Рецензия на фильм «Артист (2011)»
Дорогу осилит танцующий

История артиста немого кино начала XX века Джорджа Валентайна — настоящий подарок ко Дню всех влюбленных, с валентинками и под опекой одноименного святого. Хочется верить, что и другое имя — Оскар — не обойдет это произведение искусства своим вниманием. 

Французский режиссер Мишель Хазанавичус давно мечтал снять немое кино, как признание в любви великим режиссерам классического кинематографа. Некоторые критики радостно подобрали этот камень, чтобы потопить фильм как бледный отблеск былой роскоши. Дабы неповадно было замахиваться после Хичкока. Но сам феномен такого фильма сейчас — совершенно замечателен. Может быть, через много лет, столько же восторгов и умилениия зрителей вызовет какой-нибудь фильм талантливого последователя Кэмерона, который окунет зрителей в такой загадочный и непривычный одномерный мир плоского киноэкрана. И вот спустя два часа по залу прокатится вздох восторга от того, что человек, наконец-то вышел из стены и подал им руку. «Ну выходи же!» — прослезятся женщины. «Какой поверхностный плагиат» — по своему статусу пробурчат ретроспективные критики. 

Итак, 1927 год. Кино роскошное и не передающее звука. От улыбки артистов млеешь на кресле, от крещендо в оркестровой яме хватаешь за сюртук соседа, после хэппи-энда сами актеры немо раскланиваются на сцене. Джордж Валентайн царит на экране, так же молча царит дома, словно отдав голос обученному трюкам псу. Автограф он не так уж и в шутку подписывает от его имени и с женой предпочитает объясняться мимикой — двойным цирковым номером. И так Джордж, напоминающий Кларка Гейбла, прекрасен на экране и на своем портрете в гостиной, что говорить он почти действительно разучился. Сказал только весьма решительно, когда ему показали первые пробы звуковых записей актеров: «Если это будущее — забирайте его себе». И тут в его поле славы внезапно вскакивает миленькая танцовщица не робкого десятка (Пеппи Миллер), которая, пользуясь счастливым случаем, на каблуках идет покорять киноолимп Голливуда. И затанцовывает всё выше и выше. А вот Джордж молчаливо теряет всё. И вроде он понимает, что говорят падающие предметы, шум на улице, его пес даже говорит, как умеет, а ему физически противен двигающийся рот, ставший наваждением, от которого он упорно пытается спастись. Провалиться ему сквозь землю, если это новое веяние заслуживает внимания! И проваливается. 

Пеппи и Джордж — они познакомились на премьере «Русского дела», а на съемках «Немецкого дела» — станцевались. Мишель Хазанавичус хотел рассказать историю без диалогов, языком образов, и образами на этом маленьком киношедевре голодный эстетически зритель может отъесться сполна. Каждый кадр, каждое слово, название, звук — всё продумано до мелочей. Всё говорит. Кроме одного человека, который водрузил на комод символ погружения в себя — скульптуру обезьянок «Ничего не вижу, ничего не слышу и не говорю». И сам Джордж в отчаянье закрывает руками то уши, то глаза, то рот, чтобы не обретать новую почву под ногами. «Я и говорящий никому не нужен» — сказал он, а мы даже не услышали, чтобы оценить его, говорящего.

Весь фильм режиссер буквально разжигает любопытство, нетерпение зрителя — ну что он там сказал? о чем они говорят? Как испорченный телефон, титры не передают истину. «Ба-бах!» — говорит нам экран. А как он еще может дифференцировать подразделы разных жизненных «ба-бахов»? И мы рады его безвинному обману. Только очень хочется наконец слышать, что происходит там, под прекрасной вуалью музыки. 

Обезьяна говорить не может. И пес тоже, хотя, вот ирония, без его настоятельного «голоса» Джордж бы умер. Когда-то давно он словно делегировал свой голос этой собаке: неслышимое, следовательно ненужное, в немом кино превратилось в зримое и забавное. Вместо «ба-бах» после имитации выстрела всегда падал «замертво» пес. И в эту же несчастную эманацию его голоса летит газета разгневанной жены. Верный шофер своего хозяина, верный пес-друг, а со своим голосом Джордж не хочет ни дружить, ни брать его в работники. «Я уступаю молодым дорогу». Но ты сам решил, что ты не молодой. «Если это будущее — забирайте его себе». Они-то заберут, а что останется у тебя? Нельзя отдавать своё будущее, потому что будущее бесхозным, конечно, не будет, но что от будущего возьмешь ты, если не будешь бороться за свое будущее? Не видеть, не слушать, не говорить? Да, можно отказаться от будущего, но тогда оно придет и заберет твое настоящее. 

Как выразить любовь без слов? — Танцем. Пеппи очаровывает Джорджа первыми движениями своих точеных ног; они танцевали еще там, перед «Германским делом»… и в «Деле» танцевали. А потом танец стал их делом. Единственное, что Джордж бы спас из своей прошлой немой жизни — вот ирония — раскадровку танца. Он словно поднял ее, а она потом протянула руку ему. Джордж просто увидел Пеппи такой — особенной, с прекрасной мушкой на щеке. А она увидела его танцующим. И знала говорящим. 

В конце появление говорения, звука, реплик можно даже пропустить — настолько ослепителен танец. Искрометный степ любви. Слезы любви остались там, в прошлом, под дождем, в огне. 

Дорогу осилят танцующие. Вернее перетанцовывающие из немоты кино в свое беспрепятственное говорение, если им открылись ворота речи. Ирониям жизни нужно верить: они бывают улыбками судьбы над твоей упорливой стагнацией. Зачем бояться будущего и приговаривать себя к смерти, если в будущем может быть то, что тебе так не доставало — слышимости? А то чем ты, в самом деле, хуже стакана?

Режиссер позволил Джорджу сказать всего одно слово, которое бы даже не нужно было дублировать титрами. Потому что радость не требует дубляжа. Но она прекрасно звучит.

Общая оценка: Good