Рецензия на фильм «Андрей Рублев (1966)»
«Вот и пойдём мы по земле: ты — колокола лить, я — иконы писать»

Неудивительно, что эта замечательная лента Андрея Тарковского пролежала четыре года «на полке», а затем вышла в полузапрещенном статусе в ограниченный прокат. Эпическое полотно о древней Руси глазами святого иконописца Андрея Рублева — нарратив ленты явно расходился с генеральной линией партии. Однако, и по сей день большая часть критики картины сводится исключительно к околохудожественным спорам, вроде выяснения — сжигал ли «изувер» на съемочной площадке живую корову или накрыл её предварительно специальным тентом. Но мелочная травля, к счастью, не принесла своих плодов — «Андрей Рублев» по сей день является одним из самых известных российских фильмов.

В суть всякой вещи вникнешь — коли правдиво наречешь ее. Русь у Тарковского дика и грязна, словно собирательный образ безвременных темных веков. Режиссер не претендовал на историчность, не желая превращать свой фильм в «музейный памятник», он не боялся анахронизмов, отступлений и условностей. Идея ставится во главу угла, форма же крайне натуралистична и непредвзята. Фильм предваряет сценка о «русском Икаре» — многогранная метафора, как русского народа, в коем супротив суровой реальности всегда родились истинные творцы, так и самого режиссерского замысла, претенциозного полета, который может оборваться в любой момент. 

История живописца разбита на 8 глав, образующих мозаику духовных переживаний героя, его пути к истинной и чистой вере. В первой главе о Скоморохе Рублев сталкивается с доносительством собрата монаха на бродячего артиста. Эта новелла является так же косвенным отражением эпохи, в которой жил сам Тарковский, когда уста были скованы, а шепот за спиной мог привести к четырем стенам. Первое появление в фильме иконописца Феофана Грека является точкой отсчета для философского спора двух мастеров, пронизывающего всю ленту. Умудренный и внешне немного мирской Феофан не гнушается придавливать так и не дописанными иконами квашенную капусту, но в то же время олицетворяет в себе истинно-христианское смирение. Андрей же в постоянном смятении — взирая на ужасы окружающего мира, на его вопиющую уродливость, иконописец сомневается как в собственной праведности, так и в правильности трактовок веры.

Иконопись для Рублева — искусство в первую очередь народное. Для простых людей всегда писал герой Тарковского, не для всевышнего, но ради веры. Но как обрести ту красоту симбиоза содержания и формы, пройдя через земные мытарства и не потеряв при этом веру? Совсем еще молодой ревнитель христианства Рублев в упрек ставит русским бабам, что они татарам выкуп отдали волосами, но тут же осекается — так уж повелось, бабы на Руси унижены да несчастны до крайности. Противоречия переполняют художника, но уже в молодые годы, еще не будучи духовно истерзанным, Рублев понимает, что не виноват народ в темноте своей.

«Русская Голгофа» — смелая метафора, словно подтверждение слов Грека о том, что и во второе пришествие люди Христа распнут, ведь все суета сует и на кругах своих. Андрей же не осуждает темный люд, обманутый фарисеями, несущий свой собственный тяжкий крест. Людям просто напоминать надо почаще, что люди они. Зло везде есть. Всегда найдутся охотники продать тебя за тридцать серебренников. Да разве не простит таким Всевышний темноты их?

Языческий праздник Ивана Купалы — для запуганных апологетов старой веры своего рода эскапизм, шанс хоть на время забыть о преследованиях и обращении в веру огнем и мечем. Рублеву дики распутные пляски голого люда, невольным свидетелем коих он становится в летнюю ночь. В то же время сердце мастера трогает сострадание к живущим в вечном страхе язычникам, не словом Божьим, но силой обращаемым в христианство. Ослепление резчиков — еще одно испытание веры Рублева. Уж коли сам князь великий, что олицетворяет власть и светоч, бесчинствует, так может и прав был Феофан в том, что люди безбожны и жестоки по природе своей? Пронзительная и жестокая сцена, в коей людей творческих лишают не просто зрения, но главного средства восприятия мира, связующего звена между творцом и объектом творения. И в этом так же кроется некая метафора к современности режиссера — давлению на людей одаренных, свободомыслящих. В эпизоде «Набег» натурализм еще более возрастает, а вера Рублева держит самый страшный удар — испытание тяжким грехом, совершенным во благо. «Брат на брата» — Тарковский показывает разрозненность Руси, не чураясь откровенно жестоких сцен, берущих за живое, словно раскаленными клещами. Сцена не битвы, а самой настоящей резни невинных людей, сопровождаемая режущей мелодией, сцена, в которой, быть может, сам Куросава искал вдохновения для своей «Смуты». Горит храм, тлеют обугленные иконы, а пламенная вера Рублева словно примиряется с менторским реализмом Грека. Старый иконописец успокаивает ослабшего духом Андрея, взывает к нему не бросать писать иконы. Рублев же дает обет молчания, ему нечего больше сказать, он не хочет писать.

А после набега, ставшего апогеем всей ленты, на Руси лишь пустошь да разруха, некому даже колокол отлить — все литейщики перемерли. В финальной новелле картины появляется сын покойного мастера литейного дела Бориска, вызвавшийся к князю на службу от безысходности, дабы с голоду не умереть. Не ливший прежде колокола, Бориска сокрушается, что секрет колокольного звона отец ему не передал, не ведает он о своем собственном, врожденном даре. И вот колокол отлит, его чистый звон олицетворяет возрождение Руси, лишь только сам юный мастер истошно ревет в грязи, как и любой творец — к себе он критичен. Символично, что пока язык колокола раскачивают, в поле стоит гробовая тишина, и лишь разговор иностранных послов слышится в этом безмолвии. Колокол словно пробуждает в Рублеве веру, он видит, что искусство не напраслина, оно нужно народу. Последние кадры бьют по глазам красками лучших икон Андрея Рублева, написанных, видимо, уже после обретения чистейшей и истинной веры, сплетенной с искусством.

У Тарковского никогда не снимались бездари. И Солоницын роль Андрея словно сам пережил, молчал долго, дабы хриплым голосом проговорить последнюю фразу своего героя, с уст которого пала тяжкая епитимия. И заикающийся, совсем еще молодой, открытый именно Тарковским, Бурляев в роли Бориски, простой русский парень, не выученный грамоте, да даровитый от Бога. Нет в фильме ничего поддельного, искусственного и наигранного — каждый герой словно документален, естественен в той легкости, что дано обрести далеко не каждому. Иван Лапиков, исполнивший кающегося монаха Кирилла, страдающего от собственного разума, ставшего наказанием. Тут даже эпизодические роли скомороха Быкова и умирающего под пытками монаха Никулина блистательны в своем представлении. А вдумчива операторская работа, полная символизма, лишь эмоционально подчеркивает каждый эпизод, создавая целостную для восприятия картину.

Тарковский в прологе не бахвальствовал — он и впрямь, как тот мужик на шаре, вознесся до недостижимых высот киноискусства. 

10 из 10

Общая оценка: Good