Рецензия на фильм «Персона (1966)»
Persona non grata.

Без введения… На «Персону» я набрёл почти что случайно, и столкнулся вот с каким удивительным парадоксом. Написать можно много, и впечатления-то после просмотра остались. А вот введения нет. И не будет его. Но и молчать после просмотра такого кино не хочется ну никак, а потому — обо всё и по порядку.

Элизабет Фоглер — молодая и преуспевающая, узнаваемая в кругу почитателей актриса театра по собственной воле отказывается идти на контакт с окружающими. Безмолвствовавшая на протяжении нескольких месяцев женщина заточает себя в психиатрическую лечебницу, где, однако, психических или волевых отклонений доктора у неё обнаружить не в силах. Для оказания мнимой пациентке посильной душеспасительной помощи и наблюдения за общим её состоянием к женщине приставляется вдохновлённая жизнью и юностью молодая медсестра Альма. Вдвоём девушки отправляются в уединённую обитель на побережье, постепенно между ними устанавливаются весьма доверительные отношения, но и тогда Элизабет не обнажает перед подругой души, сокрытой от неё покровом молчания…

Слово и язык как совокупность объединённых по смыслу знаков есть инструмент для отображения своего восприятия мира. Молчание Элизабет представляет собой словно бы нарочитый отказ от интерпретации внешних событий, условий, диктуемых внешне. Отказ, обусловленный, прежде всего, смятением актрисы, погрязшей в веренице собственных, всамделишных социальных ролей. Актрисы, обеззвученной клейким, удушливым страхом перед отсутствием правильной, естественной своей реакции со стороны окружения. Альма исповедуется перед подругой снова и снова, вновь и вновь щеголяет детскими, по сути, амбициями и такими же по-детски непосредственными прегрешениями буйно расцветающей юности. Полюбившая Элизабет девушка привязывается к ней словно бы к мудрой матери, к своей покровительнице. Имеющая опыт актриса внимает в себя от неё всё самое сокровенное, обнадёживает в ответ полным симпатии взглядом и всегда безупречно уместной ровной улыбкой. Видавшая в своей жизни многие виды госпожа Фоглер становится своеобразным психологом для своей опекунши, предназначавшейся первоначально для собственного выздоровления женщины. 

Опасаясь раствориться в обилии условностей и окончательно растерять чувство самости, Элизабет, однако, «запирается» в себе только внешне. Так в ночной темноте женщина своим добрым словом проявляет заботу о юной подруге, задремавшей в неположенном для этого месте. В следующий раз актриса вскрикивает от страха перед кипящей водой. На первых минутах картины, наблюдая щемящие изображения страданий обыкновенных, ни в чём не повинных людей, Элизабет также искажает своё лицо гримасой судорожной и пронзительной боли. Наконец, актриса пытается одолеть внутреннюю, изначально присущую женщине любовь к нежеланному сыну. 

На примере заботы Элизабет о подруге можно пронаблюдать, что любовь и забота как таковые не нуждаются в интерпретации — исходят из внутреннего мироощущения человека и образуют его, выступая императивом по отношению ко всей внешней деятельности. Тем контрастней реализация императивного переживания смотрится на фоне молчания актрисы — отказа от воплощения переживаний атрибутивных. Но является ли молчание способом полного отказа от интерпретации? Ведь и в этом ситуации каждый знак — лишь принципиальное не то в своей новой форме, молчание — лишь знак, но вовсе не отрицание знака — лишь новая социальная роль, инстинктивно защищающая женщину от новых интерпретаций, новых сложносочинённых коллизий с реальностью. Снова и снова ночами сменяются дни, а на улицы высыпают всё новые, одинаковые Элизабет Фоглер, живущие в страхе обжигающего плоть кипятка, фрикционной безработицы и прогорклого, роняющего ниц одиночества, которое не обмануть в том числе и молчанием. И одиночества. Одиночества. По промозглым пражским переулкам ютятся они, не находят покоя ни под небом парижского гетто, ни в удушливой затхлости московской подземки. Является ли молчание выходом? Железобетонные ухмылки вкупе с пенопластовой вежливостью рано или поздно воздействуют только лишь на привязанную к Элизабет наивную Альму. 

В действительности, «Персона» — кино очень болезненное. Часть зрителей отпугнёт диковатая завязка в духе Дали и его «Андалузского пса», часть отшатнётся от странновато поданной формы — на всякий случай, как минимум. Да и самому мне созерцать молодецкий сюрреализм на протяжение часа с лишним уж никак не хотелось. Однако, не переключайтесь, пожалуйста и, возможно, оно всё-таки одолеет. 

Дело в том, что и пресловутая диковатая форма, и необычные ракурсы, которыми периодически поигрывает оператор, работают здесь вовсе не на атмосферу, столь мной почитаемую до недавнего времени. Каждый кадр выдержанной от начала и до конца стилистики фильма работает исключительно на содержание и такое, я думаю, на экране можно увидеть нечасто. В отличие от множества современных работ, исполненных напускной и кичливой «странности», обеспечивающей право называться высоколобым «арт-хаусом для посвящённых ценителей», фильм Бергмана за такими вот лаврами гнаться не думал. Он просто есть и он самобытный, построенный на, порой, на мельчайших деталях, которые интуитивно понятны для каждого. Для каждого, кто в доверенных отношениях с близкими духовно людьми хоть раз в отчаянии отбрасывал от себя очки розовые, с отвращением заменяя их солнцезащитными, которые лишь пуще словно бы искажают пейзаж. Не подозревая, что следом полетят и они. Ведь любовь прекращается даже не там, где начинается моментальная ненависть, до которой, согласно пословице, рукою подать, бурлящие склоки которой — зачастую лишь новый виток своеобразной межличностной откровенности, отношениям необходимой. Прекращается там, где вред, причиняемый близкому человеку, даже и не наносится новоявленным его «ненавистником». Но лукаво он причиняется внешней средой и наблюдается он беспристрастно. Такие грани до боли, слишком человеческой психологии Бергман демонстрирует единственным кадром. Обстановка же работает не на стилистику и атмосферу, но на восприятие и лишь на него.

Сложно сказать, была бы «Персона» собой без игры великолепной Лив Ульман и Биби Андерссон на главных ролях. Играют глазами и делают это всё с той же болезненностью, сливаясь всё пуще по мере кульминации фильма, но обостряя при этом своё изначальное, тоскливое одиночество. Возможность передать его остроту переоценить действительно сложно, да и любое дальнейшее описание здесь будет излишним — хотя бы ради актёрской игры кино Бергмана стоит увидеть. 

Умиротворённый прибой наплывами ласкает прибрежную гальку, но совершенно беззвучно. Над горизонтом ненавязчиво и тоскливо причитает о чём-то Бах, но и об этом можно лишь только догадываться. Подозрение всегда утомляет, даже и не Элизабет Фоглер. Где заканчивается слабая, искренне лгущая личность и начинается персона — отточенная социальная роль, щеголяющая картонной любезностью? Не давая очевидных ответов, Бергман заставляет задуматься, а, значит, и время, на просмотр потраченное, объективно не потрачено зря.

В свете моих предыдущих рецензии «Персона» заслуживала бы и оценки и выше отведённого ей максимального балла, но за неимением таковой — просто:

10 из 10

Общая оценка: Good