Рецензия на фильм «Седьмая печать (1957)»
Рыцарь печальный, Смерти рыцарь

В литературе есть совсем немного ярких проявлений достославной жизни рыцарства. Во-первых, конечно, король Артур со своим легендарным круглым столом и Ланселотом во главе. Во-вторых, печально-героическая Песнь о благородном Роланде. В-третьих, самый, пожалуй, известный странник — Дон Кихот Ламанческий, заключенный в своем сознании, который, волею Сервантеса, поставил жирную и глубокомысленную точку на истории рыцарства (Испания стала его, рыцарства, последним оплотом, так довелось). И дал, таким образом, Вальтеру Скотту или Марку Твену, к примеру, в более поздние времена архиидеализировать или аннигилировать этот вечный симбиоз тела и железа, чести и жестокости, верности и простодушия, упрямства и самоотверженности в назидание потомкам. Ингмар Бергман отказался и от того, и от другого.

Нет здесь ни трагедии Фауста, ни хитрости Мефистофеля. Судьба героя давно предрешена, и жребий брошен, есть только странное любопытство потусторонней силы. Вуди Аллен потом в пьесе своей сведет такую встречу к комизму, но ладно, продолжим по теме… 

Неважно, сколько человеческих жизней загубил Антониус Блок, отыграаливший Рыцарь. Эти люди, рыцари, были только в легендах стяжателями славы и творящими подвиги во славу прекрасных дев. Самая главная цель этих воинствующих была одна — Иерусалим, берег разных религий, и отсюда, после свершения и осознания ужасных подвигов под эгидой Христа — обреченность главного героя в латах. Ему, проигравшему, потерявшему веру, честь и смысл существования, не страшно и со смертью поиграть. (Этот сюжет совсем не молод — о том многое можно понять из гравюр Дюрера, картин других немцев, голландцев в сакраментальном сюжете «Рыцарь и смерть».) Ему, разуверившемуся, и только ради одного — оглянуться назад и сотворить хоть одно благое дело. 

Благородная ли она, эта цель? Вестимо. Но одного желания творить добро мало. Перед смертью, как говорится, не надышишься. А Смерть уж идет за ним по пятам, будь она хоть в черном капюшоне, хоть чумой бубонной, заграбастывая алчною косою тех, с кем Рыцарь встречается по дороге в небытие. И даже стирая хладный пот с чела от соприкосновения с иной реальностью и несправедливостью житейской, он, уже почти не принадлежащий этому миру, пытается заглянуть под покров ее мрачной сути, желая страстно уяснить трансцендентный вопрос жизни и смерти — «Зачем я жил и что там дальше?» Пытливый Рыцарь желает только одного — знания. Ни веры, ни любви, ни добродетели — знания. Прямо сейчас, коли дали отсрочку. Коварство Смерти Бергмана потрясает — неизвестность. После таких слов Рыцарь умирает. Нет, не тогда, когда неузнанная им жена бросает мелеагрово полено в печь, и не в конце притчи, под «Откровения Иоанна Богослова», а именно здесь. (Пляски Смерти, видимые бродячим циркачом, поистине прекрасны: тут тебе и экспрессивный Мусоргский, тут и апокалиптичный Гойя.)

Рыцарство, помимо прочего, примечательно еще и тем, что повсеместно, уговором иль мечом, распространяло такую добротную и замечательную индийскую игру — шахматы. Древнейшую и мудрейшую из забав, которая доказывает, что без пешек и окружения правитель — ничто. «Седьмая печать» — фильм о пешке, которая захотела кое-что узнать о том, что там такое творится под знаменами и ликами. С неумолимой жертвой, разумеется…

10 из 10

Общая оценка: Good