After my limbs were gone, that loss, for example, became fact, fixed — necessarily part of my life, and I learned that I could no more reject this fact than reject myself.
После того как мои ноги ампутировали, эта потеря стала фиксированным фактом, неизбежной частью моей жизни, и я понял, что не могу больше отрицать этот факт, как не могу отрицать и себя.