Рецензия на фильм «Ромео и Джульетта (1968)»
Настоящее

По улицам Вероны бродит ветер. По улицам Вероны носят трупы. Тибальта в окровавленной рубахе — под руки, на руках, как живого, как знамя гнева и мести. Непривычно спокойного Меркуцио — не то улику, не то немого свидетеля чудовищной ошибки, повлекшей за собой драму ошибок, чуму ошибок. Двух детей на носилках — урок, и наказание, и залог мира… как будто цель оправдывает средства, а благой мир действительно может вызреть из рыданий в парчу погребального платья, из кинжала в кровоточащих «ножнах», из колебания черных вуалей, скрывших лица матерей…

«Ромео и Джульетту» ставили бессчетное количество раз: тысячи Ромео, тысячи Джульетт встречались на балу, тайно венчались, бок о бок лежали в склепе Капулетти. А время летело, неслышно взмахивая крыльями эпох, и каждому новому поколению эта поразительная в своей несложности история представала чуть более несложной и чуть менее поразительной, пока окончательно не выродилась в некий ритуал, шаблонный набор ситуаций, с которым можно играть, как с конструктором: переосмысливая, углубляя, драматизируя, пародируя… преклоняясь и насмехаясь. Не замечая, как истираются при этом образы и фразы, точно старые монеты, слишком долго ходившие по рукам. И вот — добрые руки Франко Дзеффирелли, союз Англии с ее неподдельной, бережной любовью к Шекспиру и Италии, из сентиментальных песен которой вырос классический сюжет. Подход маэстро серьезен и прост: долой игры, на сей раз все будет по-настоящему. 

И ведь получилось. Вот она, Верона Шекспира, легендарная, никогда не существовавшая, но в одночасье облекшаяся в плоть и кровь, в дерево и камень. Гудит на площади толпа, взвизгивает попавшая под ногу псина, невыносимо палит солнце. В плетеных корзинах красуется янтарный лук и желтый перец. Цикорий у монастырских стен колышется от ветра — слабый намек на удушливые ароматы лета. Вечером в доме Капулетти семейное торжество с яркими нарядами и старинными танцами: сначала чинными, потом неистовыми, когда танцующие падают с ног от радостной усталости, веселья и чада развешанных по стенам факелов. И в этом мелькании лиц впервые встречаются глазами они: смешная маленькая Джульетта, в угоду матери старательно изображающая невесту, и мягкий задумчивый Ромео, переполненный смутными мечтами, предчувствием любви и страдания. Пройдет несколько часов, и они сольются в объятиях, задыхаясь от рвущей сердце, невыносимой, немыслимой полноты чувства, от ощущения ликующей молодости и бессмертия, от внезапного и лживого «долго и счастливо», подхватившего их, как приливная волна. И я хочу все то, чем я владею. Как море безгранична моя нежность и глубока любовь! Чем больше я тебе даю, тем больше остается…

После Дзефирелли были и будут другие, но, думается, превзойти эту версию удастся еще нескоро, если удастся вообще. И дело не в том, что фильм так уж гениален, а Оливии Хасси 16 лет. Да, юность Оливии и Леонарда помогла верно и жестко расставить акценты. Да, собралась целая плеяда талантливых людей: актеров, художников, сценаристов. Да, великолепная Пэт Хейвуд жжет, а от божественной темы Нино Рота сердце пропускает такты. Но такое счастливое совпадение всего и вся в кинематографе случается. Вот только он давно уже пошел по другому пути: от реальности к виртуальности, от декораций — к графике, от сложных трюков — к баловству с камерой, от красоты деталей — к красоте эффектов. По мере развития этого процесса в кино приходит все большая реалистичность, но одновременно из него капля за каплей уходит та самая настоящесть, которая только и могла оживить эту старую историю. 

Шекспир Дзеффирелли живой, настоящий, плотский. В него не нужно верить — его без малого можно потрогать руками. Фильм — как обернутый бархатом молот. Сначала мимолетное ласкающее прикосновение реальности: нет, не только «красоты любви» но и пошлые шуточки кормилицы, горькая клоунада Меркуцио, пробуждающаяся женственность Джульетты, мальчишеский задор Тибальта. А потом эта реальность разносит тебе череп: красиво и почти без мучений.

10 из 10

Общая оценка: Good