Национальный парк «Бездна экзистенциального отчаяния»!

Данная статья является
переводом
, требующим вычитки, и ещё не проверялась модерацией.
Страница может содержать стилистические ошибки и смысловые неточности.
По ту сторону звезд Второй Ночи, дальше Континуума Майклс и Запретной Линии, на одной из самых дальних точек Кол-Роадс находится разрыв. Разрыв не в ткани или бумаге, но в самой реальности; разрыв, возле которого законы физики и здравого смысла не всегда имеют значение.
Кто-то считает этот разрыв черной дырой — величайшей черной дырой во всей галактике. Но это не черная дыра. Нечто иное, уже начавшее было разрушать реальность, пока некое случайное событие не остановило разрушение. Люди, глядя в это нечто, видели то, что предпочли бы забыть. Они видели себя, видели расстилающуюся перед ними вечность — и видели, сколь бесконечно мала даже эта вечность. Они видели ужас бытия, видели лица всех, кого потеряли, и видели миллиарды причин собственной ненужности. Видели тьму, окутывавшую их, сводившую с ума, и были не в силах избавиться от этой тьмы, даже закрывая глаза.
Поэтому они объявили местность вокруг национальным парком и пригласили туристов. Они сочли это отличной идеей.
Приглядись. На самой грани — видишь? Видишь это кольцо огня? Они зовут его Чертой Поглощения. Узкая полоса света в месте, где одна реальность сталкивается с другой, и пламя течёт в разрыв, словно расплавленный шоколад. Диаметром в сотни или тысячи световых лет неудержимая масса некоей неправильности.
На четырех точках по периметру — док-станции. Невообразимых размеров плавучие платформы, на которые ежегодно прибывают миллионы туристов. Это не так уж много: заглянуть в Бездну решались лишь люди особого сорта, достаточно безрассудные, безумные или отчаявшиеся. Но этих людей хватило, чтобы покрывать расходы на содержание станций.
И были исследователи, те немногие смельчаки, что готовы были одолеть любые преграды на пути к богатству или славе. На хлипких корабликах первопроходцы опускались со станций в Бездну, позволяя ей изменить, исказить собственную сущность ради некоей призрачной цели.
Многие возвращались. Некоторые — нет.
Но попробуй присмотреться еще. Приглядись к пространству между станциями. Там, на самой грани, в некоем ненадежном подобии баланса находятся наблюдательные пункты. Пункты эти, крошечные, рассчитанные лишь на троих, нужны для наблюдения за краями линии. И возле этого края сидят ученые, латают разрывы, заменяют истрепавшиеся нити, сохраняя структуру кольца цельной.
Не сказать, чтоб это сложно. Опасно, быть может — совсем слегка, — но вся суть лишь в базовых знаниях кинетической фрагментации. А вот что на самом деле тяжело, так это выдержать одиночество и скуку. Если человек остается наедине с собственным разумом и двумя посторонними людьми, которых раньше почти наверняка не встречал — что-то в нем постепенно сдвинется. И, в конце концов, его будет преследовать искушение просто сесть и глядеть в окно.
Кто-то такого не выдержит, но есть и те, кому здесь нравится. Некоторые видят в этом месте лишь красоту — огонь, бесконечную ночь и бездонную пустоту внизу. Им льстит ощущение суровости фронтира, им достаточно нехитрого утешения в чтении книг и, наконец, их устраивает удаленность Империи с ее бесконечной политикой. В общем, неплохое место для тех, кто хочет пару десятков или сотен лет передохнуть, решая, что делать дальше.
Ведь
когда в нашем распоряжении — все время мира
, убегать приходится нередко.
— Апельсины.
Голос Мэри оглушительно прозвенел в тишине, разбудив задремавшего было Мехмеда.
— Вот чего мне точно не хватает. Апельсинов.
— Мы без проблем ввезем сюда апельсинов, — ответил Мехмед и зевнул. Подходило время его смены, а он допоздна смотрел старое кино. Он любил старое кино, старые книги и еще много чего старого — благодаря им он чувствовал связь с прошлым.
— Тебе скоро на выход?
— Очевидно, как только Цукико вылезет из ямы. На кой черт она торчит там так долго?
Мэри пожала плечами:
— Она любит смотреть вниз. Хотя не похоже, чтоб на нее это влияло.
Мехмед вздохнул и поболтал ногами со скуки. Он попал на станцию с месяц назад, Мэри — два месяца. Их двоих, неопытных новичков, направили сюда на замену предыдущей паре, сбежавшей в страхе перед Бездной. В конце комнаты отдыха, на доске, висели фотографии всех бывших сотрудников Пункта 281, и Мехмед нередко подолгу их рассматривал. Лица на них были счастливыми и улыбающимися, словно сошли с открыток.
Цукико не очень-то о них говорила, но Цукико вообще говорила мало о чем. Тело ее было моложе их, но разум явно много старше. Лицо, по которому ясно, что оно видело слишком многое — истертое и поношенное, словно старая кожа. Она всегда одевалась в черное и не носила украшений, кроме старой медали, приколотой на груди. С обязанностями она отлично справлялась, но нередко Мехмеду приходилось заставлять ее оторвать взгляд от Бездны — слишком долгий взгляд. Он слышал, что Цукико работала здесь десятки лет.
Мехмед не любил думать о Бездне. Что-то в ней его нервировало.
— Молока нет?
Это была первая фраза Цукико за последние несколько дней, а они в ответ смогли только отрицательно покачать головами. В кои веки никто не был срочно нужен, и у всех них выдалась свободная минутка; Цукико читала, сидя в углу, а Мэри с Мехмедом играли в шахматы.
Монументальное окно в стене комнаты отдыха выходило на звезды; те перемегивались и танцевали в парах и тройках. Мэри могла назвать каждую, только взглянув: Скопление Изембард, Новая Нефритовая Страна, Эмили Уэйк… Сотни, тысячи звезд, и вокруг каждой — собственные станции и колонии. Раздумья о том, сколько же там жизни, вызывали у Мехмеда головную боль.
— Ну и ладно, — Цукико встала и потянулась. — Тогда, может, чаю?
Мэри и Мехмед переглянулись. Цукико перекинулась с ними обоими не больше чем десятком слов — и вдруг предлагает приготовить им чай. Оба плавно, осторожно кивнули, чем Цукико явно осталась довольна.
— Ребята, я не кусаюсь, — она поднялась, включила чайник и окинула их оценивающим взглядом. — А могу и угадать, как вы дошли до жизни такой.
— Ну, давай, — ухмыльнулся Мехмед. — Но тогда и мы будем угадывать.
— Отлично. — Она прищурилась и бросила на Мехмеда долгий взгляд. — Дай-ка взглянуть… Тебе примерно пятьсот, нет, шестьсот, да? Твои родители — Новички, явно ненамного старше тебя, почти наверняка расстались, когда тебе было пять. Тебе выпал случай работать с КинФраг, и ты прибыл сюда, убегая от некоей личной трагедии. Что-то вроде того?
— Мне только триста двадцать. Но в остальном пугающе точно.
Цукико рассмеялась, даже расхохоталась. Приятно было видеть, как она делает хоть что-то, кроме как смотрит.
— Отлично. У тебя же, Мэри, ситуация обратная. Твои родители относятся к тем немногим, что остались вместе навеки, на тысячи лет закостенев в отмирающей традиции моногамии. Ты тоже молода, но не настолько… восемь веков? Девять? Ты хотела попасть на границу, бросив все прочее, заняться чем-то новым. Похоже, ты изучала КинФраг именно для того, чтоб попасть сюда. И не могла дождаться начала новой жизни.
Мэри подняла бровь.
— Ты заглядывала в мое досье?
— Никакой такой театральщины. Просто провела здесь достаточно, чтоб перевстречать все сорта людей, какие могут быть. Готовые развалиться безумцы, мечтатели, скитальцы с разбитыми сердцами. И в какой-то миг своей личной вечности каждый побывает здесь или где-то еще. Это словно караван-сарай между двумя перестановками жизни.
Мехмед наклонил голову вбок.
— А что же до тебя? Я могу попытаться. Бывшая военная, моложе, чем кажешься, и этот мир тебе уже настолько поперек горла, что ты ищешь что угодно, если оно избавит тебя от этого, будь это даже забвение Бездны.
Цукико, направившись к ним с чашками чая, хихикнула.
— Одно из трех — не так уж плохо, парень. Но эту историю мы расскажем в другой раз.
Однажды ночью они увидели, как в Бездну рухнул корабль. Тонкий металлический трос, удерживающий его на Северной станции, просто оборвался. Все трое смотрели из окна, как корабль кружится, дергаясь и вращаясь, а потом тонкие щупальца ночи обвились вокруг него и потащили вниз.
Это взволновало Мехмеда и ужаснуло Мэри, но Цукико с почти скучающим видом продолжала пить чай.
— Я видела такое слишком много раз, — буркнула она. — Старые добрые времена космоморяков,
героев спуска
, давно прошли. Они понимали, как и когда надо отступить, а нынешние… у них будто ограничители посрывало. Чересчур они жадные и чересчур сдвинутые. Готовые на все ради славы и сокровищ.
— Как-то ты очень уж цинична, — сказала Мэри. — Они, может, видят это совсем иначе. Романтическим приключением, где риск — цель, а не средство.
Цукико бросила на нее острый взгляд:
— Как думаешь, сколько в космосе людей? Пятьсот миллиардов в Империи… Еще триста в Селестрии, сто в Конфедерации, и Нефритовой Стране, и еще, и еще. Как думаешь, сколько из них из черепа вон лезут со скуки? И, зная, что слово . Мэри несколько раз демонстративно широко зевнула, но напарница не уловила намека — мысли ее витали не здесь.
Откуда-то послышалось отдаленное бормотание Мехмеда , а следом за ним — грохот. Меметико-защитный костюм Мехмеда был ему великоват, и он то и дело спотыкался об него, стоило ему выйти на смену. Мэри и Цу синхронно закатили глаза и дружно рассмеялись.
— Знаю, знаю, — кивнула Цу, усаживаясь напротив Мэри со своим обыкновенным чаем. — Я кошмарная древняя реакционерка, а ты хочешь спать. Извини. Я росла не при демократии, так что мне это всегда интересно.
Мэри удивленно распахнула глаза:
— Уже больше двух тысяч лет прошло с последней диктатуры. Сколько же тебе лет?
— Невежливо спрашивать у дамы ее возраст, — поддела Цукико. Вздохнув, она дотронулась до медали на груди. — Я стара, очень стара, Мэри. Старше, чем ты думаешь.
Повисла длинная пауза, нарушаемая лишь ревом огня за окном да редкими ругательствами Мехмеда. И в конце концов Мэри сказала:
— Ты ведь из Изначальных, так?
— Ты? — Мехмед, услышав вопрос Мэри, просунул голову в дверь. — Слушай, мы думали…
Цукико долго молча смотрела в окно. Потом отстегнула свою медаль и погладила ее.
— Медаль за участие в Великой Восточноазиатской войне. Прямиком оттуда.
Мехмед округлил глаза.
— Сколько же тебе… в смысле, когда…
— Девяносто девять. Когда Смерть умерла, мне было девяносто девять.
В окне ревело пламя. Гудели и завывали электрические огни.
— Родилась я двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот двадцатого. В сочельник, хотя в Японии это слово ничего и не значило. Сражалась на войне. Десятки раз чуть не погибла. Но продержалась до конца. Потом у меня ушли годы на… это, впрочем, неважно. Но когда все случилось, я уже была слабоумной, а жизнь прошла впустую. Слишком поздно я поняла, о чем сожалела. Сожалела о семье, поле, работе… обо всем. И тогда случилось чудо.
Голос ее звучал еще более устало, чем голос Мэри. Мехмед открыл было рот, но, перехватив резкий взгляд Мэри, стушевался и скрылся в своей комнате. Мэри робко кашлянула.
— Ты, наверное, так много повидала…
— Верно, но память — штука ненадежная. Вам, молодым, не понять, каково быть одним из нас, одним из первых. Знаешь, почему прирост населения так долго был низким? Потому что мы помним, как это — потерять кого-то. Мы видели смерть наших родителей, смерть братьев и сестер, видели, как наших собственных детей хоронят раньше нас. Из всей моей семьи в живых осталась я одна. И смерть их была чистой, гораздо чище, чем муки вечной жизни.
Мэри сжала ее руку.
— Мне жаль, Цу.
Женщина улыбнулась:
— Что есть, то есть. Забудь. Иди поспи немного.
Неделю спустя Мехмед опять обнаружил Цу глядящей на Бездну. В нескольких сотнях километров от Пункта в Черте обнаружился разрыв, и Мэри отправилась подлатать его. Цу в последние дни стала сдержанней, но выглядела счастливой, как человек, наконец изливший душу.
Но в этот раз глаза ее были широко раскрыты, и она, прижав ладонь к стеклу, плакала. Мехмед совершенно не знал, что ему делать, и просто положил руку на плечо Цу в неопределенно-успокаивающим жестом. Взглянув в сторону Бездны, он увидел зовущее его лицо Марши и тут же отвернулся.
— Мехмед, я тут уже так долго…
Таких слов он не ждал. Цу всегда казалась твердой и уверенной. Всегда владела собой. И происходящее теперь было непривычным… И тревожным.
— Тебе хочется этим заниматься?
— Да. Нет. Не знаю. Но я должна быть здесь.
— Тебя никто не принуж…
— Нет, нет, ты не понимаешь, — Цу выдохнула и опустилась в кресло. Мехмед направился на кухню сделать ей чаю, и как раз в этот миг в шлюз вошла Мэри. Она быстро оглядела разыгравшуюся сцену и нахмурилась.
— Что ты сказал ей, Мехмед?
— Я не…
— Он ни при чем.
Теперь окно выходило на звезды. Цу продолжала смотреть.
Мэри села; Мехмед принес чай, и все они какое-то время сидели и молча пили. А потом Цу сказала:
— У меня что-то в голове.
Напарники в недоумении наморщили лбы, но Цу этого даже не заметила.
— Очень, очень давно, до того, как всё случилось, женщина по имени
Мэрион Уилер
вложила что-то мне в голову. Им нужно было кое-что забыть, и они решили, что забуду именно я. Использовали то, что называлось . Метод сдерживания антимемов — старый, но это было единственное решение, пришедшее им в головы. Я была стара, отошла от дел, жить мне оставалось недолго… как думали они. Та идея умерла бы вместе со мной, похороненная прямо в голове. И все должно было закончиться.
Сверкали звезды. Их приглушенный свет заливал комнату.
— Но потом произошел Омега-К, и поводов, о которых следовало волноваться, прибавилось. Тогда много чего случилось. Слишком многое нарушило условия, слишком многое нужно было сдерживать, слишком много… всего. Я стала неважна, а после обо мне просто забыли, и… и я все равно ничего не помню, так какая теперь разница? Уилер пропала, и с тех пор прошло много веков до того дня, когда мой мозг отремонтировали.
— Я уже слышала эти слова, — пробормотала Мэри. — Омега-К.
— Но сейчас я снова вспоминаю. — Казалось, будто Цукико говорит откуда-то издалека. — Только амнезиак может так долго держаться. И оно все еще глубоко… пока. Но оно было опасным, едва не самым опасным из себе подобных. Когда я рядом с Бездной, мой разум… искажается. И воспоминаниям труднее прорваться. Но это не навсегда. Рано или поздно оно выйдет наружу, и я не знаю, что будет тогда.
Снова тишина, снова вид на Бездну. Мехмед подумал о вращении. Все непрерывно вращается и вращается вокруг себя же и всего остального. В том и заключалась Вечность. Когда время растягивается, длится и длится, проматываясь от точки к точке — это не череда новых событий. Это череда событий старых, происходящих вновь и вновь в той же последовательности, с каждым кругом постепенно распадающихся и искажающихся. Ничего не меняется, пока все, что только можно сделать, не оказывается уже сделанным.
И Мехмед встал и произнес:
— Так давай выясним.
[/ /]
Конец Смерти
Memento Vivere