My 14-year-old self didn't know what to say to her, or how to explain the pain that I felt in that moment, and in every moment that we were forced not to talk about "this." Her words took me back to the days and nights on the ground in Darfur, where we were forced to remain silent; where we didn't speak over morning tea because the warplanes overhead would swallow any and all noise; back to the days when we were told not only that we don't deserve to be heard but that we do not have a right to exist.
В свои 14 лет я не знала, что ей ответить или как объяснить ту боль, которую я чувствовала каждый раз, когда нас принуждали молчать об « этом ». Её слова вернули меня к дням и ночам на земле Дарфура, когда нас принуждали оставаться безмолвными, когда мы молча пили утренний чай, потому что гул военных самолётов заглушал наши голоса. Я вернулась в те дни, когда нам говорили, что мы не только не заслуживаем быть услышанными, но что у нас нет права на существование.