Когда-то, но не сейчас

Иногда, сомкнув морщинистые веки, старик видел раскинувшиеся степи времён своей молодости, залитые лунным светом луга, чувствовал нежное дуновение ветерка на своей коже. Но всё это осталось в далёком прошлом, ведь так? Иногда, провалившись в дрёму, он забывал о своих годах и бегал по этим полям, крича от первобытной радости бытия. Вместе с ним были и другие - такие же молодые, как и он в своих снах. И пусть их лица были размыты, но они были знакомы до дрожи в сердце. То, что он их забыл, казалось таким несправедливым.
Но когда старик просыпался, его по-прежнему окружали ржавые стены темницы. Откровенно говоря, они не были ему преградой - он мог покинуть место своего заточения в любое время, нужно было лишь просто подняться и выйти. Но мир снаружи слишком изменился за всё прошедшее время: он стал слишком безумным, слишком ярким, слишком сложным - как будто его специально создавали, чтобы одурачить старика, сбить его с толку. Обжигающий белый свет, странные поверхности, раскиданные через неравные промежутки и одним своим видом вызывающие головокружение - даже воздух между ними, казалось, только и ждёт, чтобы удушить или утопить старика в себе. Когда его впервые поместили в это мрачное место, всё было не так плохо - или, быть может, изменился сам старик, ведь под постоянным гнётом стен его силы слабели.
Поэтому он оставался внутри. Он пытался забыться в своих мечтах и фантазиях, спастись в них от удушающей реальности, обменять своё настоящее на остатки уже утраченного прошлого. Но вызывать воспоминания о бескрайних степях с каждым разом становилось всё труднее и труднее. Всё чаще и чаще старику казалось, что он бесцельно бродит по искривлённым коридорам, проходя через покоробившиеся двери, тронутые разложением, под звуки капающей с потолка чёрной слизи. В такие моменты он задавался вопросом - не было ли это всего лишь отображением того, что осталось от его рассудка.
Но когда-то он был молод. Он помнил свою мать, своих братьев и сестёр - хотя в воспоминаниях старика их образы перемешались с его собственными детьми, их совместными играми среди лесов и полей. Его обучали искусству охоты - в те времена дичи было в достатке (нет, подумал он, не в достатке, просто её было легче поймать). Однажды мать принесла ему старую, но ещё живую добычу, и он со своими братьями и сёстрами бил и кромсал её, пока она не задёргалась в агонии и не умерла. Было ли это существо
разумным
, думал он? Чувствовало ли оно что-нибудь? Понимало ли оно, что уже старо и больше не способно защитить себя? Даже тогда племя старика было небольшим и никогда не насчитывало больше пары десятков членов.
В те времена добыча была иной - кости этих существ были длинные и толстые, над глазами были выступы, к тому же они рядились в снятую кожу других животных. Их зубы и когти едва ли представляли угрозу для племени старика, но бывало, что они пользовались зубами из камня, которые могли держать в руках, или сверкающими предметами, рассекающими плоть.
А потом добыча изменилась. Появились новые существа - они были мелкими и щуплыми, но каменных зубов у них было куда как больше, поэтому первое время племя старика продолжало охотиться на костеголовых. Но мелкая добыча тоже охотилась на костеголовых, хотя и не ради пропитания, и в итоге тех почти не осталось. На новую добычу охотиться было куда как сложнее, даже в те времена - сначала эти создания зарывались в норы, которые затем сменили на ульи из сложенных крест-накрест ветвей. И это было ужасно - от одного вида строго перпендикулярных друг к другу линий глаза тогда-ещё-не-старика и его сородичей слезились, а содержимое желудков стремилось наружу. Ещё у существ был обжигающий свет, похожий на молнию, но хранящийся в куче веток. Но всё же дела у племени обстояли неплохо. Он даже нашёл себе пару - старик обнаружил, что если очень постарается, то даже сможет вспомнить изгибы её тела, когда они лежали вместе. У них были дети - и они тоже свободно бегали по полям и равнинам, как и их отец.
Но добыча всё развивалась и размножалась. Оказалось, что чем больше существ живут в одном месте, тем труднее пробраться туда, тем сложнее было перейти в сумеречный мир, в котором племя старика обретало силу проходить сквозь стены ульев. Существа окружали свои жилища бегущей водой - старик хорошо запомнил свой первый раз, когда вошёл в неё, это всепожирающее чувство
движения
, как будто весь мир стал таким.
Как же его поймали? На мгновение он уже было решил, что не может вспомнить об этом, но потом обрывки воспоминаний стали стучаться в двери его разума. Были ли они правдивы? Сложно сказать.
Он был один - возможно, в течение многих десятилетий. Последний из своего племени - он больше не помнил, куда делась его пара или потомство, все они однажды просто испарились, как и все остальные. Иногда он тешил себя мыслями, что она ещё жива, а потом думал, что тогда было бы. Нет, он не желал бы, чтобы она или любой другой его родич познали это - это медленное разрушение, это терзающее и непонятное пленение.
Ему казалось, что он помнит, как однажды проснулся и почувствовал сильнейший голод - такой за свою жизнь он ещё ни разу не испытывал. Он заставил себя окончательно пробудиться ото сна и вышел из дерева, в котором обитал. Улей, в котором жила добыча, раскинулся в тени холма на другой стороне озера, которое, насколько помнил старик, в дни его юности было значительно больше. Он понял, что это расплодившаяся добыча осушила его. Что же он будет делать, когда озеро высохнет окончательно и существа уйдут? Он начал приближаться к улью, перемещаясь над и под землёй, испещрённой высокими золотыми стеблями, что медленно вытягивали из неё жизнь.
Улей был больше того, что остался в его памяти, и ошеломлял куда сильнее. Свет, создаваемый добычей, чтобы освещать ночную темноту, что когда-то принадлежала племени старика, отражался в больших плоских поверхностях. Всё это было
неправильно
, неестественно. Всего одно, решил он, ему нужно всего лишь одно существо, а затем он снова погрузится в сон. Он забьётся в одну из пещер, что добыча вырыла под ульем, и уснёт. Его била дрожь, когда он проходил сквозь лучи холодного жёлтого света. Здесь, на окраине улья, вокруг жилищ ещё оставалось открытое пространство, хотя травы и тут было мало - почти вся была срезана.
Старик вспомнил, как он заметил одного из них - маленького и слабого даже по их меркам - и рот его наполнился слюной. Он следил за ним на протяжении многих дней, дожидаясь, пока выбранное существо не окажется в одиночестве (что тогда было редкостью - своё потомство существа яростно защищали и оберегали). И вот, когда добыча бегала возле своего жилища, он схватил её; длинные руки сомкнулись на теле, пальцы вонзились в плоть. Потом резкий поворот - движение, отточенное годами, - и он исчез. Ему не терпелось поскорее найти укромное место, столь силён был его голод. Его оставшиеся зубы уже начали глодать мягкую плоть носа и ушей добычи, пока он скользил в тенях деревьев, прижимая к себе крошечное тело жертвы.
Потом был свет. Потом была боль. Существа нашли его несколько часов спустя, когда он пожирал то, что осталось от их детёныша, и ослепили его своим ярким светом. На старика градом посыпались удары, сминая его. Он ощутил, как что-то обхватывает его руку. Что-то сияющее приковало его запястье к дереву, и существа ушли. Он попытался скрыться в полях своего разума, но холодное железо крепко держало его здесь. Позже он нашёл способ избавиться от этих оков, но к тому времени его уже заточили в центре лабиринта.
Потом появились белые халаты и забрали его. Свет стал ярче, боль - сильнее. Нет еды, нет еды. Голод терзал его день за днём, и старик решил, что он умирает. Однажды, ещё молодым, он видел, как один из его старых родичей умер от голода - он убил другого члена племени, и остальные отвергли его, перестав делиться едой. Его конечности истончились, а кожа стала подобна сухой листве.
Долгое время в нём теплилась надежда, что родичи найдут его и спасут от унижения. Но он знал, что его голод они не утолят. Они не делились с ним едой. Это он был тем стариком, и он согрешил. Он уже не помнил, почему напал на более крупного самца - то были тяжёлые времена, добычи было мало, а его соперник подвёл  племя. Позже он осознал, что этот старший самец, возможно, был его отцом.
Старик вспоминал, как его родичи - их лица по-прежнему размыты и в постоянном движении - наблюдали за их схваткой. Он сбил своего противника с ног и погрузил руку в его череп, сжимая и разжимая пальцы, пока жизнь не покинула его. Но сам он проявил себя не лучше - его народ голодал, их худоба становилась всё более явной, и они покидали его, один за другим, в поисках новых охотничьих угодий. Теперь он остался один. И за годы, проведённые в железной клетке, в его голове сформировалась устрашающая мысль -
я последний
.
В былые времена эти странные существа в белых халатах не одурачили бы его. Его ум был остр и ясен, и он с лёгкостью бы выбрался из кошмарного лабиринта вокруг своей темницы.
Да, в былые времена. Когда-то, но не сейчас. Теперь ему оставалось лишь бродить одному в стальной темноте и ощущать, как боль в животе затмевает всё остальное.
Я потерял всё, проносилось в его голове. Я потерял всё!
Старик вздрогнул, когда понял, что, забывшись в горьких мыслях, он забрёл уже совсем далеко от своей камеры. Раньше он не бывал здесь: гниющие коридоры его разума остались позади, и перед стариком открывался пробуждающийся мир - по крайней мере, ему так казалось. Воздух здесь был так свеж, что создавалось ощущение, будто он погрузился в лёд, его лёгкие работали всё быстрее. Старик находился в узком туннеле, похожем на нору лисы или барсука, но с прямыми углами и стенами, обитыми металлом, - вполне в духе добычи.
Под ним находились светящиеся пластины, и старик смутно осознал, что способен видеть сквозь них мир белых халатов, чистый и стерильный. Но что-то там было не так. Гипнотически мигали красные огни, сами белые халаты куда-то убегали, а вместо них появлялись другие, в синих шлемах и твёрдостью во взгляде.
А затем старик почуял запах раненой добычи - сильный, сразу вызывающий целый поток воспоминаний, но такой далёкий, что старик сперва решил, будто просто выдумал его, как и многое другое. Но нет, вот он почувствовал его снова. Старик размял свои длинные чёрные конечности и потянулся вверх, стараясь забраться как можно дальше. Его рваные ноздри жадно втягивали ледяной воздух, уши, хоть и глуховатые, но уловили давно забытый звук - крик добычи, бессвязный набор звуков, выражающий боль и панику. Почти человеческий.
С челюсти старика начала капать густая слизь, сухие глаза увлажнились, когда он вспомнил вкус костного мозга и сочного розового мяса, пропитанного кровью. Прямо как в старые добрые времена. Старик не сомневался, что и в этот раз белые халаты отберут у него его любимое лакомство, так было всегда. Но ему было всё равно. От того, кем он был когда-то, почти ничего не осталось - нечему уже было беспокоиться. Сейчас существовало лишь движение, вперёд, сквозь пластины, прямиком к свету.
Чёрной слизью старик по капле начал вытекать из стены…