Шум и ярость
В повествовании от первого лица всегда остро стоит вопрос о соотношении позиций рассказчика и стоящего за ним автора. Эти позиции могут быть предельно близки (хотя и не тождественны) в лирико-исповедальной, автобиографической прозе («Записки охотника» И. С. Тургенева, «Былое и думы» Александра Герцена, «Вечер у Клэр» (1930) Гайто Газданова, «Путешествие на край ночи» (1932) и «Смерть в кредит» (1936) Л.- Ф. Селина, «Жизнь Арсеньева» И.А. Бунина, «Тропик Рака» (1934) и «Тропик Козерога» (1938) Генри Миллера, «Это я — Эдичка» (1976) Эдуарда Лимонова, «Заповедник»(1983) Сергея Довлатова) или, наоборот, резко отличаться — в том случае, если повествование ведется от лица явного антигероя (Алекс из романа Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин» (1962) или мы имеем дело с «ненадёжным рассказчиком», неспособным адекватно воспринимать и описывать действительность (как, например, безумный Поприщин в «Записках сумасшедшего» или Бенджи в романе «Шум и ярость») или намеренно вводящим в заблуждение читателей (Смуров в повести Владимира Набокова «Соглядатай»).