокожий не был допущен в класс, и учреждение одобрило войну во Вьетнаме. И та и другая политика были мне полностью противны. К счастью, я развил сильную волю и знал, что я хочу получить - медицинскую степень и служить обществу. Моими образцами для подражания были Альберт Швейцер и Том Доли.
Почти с самого начала, я заметил, что многие из моих профессоров держались отстранено, были высокомерны и не имели какого-либо представления о гуманной системе здравоохранения. Делался акцент на пациенте как пассивном получателе мудрости, которую полубоги подавали от храма технологии. О защите прав пациента и защите прав потребителя здесь и не слыхивали.
Трагедия состояла в том, что мы, студенты были искусно зарыты в почву, которая казалась мне негуманной. Больничный персонал не был подготовлен для того, чтобы работать вместе как команда, чтобы уменьшить страдание людей. Доктора, казалось, знали все ответы и отдавали приказы всем вокруг, часто грубо. Этот вид мышления - доктор - герой, который спасает пациента - является разрушительным, потому что это прививает веру студентам и всем остальным, что доктор знает ответы на все вопросы. Не было места смирению или ошибкам. Как это подавляло студентов - медиков! Мы быстро узнали, что судебные процессы за злоупотребление служебным положением будут вероятной наградой для того, кто пробует помочь другим. Мы узнали политику перепоручения работы и системы прикрытия, когда неизбежные ошибки сделаны. Мы узнали про докторов, которые усердно вкладывали инвестиции в компании, которые обслуживали их пациентов. Мы стояли в тени их жадности - возможно самой сильной болезни общества, которая накрыла поле медицины.
Редукционизм доминировал на занятиях и в палатах. Людей называли по названиям их болезней, как будто болезнь была более важна, чем человек, который страдал от нее. Нас учили быстро расспрашивать пациента, задавая проницательные вопросы по порядку, чтобы выяснить, на какие анализы его направить и какие лекарства прописать. Нас учили собирать эту ключевую информацию за пять или самое большое - десять минут. Все другие аспекты жизни пациентов - семья, друзья, вера, смех, работа, честность, пища, упражнения, и многое другое - считали не относящимися к медицинской практике. Наиболее обескураживающим было то, что пациенты, казалось, охотно подчинялись этому подходу. Фактически, всякий раз, когда кто-либо смел подвергнуть сомнению действия врача или его решение, он или она неизменно были помечены как "проблемный пациент".
В течение моего первого года школа предложила дополнительный трехчасовой курс, названный "Человек и Окружающая среда". Профессор предпринимал большие усилия, чтобы раскрыть нам многообразие жизни и ситуации, связанные с поддержкой состояния здоровья вне больницы. Только 20 - 40 процентов моих одноклассников записались на этот курс, и в следующем году класс был расформирован. Идея целостности жизни человека - ее качества, разнообразия, и сложности - была приписана к психиатрии. Но тексты по психиатрии не обсуждали никаких аспектов здоровой, счастливой жизни, еще меньше предлагали, как достигнуть этого. Вместо этого, они были заполнены описаниями патологии и историй болезни причудливых умственных расстройств. При психиатрической ротации беседы между докторами, проводящими тренинг, и пациентами - если они вообще происходили - передавали настороженную напряженность Викторианской эры. Не было никакого дружелюбия или смеха, и в соответствии с запретом Бога, мы не должны были вести просветительские беседы о сексе. И по сей день, всякий раз, когда я разговаривая с людьми, интересуюсь жизнью человека, его радостями, горестями, и семейством, они говорят: " О, Вы - психиатр! "
Уныние преобладало не только в больничных палатах, но также и в классах. Многие из моих профессоров не были увлечены медициной как таковой. По большей части они не очень любили читать лекции и не очень хорошо это делали. Они обязаны были читать лекции, чтобы сохранять должность в университете, но их истинным интересом были исследования.
Реагируя на преобладающую атмосферу, я написал манифест и вывесил его на стене в медицинской школе. Это - отредактированная версия:
Я пришел в медицинскую школу на двух ногах, но покинул ее на четырех, покрывшись шерстью...
Школа придает особое значение тому, как мы выглядим, а не тому, что мы делаем.... Нам сделали имидж.. Мы отутюжены и зажаты. Мы несем его на себе, чтобы производить впечатление на наших друзей, а еще и еще лучше -- на наших пациентов. Пациенты, пациенты, Боже, мы забыли о них. Кое-что заплатили, но приходится большую часть этого тратить. Парень добрался до жизни, вы понимаете: яхты, гольф, хлеб насущный. Таким образом, мы закончили, да, и присоединились к АМА (системе американского здравоохранения) и разделили с ней ее путь. Вы знаете кое-что забавное, кто-то сказал, что никто так не подвержен риску суицида, как доктора. Как это может быть? Теперь мы - профессионалы с престижем, деньгами, званием, ничтожества".
(Подпись) Человек X 
После двух академических лет, мы подошли к изучению медицины в больничных палатах. Это принесло еще больше беспокойства по сравнению с аудиторными занятиями. К тому времени, я понял, что большинство людей, включая многих, профессионалов здравоохранения, страдают от той же самой пустоты, одиночества, и скуки, описанных в великих произведениях литературы, которые я прочитал. Они вели жизнь, преисполненную тихим или шумным отчаянием.
Я уже решил, что я не хочу жить такой жизнью. Я изучал медицину, но избегал расценивать пребывание в медицинской школе как несчастье, подобно многим из моих коллег. Так как академические аспекты медицинской школы не были особенно трудны для меня, я экспериментировал со спортивными состязаниями в первое время и присоединился к Ричмондскому Клубу Регби. Чтобы поддержать форму, я отрывал по крайней мере один раз в неделю и большинство уикэндов и, возможно, назначал свиданий больше, чем в любое другое время моей жизни. Впервые женщины находили меня привлекательным. Возможно, это происходило из-за того, что я не беспокоился о том, какую резиденцию получу. Моей целью не был Гарвард или Йельский университет, так что я не играл в эту игру. Я попросил школьную администрацию не уведомлять меня относительно моих оценок, если все было в норме.
Самым веселым из всего было общение с пациентами. Я восстал против великих раундов и беспристрастности десяти незнакомцев в белых одеяниях, двигающихся всей толпой в комнату больного человека. Воздух степенности был настолько густым, что я предпочел посещать пациентов, когда тяжеловесов не было вокруг. Я обнаружил, что, если я, яркий и улыбчивый, заходил больничную палату, пациент немедленно приободрялся. Высотой 6 с половиной футов, с длинными волосами, черной заплатой, прикрепленной булавкой к отвороту моего белого жакета, чтобы привлечь внимание к Вьетнамской Войне, я отличался от большинства моих коллег. Я обнаружил, что пациенты оживлялись, когда я приходил. Я свободно разговаривал с пациентами, плакал вместе с ними, делал им массаж, успокаивал их, шутил с ними, вносил некоторое разнообразие и смех в их жизнь. Мое первое появление иногда вызывало у них паузу, но дружественный персонаж побеждал ее.
Пациентам это нравилось. Медсестрам это нравилось. С моими сокурсникам - студентами было по-другому: некоторым нравилось, а некоторые ненавидели это. Для многих я представлял угрозу. Больнице полагалось быть очень серьезной: люди страдали и умирали, и доктора должны быть степенными. Но я не хотел этого. Иногда, конечно, степенность была полностью уместна, но большую часть времени - нет.
Мои профессора были ответственны, по-видимому, за идиому стрижки. Особенная значимость придавалась тому, как мы выглядим, а не как мы 
поступаем, и они хотели, чтобы мы выглядели так: короткие волосы, костюмы - тройки, и никакой растительности на лице. Они не заботились, были или не были мы гуманистами. Я также столкнулся с моими профессорами на почве сохранения профессиональной дистанции. Сближаться с пациентами запрещалось, потому что это могло трансформироваться в эмоциональное сближение или в судебный процесс. Все же я ощущал волшебство каждый раз, когда пациенты свободно открывали свою уязвимость и доверялись мне. Было так естественно сидеть напротив них, открывать свою собственную уязвимость и разделять мою жизнь с ними. Мои профессора возражали против этой близости, против того, что я сидел на кровати с пациентами или делал массаж их ног. "Вы слишком сближаетесь", - говорили они.
Одна из лучших программ в Медицинском Колледже Вирджинии предоставляла возможность старшекурснику провести весь год, занимаясь в соответствии со своими интересами посредством выбранных курсов. Меня интересовала педиатрия, поэтому с сентября 1970 до марта 1971 я выбрал детскую клинику в гетто в Вашингтоне. Клиника была присоединена к детской больнице и руководил ею доктор Пег Гателиус. Ее сострадание и чувство юмора создавали раскрепощенную, дружественную атмосферу: мой стиль. Ответственность и свобода проводить время с детьми были мне предоставлены в полной мере. Мне разрешали приводить друзей и рисовать картинки на всех стенах. Короче, поощрили быть самим собой.
Я играл роль Санта Клауса в прошлом для отсталых детей и других в начальных развивающих мышление программах, так что я появился в клинике в моем костюме Санты. Дети немедленно назвали меня "доктором Хо - Хо". Каждый день был новым волнующим опытом, но больше всего меня волновала целебная окружающая среда и усилия команды помочь детям и их семьям. Большинство пациентов не имело никаких средств, чтобы заплатить за наши услуги и никаких других возможностей получить помощь, так что клиника имела привкус бесплатного медицинского обслуживания с улыбкой. Я полюбил ее.
В течение того же самого периода, я проводил пятнадцать часов в неделю в бесплатной клинике в окрестностях Джорджтауна. Эта клиника в стиле хиппи работала по ночам и держалась на добровольцах. Здесь медициной занимались с единственным намерением - уменьшить страдания - малоимущая медицина, прикрытая декорациями. Какая комната неотложной помощи! Люди прибывали сюда со всех окрестностей округа Вашингтон и даже из других мест: некоторые были разодеты в пух и прах, некоторые в одежде братства, бродяги, хиппи, которые играли на гитаре и пели, другие раздавали рекламные агитационные листки, подростки из пригорода, которые искали противозачаточные пилюли, наркоманы, "солдаты" антивоенного подполья, люди, которые были обеспокоенные тем, что могут чем-нибудь заразиться просто находясь в этом месте, любопытные, и многие другие. Они сидели или стояли вместе в одной комнате, с грудами одежды в одном углу, одеялами для тех, кто нуждался в них в другом, салаты и горшки подкрепляющих бобов в третьем. Люди приносили полезные вещи, чтобы поделиться с другими. Стены были покрыты эмблемами, плакатами, и постерами размером 3 x 5 фута, описывающими потерянных родственников. Большая медицинская практика - в основном доставляющая удовольствие - происходила там, позволяя каждому практиканту наилучшим образом реализовать себя.
Свободная Клиника предоставила идеальную обстановку для того, чтобы экспериментировать с юмором и посмотреть, может ли это помочь другим. Однажды я надел каску пожарника и красный резиновый нос во время работы и обнаружил, что мое сумасшествие не уменьшило уважение или доверие пациентов. Наоборот, казалось, что это увеличивало эти чувства. Юмор помогал мне стать ближе к многим пациентам. Я проводил с ними много времени и при случае они меня приглашали к себе в гости. Близость, которая возникла вследствие общего времяпрепровождения, была неразличима от дружбы. Это было контекстом, в котором я хотел работать: дружба не из чувства обязанности. Я обнаружил, что мне нравится находиться на работе и дневал и ночевал там. Это заведение и детская клиника обеспечили меня моделями того, что я хотел сделать в моей медицинской карьере.
Мое обучение столкнуло мне лицом к лицу с американской медицинской системой. Я знал, что мне будет трудно найти свое место в ней. Куда пойти беззаботному человеку? Куда пойти медицине, ориентированной на обслуживание? В индейскую резервацию с огромными рулонами бюрократизма? В педиатрию? И это весь выбор? Разве нет других возможностей? Некоторые из моих коллег оставляют медицину из-за такой несуразности. Один из них так обжегся, что стал лыжным инструктором. Большинство из них все же оставались в медицине и отказались от своих первоначальных идеалов. Я продолжал делать то, что считал правильным. К моему последнему году я стал весьма голосистым, не понимая, что мои действия расцениваются школой как угроза.
Последние недели медицинской школы были омрачены столкновением с помощником декана, который грозил, что не даст мне закончить высшее образование. Он критиковал меня в докладной записке как "чересчур счастливого". Деканат даже запугивал мою мать сфабрикованными историями о моем безответственном поведении. Я планировал надеть костюм Санты в день выпуска, но эти действия так разозлили меня, что я воздержался.
Чтобы уравновесить низость поведения моей медицинской школы, случились две хорошие вещи. Одна из них - я встретил Линду Эдкуист, высокую, красивую "дитя шестидесятых", которая с тех пор была моим другом, компаньоном, и женой. Она была добровольцем в недавно открытой клинике, где я проводил два последних месяца обучения. На нашем первом свидании я покорил ее связкой воздушных шаров, о которой мечтал в течении многих лет. Я заполнил мою квартиру воздушными шарами от пола до потолка. Приблизительно двадцать человек или около того было в комнате, никто не мог видеть кого-либо еще, но всякий раз, когда кто-то двигался, все остальные чувствовали это. Это был сенсационной цирк и очень интересное свидание для нее - и для меня. Привлеченный ее независимостью, великодушием, и игривостью, я сказал сам себе: "Боже, какая восхитительная женщина". Она возвратилась в общежитие и сказала своим друзьям: "Я только что провела самое странное свидание в моей жизни. Мне кажется, я выйду замуж за этого парня".
Другой хорошей вещью было то, что, когда я возвратился в Медицинский Колледжа в Вирджинии за три месяца до окончания последнего курса, я начал работать над замыслом, который заполнил остальную часть моей жизни. Я все еще планировал стать педиатром и проводил много часов, читая об образовании, полагая, что педиатр должен быть знаком с этим предметом. Я думал, что, если я смогу стать детским доктором в школе и привлеку учащихся и их семьи, возможно, общее здоровье студентов улучшится. Я написал письма школам, предлагая эту идею, но не получил никакого ответа. Наконец, я понял, что, если я мечтаю улучшить здравоохранение, то должен осуществить мечты сам.
Мой ум был загорелся альтернативами. Группа с общей ситуацией казалась самым многообещающим подходом; я прочитал не спеша Утопическую философию и посетил коммуну Дубов Близнецов в Вирджинии в 1969. Но я знал, что в Америке нет моделей для терапевтического медицинского сообщества, которые ставят гуманизм на первое место. Я был обеспокоен, что юридические ограничения на обычную медицинскую практику никогда не позволят проводить такой эксперимент.
Я по-прежнему намеревался заниматься педиатрической	 практикой и работать с детьми и подростками, но решил проектировать другую модель. В течение шести недель я перебрал много идей. Наконец я составил грандиозный план - сам еще не понимая в то время, насколько грандиозный - и почувствовал себя готовым согласиться с ним. Я написал его за одну ночь, действительно не представляя, насколько это серьезно и как мои идеи об идеальном медицинском заведении предсказали дело остальной моей жизни.
Озаглавленный "Позитивное мышление", план был об обеспечении оптимального обеспечения лечения в интересах пациентов и штата. Я планировал что община, куда потерянные люди могут придти, будет активно участвовать в восстановлении их жизней и восстанавливать их любовь к самим себе и другим - это самая мощная терапия из всех. Я представлял это как ферму приблизительно 75 - 100 акров с начальной школой, библиотекой, спальнями для примерно 300 пациентов, и возможностями обслуживания для художников, ремесленников, и других квалифицированных людей, вытянутых из американского алкоголизма. Мы бы имели сады, чтобы делать общину самостоятельной и диапазон проектов - например, возведение деревянных домиков, которое делало бы работу радостной игрой. Община имела бы постоянный штат докторов и профессионалов здравоохранения и временный штата преподавателей и других помощников. Большинство людей оставалось бы только на несколько часов или дней, но те, кто нуждался в общине в течение более длительных периодов мог остаться дольше. "Общение, вербальное и невербальное, будет нашим образом жизни", - написал я.
Многое в этой мечте фрагментарно, но строгость нахмурится, а порыв вознаградится. Любовь к себе, другим, окружающей среде, к жизни будут нашими побочными продуктами не через обращение в веру, а через проявление жизни как радости. Когда ребенок рождается, его помещают в мир войны, апатии, и соперничества, где защите своих прав и индивидуальности препятствуют, а любовь к другим и к жизни воспринимается как фантастика. Мы будем строить общину, где радость - способ жизни, где учеба расценивается как наша самая большая цель, а любовь - как окончательная цель... Мы не будем называть это мечтой, но будем жить в ней, как в реальности.
Это заявление означает, что я решил частично работать с системой и частично изменять ее, вместо того, чтобы показывать, насколько система была глупа эта. Мечта началась с абстрактного желания дать обслуживание и развитие в различных формах через смелое новое предложение о поставке медицинского обслуживания. Вначале модель не имела никакого названия; только в 1979 мы назвали это "Гесанхейт Институт". Мы выбрали это название, потому что оно заставляет людей смеяться, и таким образом становиться более открытыми для лечения, а еще потому что буквально переведенный, "гесанхейт" означает "хорошее здоровье. "
Моя резиденция в Джорджтаунской Университетской Больнице походила на возвращение к Темных Векам: к выжиганию медицинской школы и к огромному количеству "физически здоровых людей", чья жизнь была несчастной Я искал окружение, подобное детской клинике, где преобладали легкомыслие и любовь. То, что я обнаружил в педиатрическом отделе в Джорджтаунской Университетской Больнице, было чрезвычайным. Медицинскими процедурами, часто болезненными и травмирующими, злоупотребляли за счет расхода времени на обследования и бесед с пациентами. Например, в то время было общепринято брать спинную пункцию у всех детей с конвульсиями, даже при том, что конвульсии часто были не больше, чем реакциями на сильную лихорадку. С моей точки зрения, интуиция и время, потраченное на обследование юных пациентов, возможно, предотвратили бы большинство тех болезненных, травмирующих процедур. Другой пример - частные врачи часто допускали детей с диареей или рвотой в больницу сразу же после первого вызова неопытных, напуганных матерей, а затем назначали внутривенные жидкости, когда чаще были необходимы сочувствие и поддержка, а не госпитализация.
Я решил покинуть резиденцию (штат в Джорджтауне весьма любезно признал мою несовместимость) и стал семейным доктором. Я организовал домашнюю практику, в доме с тремя спальнями, который я разделил с некоторыми моими друзьями в Арлингтоне, Вирджиния, где я мог свободно выражать мои идеалы любви к пациентам и используя юмор и смех как терапию. 
Тот первый общинный эксперимент превратился через двенадцать лет практической медицины из нашего дома, в заботливое окружение, где игра и разделенные переживания были столь же важны как лечение. В различных местах, от Арлингтона, Вирджиния, до ферм в Западной Вирджигии, в США, мы прослеживали, какой был эффект пилотной программы нашей мечты о бесплатной, полномасштабной больнице и сообществе поддержки здоровья. Мы никогда не обременяли наших пациентов и не принимали платежи за страхование здоровья. Мы отказались поддерживать страхование от злоупотребления служебным положением. Мы практиковали так, как считали целесообразным, подчеркивая профилактическую медицину и приветствуя альтернативную терапию. Иглотерапевт наладил практику на нашей базе, и мы начали позволять другим практикам-гомеопатам, хиропрактикам, натуропатам - видеться с пациентами в нашем доме. Это был ошеломляющий улей активности и самое захватывающее время в моей жизни.
В сентябре 1973, спустя два года после окончания медицинской школы, Линда и я, с тринадцатью другими, которые работали вместе, совершили поездку по Европе в течение одиннадцати месяцев в выкрашенном в королевский синий цвет автобусе, 1952 года выпуска. Мы проводили это время, исследуя человеческое сближение, и все способы, которыми мы могли сделать наши отношения напряженными и крепкими.
Близость и открытость, которую мы развивали в этой поездке, были важны для следующей стадии нашей работы. Сначала в Фэрфаксе Коунтай, Вирджинии, и затем в Графстве Джеферсон, в Западной Вирджинии двадцать из нас жили и работали вместе. Мы занимались сельским хозяйством, разводили коз, и исследовали игру во многих формах. Каждый месяц сотни людей посещали нас. Они могли прийти как за медицинской помощью или и для того, чтобы участвовать в деятельности, с которыми мы исследовали обогащения потенциала игры. Некоторые из тех, кто пришел для социальной деятельности - ярмарок ремесел, игр, танцев - позже возвращались за медицинской помощью. Лечение пациентов происходило по ходу повседневной жизни, поскольку мы гуляли, мыли посуду, или играл вместе.
Мы обслуживали пациентов, которые преодолевали большие расстояния для лечения, так же как и здоровых людей, которые хотели разработать программу профилактики. Их "официальные визиты" продолжались от нескольких минут до пяти месяцев. Пациенты с хроническими медицинскими проблемами, которые не решались традиционными методами лечения, так же как те, на кого это лечение оказало побочное действие, приходили к нам в надежде найти альтернативу. Они вдохновили нас на поиск способов, которые порицались в нашем медицинском обучении. Мы изучили медицинскую историю и альтернативную медицинскую литературу. В надежде найти облегчение для тех, кто продолжал страдать, от "реальных" или "вымышленных" болезней, мы искали людей, которые решили свои проблемы вне аллопатических методов. Время от времени, мы находили рекомендации средств или облегчающих симптомов. Мы попросили высококвалифицированных докторов обследовать отобранных пациентов в нашем присутствии. К большому удивлению и восхищению, многим пациентам помогла альтернативная терапия. Эти новые подходы стали замечательным дополнением к нашему аллопатическому лечению.
В течение этих двенадцати лет, мы обнаружили, что большинство пациентов нуждалось в жизни намного большем, чем в лечении. Здоровье казалось переплетенным с индивидуальным восприятием качества жизни. Часто неудовлетворенность работой, семьей и собой препятствовали "лечению" или улучшению здоровья, что бы мы ни делали. Казалось императивом, что мы понимаем, как предотвратить или прекратить эти трагедии, поскольку эффективно адресуем проблемы каждого человека. Этими проблемами традиционно занимались философия, психология, искусство и религия, так что мы изучили каждую из этих областей экстенсивно.
Когда я встречался с пациентом, я готов был проводить часы, узнавая о его или ее родителях, возлюбленных, друзьях, работе и хобби: все о человеке. Это значительно расширило вариант традиционных - и часто усеченных "историй пациентов", единственного способа, которым мы могли узнать, что повлияло на здоровье человека и выстроить взаимоотношения между нами. Большинство пациентов не хотели того уровня интенсивности, которую я хотел давать, но любое согласие было лучше, чем ничего. Я считаю, что мои пациенты получили то, для чего они прибыли и что их глаза по крайней мере приоткрылись для лечащей силы близости.
Я никогда не определял людей по их болезням. Большинство индивидуумов в нашем обществе несчастно и нуждается в огромном количестве психологического и духовного питания. Предположим, что человек с раком прибыл ко мне, и мы провели 100 часов вместе. Сколько из этих часов мы потратили бы разговаривая о физических аспектах рака? Два часа, или возможно десять. Остальную часть времени, мы говорили бы о человеческом бытии и о смысле человеческой жизни, независимо от того, будет ли этот человек жить или умрет. Как долго я мог говорить о боли в чьем - то суставе? Пациент мог описать это. Я мог сделать физический экзамен. Я мог предписать иглоукалывание, или гомеопатию, или пилюли. И именно это. Но тот человек мог все еще чувствовать боль.
Люди иногда спрашивают, "Каковы показатели вашего лечения?" Этот вопрос основан на "случаях" в классическом медицинском смысле "шести случаев диабета", "пять случаев сердечной болезни" и так далее. У нас не было случаев болезни. Мы видели индивидуумов с медицинскими проблемами или потребностями. Я вел минимальный учет, но оценил, что поток людей через наше заведение был 500 - 1 000 в месяц. Не было никаких комнат ожидания. Никогда мы не говорили: "Этот человек здесь для рентгена", - или "Этот здесь для проведения лабораторных анализов". Просто пребывание здесь было терапией. Для нас медицина была и есть - это отношения между целителем и пациентом. Таким образом, пошел ли кто-то работать в саду, зашел ли на обед, или просто смотрит, что происходит, наша цель состояла в том, чтобы строить прочные отношения. Это был медленный процесс. Многие из наших пациентов прошли через других докторов, часто довольно многих. Они описывали признаки и симптомы. Доктора проводили проверки и предписывали лечение или два, и это было их отношениями. Часто требуется длинный романс, чтобы передать альтернативное видение того, каковы могут быть отношения доктор - пациент.
С тех пор, как это происходило в нашем доме, мы считали первостепенно важным для нашего собственного здоровья иметь любящее, с чувством юмора, творческое, способное к сотрудничеству, открытое к переменам окружение. Мы использовали органическую ферму, разнообразные формы искусства, и программы отдыха. Важной частью нашего лозунга здоровья было то, что люди нуждаются в людях. Мы чувствовали, что много людей могли бы уменьшить свои неприятности и одиночество, если будут поддержаны сильной дружбой, семьей и общинной системой.
Мы пытались в наших личных жизнях быть примером того, как это может быть. Обычно мы создавали коллектив из пятнадцати - двадцати человек, включая по крайней мере двух врачей, а часто больше, на пригородной ферме. Мы жили вместе под одной крышей, в сущности отказываясь от личной жизни. Каждый сотрудник играл много ролей: фермера, повара, механика, клерка, медсестры, доктора, художника. Наше обучение жить вместе и счастливо вдохновило многих из наших пациентов искать более близкие связи в общине после возвращения домой. 
В 1979, я отстранился от работы для того, чтобы поразмыслить над нашей основной целью: построение больницы, где мы могли выполнить свое обязательство сделать медицинское обслуживание бесплатным. Этот шаг был вызван разочарованием нескольких человек в проекте, тех, кто, после восьми лет, приносил в жертву свою личную жизнь и боролся за мечту, которая, казалось, никогда не осуществится. Мы тогда жили в Роксе, ферме в Западной Вирджинии. Линда и я переехали поближе к Вашингтону, чтобы сосредоточиться на сборе денег и ограниченной медицинской практике; люди, которые остались в Рокс в конце концов прекратили медицинское обслуживание, но остались вместе как община.
Сбор денег шел медленно до 1983, пока мы не решили оставить двенадцать лет тишины в СМИ и активно привлекать внимание средств массовой информации. Это решение было трудным. Мы никогда не нуждались в рекламе; наши пациенты всегда сами находили нас благодаря устным рассказам людей, которые имеют обыкновение рассказывать о смешном. Я беспокоился, что публичность воздействует на сокровенную природу нашего окружения, превратит наших докторов в знаменитости, и разрушит нашу личную жизнь. Другой причиной для колебания была природа публикаций как таковая: в них никогда нет правды, они поверхностны, они подают нас как продукт, это упрощает то, что мы делаем, сосредотачиваясь на персоналиях, а не на идеях. Однако, я должен признать, что публичность - от журнала и газеты, до телевизионных передач, лекций и семинаров - возможно была нашим единственно эффективным сборщиком денежных средств.
Первая статья об Институте "Гесандхейт" появилась в апреле 1983 в журнале "Предупреждение". Она вызвала больше писем, чем любая статья после, потому что "Предупреждение" имеет такую большую читательскую аудиторию. Несколько месяцев спустя, статья в колонке на первой странице в "Вашингтон Пост" также привлекла внимание, когда она была приобретена агентством печати и пошла во многие другие главные газеты в стране. Письма прибывали сотнями. Одна женщина из Округа Колумбия позвонила, чтобы узнать наш адрес и принесла чек на $5000. Телефонные звонки поступали с телевидения от телевизионных и кино продюсеров. Пожертвования, предложения работы, и приглашения на встречи лились рекой. Лучшим из всего было то, что достаточное количество докторов - профессионалов четырех или пяти специализаций, написали мне о заинтересованности в перспективе такого окружения, где они могли бы найти возможность осуществлять обслуживание.
Вскоре после того, как появились эти первые статьи об Институте "Гесандхейт", я начал читать лекции и проводить семинары о нашем проекте и нашей философии исцеления. Это помогло собрать деньги, на жизнь и для начала строительства на новом участке в Западной Вирджинии, который мы получили в 1980 (см. главу 10). Поскольку я продолжал принимать приглашения, чтобы читать лекции и меня просили обязательно вернуться, стало очевидно, что многие аспекты здравоохранения не обсуждались на медицинских конференциях. Поэтому я начал добавлять клоунады и театральные представления к моим лекциям о медицине. Я вытащил пародии, которые мы импровизировали дома с середины 1970-ых, в частности, на доктора Нидернамма, шарлатана - продавца, рекламирующего линию эликсиров под названием "Не совсем известная продукция". Мы связали пародии вместе, чтобы сделать современное шоу про волшебные эликсиры жизни: удивление, питание, юмор, любовь, веру, природу, тренировки, и общение. Мы танцевали, молились, скалили зубы, пели и смеялись вместе. Это шоу было рекламой добра и превосходным описанием того, что означает "Гесандхейт" ("Хорошее здоровье"). Позже мы добавили второе шоу, показывающее еще восемь волшебных эликсиров: надежду, страсть, расслабление, семью, любопытство, творческий потенциал, мудрость, и мир.
Под зонтик проекта под названием "Медицина и Музыкальная Комедия" мы получили грантовую поддержку от Фонда Рут Мотт, чтобы представить не только шоу про эликсиры, но и разнообразие другой продукции, которое распространяло новости о холистическом (целостном) образе жизни, общине, радости лечения, радости обслуживания, и излечивающей силе юмора. Мы представили юмористическое шоу по всем Соединенным Штатам, включая танцевальные вечеринки, детские "представления", и нашу с Линдой символическую пародию о важности равновесия каждой в жизни, от физического равновесия до равновесия во взаимоотношениях и природе. В шоу была задействованы горилла на одноколесном велосипеде, марионетки, и поющие пастухи. Мы нанимались на конференции, встречи, и вечеринки как привлекательные, невинные идиоты, прозванные "Чертовы Дураки". Для одного показа, я соорудил гигантский презерватив из латекса, крася его слой за слоем на листе стекла, пока он не стал достаточно прочен, чтобы отделить его от стекла и обернуть вокруг всего моего тела. Я запечатал стороны и оставил отверстие для лица.
Во время визита в Гарвардскую Медицинскую Школа, я два часа общался с аудиторией студентов-медиков со всего Бостона. Они сидели на кушетках, столах и на полу, подпирали стены Вандербильтского холла общей комнаты. Позже, мои коллеги, Джи Джей, Ева, Кристин, Марка, Лиза, и я провели пол дня, обучая шестнадцать студентов-медиков тому, как быть "придурковатым доктором". Мы надели на них трико, ангельские крылья, резиновые носы и представляли их на обвитом плющем дворе Гарвардской Медицинской Школы жонглирующими, изображающими клоунов, и слабо связанных веревкой.
Отклик от участников этих симпозиумов был восторженный и ободряющий. Спустя несколько недель после той поездки в Бостон, я получил письмо от одного из участников "представления" - Паула Купера:
... самая ценная вещь [которую мы] получили, было осознание, что после медицинской школы мы действительно можем сделать все, что хотим и практиковать тот вид медицины, который считаем нужным.... Те из нас, кто узнал, "как быть придурковатым", видел универсальную силу смеха в действии, поэтому мы распространяем глупость на всей медицинской территории Лонгвуда, вызывая улыбки на лицах прохожих, полицейских и женщин, водителей санитарных машин, продавцов продовольствия, и, конечно, учреждения, где прекрасная выпивка, и телевизор - Виндзорского Бара. Некоторые из самых незабываемых откликов, которые мы слышали в течение нашего клоунского крестового похода были: "я был в Бостоне в течение трех недель и вы ребята - первые хорошие люди, которых я встретил" и "Вы парни собираетесь быть докторами?! Это - великолепно!"
На профилактическом симпозиуме медицины в Университете Миннесоты в 1986, я позже узнал, что мое представление получило самые высокие оценки всех, кто побывал на двухдневном собрании. Координатор конференции написал: "Независимо от того, каждый ли из нас прошел через Институт "Гесендхейт" или нет, мы просто можем помнить, чем это для нас является, и изучить, как оказывать настоящую помощь нашим пациентам.
Мои путешествия также вдохновляли на перемены. После того, как я дал "представление" в Медицинском Центре ДеКалб в Декейтере, Джорджия, в 1989, Директор Медицинских Дел написал, что один доктор обслуживая своих пациентов на следующий день, чтобы узнать, будут ли они скорее идти в "дурацкую" или строгую часть больницы, и каждый проголосовал за "дурацкую". 
Моя приверженность кретинизму сделала меня событием в СМИ, поскольку мой лозунг распространялся через радио и телевидение. Я появился на Опрах Винфрей шоу один с тремя другими так называемыми экцентриками. Я также участвовал в общественной телевизионной программе в "Проекте Жирафа", организации, которая поощряет тех, кто "вытянул свою шею". Я был одним из показанных Жирафов. В 1990, общественное телевидение в Западной Вирджинии показало прекрасную получасовую передачу о нашем будущем учреждении. В течение нескольких лет я вел переговоры с независимым телевизионным производителем, который хотел сделать беллетризованный отчет об Институте "Гесандхейт". Часть этого выставления могла бы быть ужасна, а другая часть - могла быть замечательной, но в любом случае это поможет построить нашу больницу.
Одно из моих самых полезных действий - путешествие в Советский Союз в 1985, была предпринята, не для того, чтобы придать гласность нашему проекту, а для продвижения понимания в мире и мира. Я был одним из семидесяти пяти гражданских дипломатов-докторов, преподавателей, художников, религиозных лидеров, лиц телевидения, кинозвезд, и даже "прапрабабушек", которые были приглашены обратиться к российским людям с предложением о дружбе. С этого момента я представил русским таможенникам мой "смех-порт", юмористическое фото в паспорте, с двадцатью носами, я провел следующие две недели как клоун. Я носил резиновый нос и смешную одежду - яркую, с пестрой раскраской и дизайном. Я носил связку резиновых носов и надевал их на солдат, старых леди, и детей. Тысячи людей смеялись после моих прогулок в той одежде в подземке, в школах, больницах, и церквях, официальных советских встречах в комитете мира.
Каждый год с тех пор, я возвращался в бывший Советский Союз как клоун и встречал сотни людей, некоторые из которых стали моими друзья на всю жизни. Это может быть лучшей вещью, которую я делаю для самого себя. Если кто-нибудь из читателей захочет туда поехать, пожалуйста дайте мне знать. Квалификация не требуется. Этот опыт заставили меня думать, что лидеры и политические деятели в нашей нации и во всем мире должны послать за клоунами и признать себя дураками в суде, чтобы помочь сохранить равновесие в международных отношениях.
Раньше, когда я был в медицинской школе, я поклялся никогда не отворачиваться от пациентов, и когда я начал читать лекции, я приравнял сбор средств к выполнению этого. Я совсем перестал работать с пациентами. К счастью, мои путешествия и контакты с докторами помогли ослаблять эту потерю. В некотором смысле, эти люди стали моими "пациентами", поскольку они участвовали в моих служебных лекциях и семинарах о прекращении горения, потребности в юморе и близости в медицинской практике. В кругообороте лекций, люди думали, что я много практиковал. Доктора, медсестры, и даже люди, не связанные с медициной, слышали про эксперимент "Хорошее здоровье" и начали давать обслуживание в своих общинах. Так, в некотором смысле, через них я служил общине и обществу, как пациентам. Но это все еще не обеспечивало контакт один на один, который я люблю в медицине.
С тех времен, когда мы "обрели известность", я получил десятки тысяч писем от людей, которые хотят поощрить и помочь нам в любой степени, в какой могут. Я ответил на каждое письмо. Если бы письма сохранились, они вероятно образовали бы четыре - шесть стеков, каждый приблизительно пять футов высотой. В обычный день, когда я не путешествую, я пишу двадцать - сорок писем и отвечаю на 30 или более телефонных звонков, многие из которых связаны со строительством нашей больницы.
Чтобы поддерживать контакт с нашей растущей "сумасбродной работой", мы начали издавать газету "Новости От Института Гесандхейт", позже переименованную в "Апчхи!". Герет Бранвин и его жена, Пэм Брайкер, начали издавать нашу газету в начале 1980-ых, чтобы держать наших друзей в курсе нашего продвижения, наших потребностей, и больше всего - нашего желания вовлечь их в наш проект. Первый выпуск объявил, что мы скоро будем закладывать фундамент для нашего первого здания в Западной Вирджинии. Каждый выпуск новостей сообщал о новых вехах к построению нашей больницы. Новости также отслеживали рост нашего семейства: два домашних рождения весной 1987 (Ларс, рожденный Линдой и мной, и Блэйк, рожденный месяц спустя Гейтром и Пэм); свадьба ДжиДжей и Евы Беар в сентябре 1987; рождение их ребенка, первого из нашей группы, родившегося на земле в Западной Вирджинии; и покупка нашего дома по адресу 2630 Роберта Волкер Плейс в Арлингтон, Вирджиния.
Информационные бюллетени неоднократно сообщали о моем глубоком желании вернуться к медицинской практике снова и моей надежде, что период необходимости отклонять пациентов, который начался с мае 1983, будет краток. Они описывали продвижение, которое мы делали на нашей земле в Западной Вирджинии и внесли в список проекты, запланированные в наступающем строительном сезоне. Каждый выпуск новостей содержал призыв к пожертвованиям и отчет, о том что сделано нами для продвижения на каждую следующую стадию. Некоторые из пожертвований были чрезвычайно щедры, но главным образом мы полагались на поддержку обывателей. Наш самый большой вызов - собирать деньги для больницы самостоятельно. Мы не можем начать строить без стартового капитала не менее 2 миллионов $ в банке, потому что мы не можем строить больницу наполовину.
В ранней публикации, я написал, что община поддержки здоровья основана на дружбе и взаимозависимости, с штатом, который живет в учреждении со своими семьями в коллективной атмосфере счастья, глупости, любви, творческого потенциала, и сотрудничества. Такая атмосфера будет, также как это было в прошлом - увеличит здоровье и уменьшит страдание, как не сможет никакая другая сила. Медицинская практика станет радостью в такой среде.
Наши мечты об этом виде идеального медицинского заведения сохранились и стали более сильными за эти годы, поскольку мы включили новые идеи. Мы продолжаем приветствовать новые идеи. В течение первых двенадцати лет, наш проект Института "Гесандхейт" был фактически неизвестен, и никто для него не работал, кроме тех из нас, кто осматривал пациентов. Сегодня огромное число людей знают о нашей мечте и хотят, чтобы у нас все получилось, но большие мечты требуют много времени на осуществление.
Что бы ни случилось, я полагаю, что наша первичная цель - не создание больницы, но обязательство иметь мечту и двигаться к ней.
Оля.
thread_title:  Настоящая клиника Доктора Адамса