bluuebunny/crossref_metadata_2025_split huggingface dataset:
DEFORMASI POSTSESISMIC DAN INTERSEISMIC SECARA SPASIAL DAERAH BENGKULU DENGAN PENGAMATAN GPS PERIODE 2007-2016
Authors: Ashar Muda Lubis  , Edi Purwanto  
Published: October 2024

Daerah Bengkulu merupakan daerah yang rawan gempa bumi. Gempa bumi besar terakhir terjadi di daerah ini pada 12 September 2007 (Mw 8.4), setelah sebelumnya juga terjadi pada 4 Juni 2000 (Mw 7.9). Mengingat fenomena ini sering berulang, maka pengamatan terhadap proses siklus gempa bumi sangat penting untuk dilakukan. Siklus ini meliputi fase interseismic, preseismic, coseismic, postseismic dan kembali ke fase interseismic. Penelitian bertujuan untuk menentukan segmentasi deformasi postseismic dan interseismic di daerah Bengkulu dengan memanfaatkan teknologi Global Positioning System (GPS). Data GPS tahun 2007-2016 dari stasiun GPS KRUI, MNNA, SLMA, CBKL, UNBE, LAIS, dan MKMK diolah dengan menggunakan perangkat GAMIT/GLOBK. Hasil pengamatan menunjukkan bahwa deformasi postseismic terjadi pada stasiun MKMK dan LAIS. Sebaliknya deformasi interseismic terjadi pada stasiun CBKL, UNBE, SLMA, MNNA dan KRUI. Selanjutnya, stasiun LAIS mengalami deformasi postseismic yang paling besar setelah gempa bumi 12 September 2007 (Mw 8.4) yaitu 21.3 cm menuju arah barat daya. Sebaliknya, stasiun MNNA mengalami deformasi interseismic yang paling besar yaitu 13.5 cm menuju arah timur laut. Dari penelitian ini ditemukan bahwa daerah segmentasi postseismic dan interseismic berada diantara daerah Lais dan daerah Kota Bengkulu. Penelitan secara kontinu diperlukan untuk memahami fase siklus gempa bumi yang lebih baik untuk keperluan mitigasi bencana gempa bumi di daerah Bengkulu.
How does the reply to the ? Or, Why the One is not among the
Authors: Michalis Tegos 
Published: October 2024

This paper explores the relation of the to the : in what ways the responds to the questions, aporias and demands raised in the . It aims to show how the problems encountered in the first part and the categories used in the second part of the , relate to the solutions proposed in the . The has been interpreted in various ways: as a logical exercise and as a theory about gods, even as an example of perfect symmetry in impossibility. It has been acclaimed as the best collection of antinomies ever produced, but also, asan impossible map sketching how the theory of forms should not be thought. Its purpose, a parody, or training, a pedagogic exercise necessary for the proper way to truth. Not, however, in order to discard forms, but, on the contrary, to affirm their necessity and to refine them, lest we end up abandoning forms and, with them, the possibility of dialectic and Philosophy. Throughout the , the Theaetetus and the Sophist ,we are led through a complex argumentative and dramatic strategy to the refutationof the Eleatic doctrine and the mature ontology of the . We shall seek to show that the sections on , the and the community of forms that follow the Gigantomachia episode about in the , propose a way out of the aporias of participation and the ‘greatest difficulty’ of the , a way to salvage the theory of forms, and, with them, the possibility of knowledge, logos and Philosophy altogether.
Статья исследует отношение «Софиста» к «Пармениду»: каким образом «Софист» отвечает на вопросы, запросы и апории, сформулированные в «Пармениде». Автор стремится показать, как проблемы, встречающиеся в первой части «Парменида», и категории, используемые во второй части диалога, соотносятся с решениями, предложенными в «Софисте». «Парменид» толковался по-разному: как упражнение в логике и как теория относительно богов, и даже как пример совершенной и абсолютно невозможной симметрии. Диалог называли лучшим в истории сборником антиномий, но также и невозможной схемой, показывающей, как не следует мыслить теорию идей. Его цель - пародия или же обучение, педагогическое упражнение, необходимое для отыскания надлежащего пути к истине, однако без того, чтобы отказываться от идей, напротив - имея в виду подтвердить и отточить их. Иначе, оставив идеи, мы теряем возможность заниматься диалектикой и философией. Три диалога, «Теэтет», «Парменид» и «Софист», вместе образуют сложную доказательную и драматическую стратегию, ведущую нас к опровержению учения элеатов и к зрелой онтологии «Тимея». Мы постараемся показать, что посвященные дюнамис, великим родам и общности идей разделы, следующие в «Софисте» за эпизодом гигантомахии, борьбы за усию, предлагают выход из апорий причастности и разрешение «величайшей трудности» «Парменида», намечающие пути спасения теории идей, а с ними - и возможности знания, логоса и философии.
Антисфен как наследник Сократа: к вопросу о сократической пайдейе
Authors: Ирина Николаевна Мочалова 
Published: October 2024

В статье рассматривается философия Антисфена (ок.450-360 г.дон.э.)как определяющая становление сократической пайдейи. Демократизация софистического движения в конце V - начале IV вв. до н.э., а также процессы институализации «высшего образования» приводят к дифференциации внутри софистического движения и появлению двух ведущих течений: риторического (школа Исократа) и философского (сократического), связанного с фигурой Сократа. Сократическая пайдейя Антисфена формируется в результате критики софистической практики. Став последователем и духовным наследником Сократа, Антисфен предлагает свой ответ на вопрос о том, как можно научить добродетели (арете). Арете, по мнению Антисфена, - это моральное качество; пайдейя состоит не в передаче готовых знаний («О воспитании, или Об именах»), а в личном усилии и упражнении (сократическая пайдейя). Идеалом сократической пайдейи становится самодостаточный частный человек, а разработанная Антисфеном дидактическая техника делает идеал достижимым. Таким образом, педагогическая стратегия Антисфена предстает как альтернатива и утилитарной пайдейе софистов, и педагогической стратегии их противников - Исократа и Платона. Педагогическая практика эллинистических школ во многом унаследовала сократическую пайдейю Антисфена.
The article deals with the philosophy of Antisthenes (about 450 - 360 BC) as a determining factor for the formation of Socratic . Democratization of sophistic movement and institutionalization of “higher education” in the late V - early IV centuries BC lead to differentiation within the sophistic movement and the emergenceof two leading trends, rhetorical (school of Isocrates) and philosophical (Socratic, associated with the figure of Socrates). The Socratic of Antisthenes is formed as a result of criticism of sophistic practice. As a follower and spiritual heir to Socrates, Antisthenes offers his own answer to the question of how to teach virtue (). According to Antisthenes, is a moral quality; does not consist in the transmission of ready-made knowledge (), but in personal effort and exercise (Socratic ). The ideal of Socratic becomes a self-sufficient individual, and the didactic technique of Antisthenes makes this ideal achievable. Thus,the pedagogical strategy of Antisthenes appears as an alternative to both the utilitarian of the sophists and the pedagogical strategy of their opponents - Isocrates and Plato. The pedagogical practice of the Hellenistic schools in many respects inherited the Socratic of Antisthenes.
Кинизм и иудаизм в оценке Юлиана Отступника
Authors: Роман Викторович Светлов 
Published: October 2024

Для императора Юлиана в его полемике с христианами кинизм и иудаизм выступали двумя различными по своей религиозно-философской сути, но вполне равноправными в качестве риторических аргументов явлениями. Мы рассматриваем, как полемические задачи императора вызвали конструирование образов двух общин. В этих образах этнические, религиозные и морально- поведенческие черты теряли в одном случае национальную, в другом - школьно-философскую специфику. Они превращались в атрибуты социальных групп, оцениваемые с точки зрения их соответствия традициям и космическому строю. Обе группы кажутся девиантными, так как отрицают те стороны жизни, которые большинству представляются естественными. Но Юлиан оправдывает их «девиантность», в отличие от христианской. Киники испытывают подлинную природу человека, перечеканивая себя в существа подлинно философские. Их мудрость ведет происхождение от Геракла, а потому эта традиция освяшена богами. Иудеи также являются законной частью ойкумены, несмотря на свою гордыню и отказ от почитания иных богов, кроме собственного. Их партикуляризм - это одна из деталей Целого, а не что-то, его разрушающее. Верность предкам в соблюдении традиций, готовность нести жертвы, терпеть состояние социальных «париев» делают их примером для современников Юлиана. В религиозном отношении они связаны с космосом, каким его видит Юлиан, так как поклоняются создателю нашего мира, имеющему вполне определенное место в неоплатонической иерархии божеств.
In his polemic against Christianity, the Emperor Julian considered Cynicism and Judaism as two essentially different philosophical and religious phenomena and at the same time as two perfectly equal rhetorical arguments. We are going toexamine in what way the Emperor’s polemical tasks informed the images of these two communities. Ethnic, religious, ethical and behavioral traits of these images were loosing their national, in the case of Judaism, and scholastic or philosophical particularity, in the case of Cynicism. They were transforming into attributes of social groups, evaluated in terms of their conformity with tradition and cosmic order. Both groups appeared as deviant, since they denied those aspects of life that the majority deemed natural. Still, their deviance, unlike that of the Christians, was justified in Julian’s opinion. The Cynics probe the true nature of man, attempting to alter themselves into truly philosophical beings. Their wisdom goes back to Heracles, and therefore is sanctified by the gods. The Jews, too, are a legitimate part of the oecumene, despite their arrogance and refusal to worship other gods but their own. Their particularism is a detail that is part of the Whole, not an oddity destroying it. Fidelity to ancestors in observance of tradition, readiness to make sacrifices, to suffer the condition of social pariahs, makes them an example for Julian’s contemporaries. Moreover, they are religiously connected with the cosmos, as it was viewed by Julian himself, since they worship the Creator of our world, who has a definite place in the Neoplatonic hierarchy of deities
Учение Аристотеля о разумной части души в контексте «сотериологии» Платона
Authors: Игорь Романович Тантлевский 
Published: October 2024

В статье рассматриваются ключевые аспекты становления и эволюции «сотериологических» элементов в учении Аристотеля (начиная с фрагментов его «экзотерических» произведений - прежде всего, диалогов «Евдем, или О душе», «О философии» и «Протрептик») о разумной «части» души человека как его самости, о ее «божественности», путях обретения «бессмертия» (включая имплицитные намеки на «воздаяние») во взаимосвязи с доктриной об уме бога и его корреляции с «деятельным умом» человека. Соответствующие аспекты концепций Стагирита сопоставляются с «сотериологическими» элементами учения Платона о «бессмертной» (разумной) части души человека и ее участи по отделении от тела в контексте его доктрины о мировой душе и особенностях ее «структуры». Сопоставляются также отдельные элементы представлений Платона и Аристотеля о сущности добродетели и ее «сотериологических» аспектах.
The article deals with the key aspects of the formation and evolution of the “soteriological” elements in Aristotle’s teaching (starting with fragments of his “exoteric” works, such as the dialogues , , and ) about the rational “part” of the soul of man as his self, its “divinity”, ways of attaining “immortality” (including implicit hints of “retribution”) in conjunction with the doctrine of god’s mind and its correlation with the human “active mind”. The relevant aspects of the Stagirite’s concepts are compared with the “soteriological” elements of Plato’s teaching on the “immortal” (rational) part of the human soul and its fate upon separation from the body in the context of his doctrine of the world soul and the peculiarities of its “structure”. The individual features of Plato’s and Aristotle’ sideas on the essence of virtue and its “soteriological” aspects in the process of human activity are also put in comparison.
Длительность вечного: язык вражды в нарративах позднеантичных космологий
Authors: Татьяна Валерьевна Литвин 
Published: October 2024

В статье рассматриваются мифологемы о времени и вечности в позднеантичных сюжетах о сотворении мира, известные по платоновско-пифагорейской, герметической и гностической интерпретациям. Идея вечного в мире, соотношение времени и вечности рассматриваются на примере конфликта Рема и Ромула, давшего название вечному городу. В фокусе анализа находится язык поздней античности, в котором переплетается древний пантеон и возникает новая христианская семантика. Вечность как означаемое и акт/конфликт именования как означающее, как начало новой истории, диалектически мыслится не только в мифах, но и в критике христианских авторов, в частности Августина. Платоническая диалектика оказывается эпистемологическим решением для внутреннего семантического конфликта христианизации поздних античных космологий; установление вечного на земле (Град Божий) приобретает характер наименования, символического начала нового творения.
The article deals with mythologemes about time and eternity in Late Antique stories about the creation of the world, known through the Platonic-Pythagorean, Hermetic, and Gnostic interpretations. The idea of the eternal in the world, the relation between time and eternity is considered using the example of the conflict of Remusand Romulus, which gave the name to the eternal city. The focus of analysis is the language of Late Antiquity, in which the ancient pantheon intertwines and new Christian semantics arise. Eternity as signified and the act/conflict of naming as signifier, as beginning of new history is thought dialectically not only in myths, but also in the criticism of Christian authors, in particular Augustine. Platonic dialectics turns out to be an epistemological solution for the internal semantic conflict of the Christianization of Late Antique cosmologies, the establishment of the eternal on earth (City of God) takes on the character of a name, a symbolic beginning of the new creation.
Идеальное Ильенкова с точки зрения платонизма
Authors: Рустем Ринатович Вахитов 
Published: October 2024

Советский философ Э.В. Ильенков полагал, что Платон, который открыл существование идей, неправильно истолковал бытие идеального. По мнению Ильенкова, только политэкономическая теория Маркса дает ключ к пониманию идеального. Одним из примеров идеального Ильенков считал феномен стоимости, описанный в «Капитале» К. Маркса. Ильенков уподоблял товарно-денежный обмен и обмен веществами между человеком и природой (так Маркс определял труд). Стоимость «появляется» в вещи в процессе рыночного обмена так же, как вещество природы получает отпечаток человеческой идеи в процессе его обработки. Однако эту метафору можно продолжить: стоимости в вещи до рыночного обмена не было. Но на производство вещи был потрачен абстрактный труд, количество которого отражается в стоимости. Точно так же в предмете природы должна быть субстанция, которая потом отобразится в идеальном бытии. Эта субстанция - всеобщая форма вещи, которая представлена в материальном теле другой вещи - в предмете культуры. В процессе такого представления одной вещью всеобщей формы другой вещи и возникает идеальное. Ильенков признавал существование всеобщего в природе, но характеризовал его как материальное бытие. Между тем, эти всеобщие формы и законы обладают всеми параметрами идеального бытия. На это указывали М.А. Лифшиц и А.Ф.Лосев. Таким образом, Ильенкову не удалось опровергнуть платоновскую теорию идей, при этом он дополнил ее важным нюансом.
The article examines the Soviet philosopher Evald Ilyenkov’s approach to the concept of the ideal. Ilyenkov believed that Plato, who discovered the concept of ‘idea’, misinterpreted the existence of the ‘ideal’. In his opinion, the political economic theory of Karl Marx is the only key to understanding the ideal. Ilyenkov considered the phenomenon of value described in Marx’s to be an example of the ideal. The commodity-money exchange is similar to the exchange of substances between man and nature (as Marx defined labor). The value of a thing emerges in the process of market exchange just as a substance of nature obtains the imprint of a man’s idea in the course of its processing. However, this metaphor may be extended: there is no value in a thing before market exchange. Still, to produce a thing, some abstract labor was spent, the amount of which is reflected in the value. Similarly, there must bean essence in an object of nature, which later comes to be reflected in ideal existence. This essence is the universal form of a thing, which is represented in the material body of another thing - e.g., of a cultural item. In the process of such representation of one thing’s universal form by another thing, the ideal appears. Ilyenkov acknowledged the existence of the universal in nature, but he characterized it as the material existence. Meanwhile, these universal forms and laws possess all the parameters of ideal existence. This was indicated both by M. Lifshits and A. Losev. Thus, Ilyenkov failed to refute Plato’s theory of ideas, and at the same he added to it an important nuance.
Aspects of the Dianoetical Consideration of the Soul in the Republic
Authors: R. Gutierrez 
Published: October 2024

Aspects of the Dianoetical Consideration of the Soul in the Republic Abstract. Taking as a hypothesis the idea that the central images of books VI–VII of the Republic — the sun, the line and the cave — are just an outline that nevertheless throws light on the meaning of the whole dialogue, as much as the dialogue as a whole does on those images, the author discusses some problems concerning the middle sections of the line: their relation as much as the meaning of the contradiction resulting from the different criteria applied to their division — according to mathematical proportion (509d7–8) and according to their respective degree of clarity (509d9). In doing this, he tries to show the dianoetical character of the tripartition of the soul — its deduction from the law of non-contradiction taken as a hypothesis which, nevertheless, will be assumed as a principle — and its consequences for the nature of the objects of διάνοια, especially of mathematical entities, which share their conceptual nature with the law of non-contradiction.
Исходя из предположения, что центральные образы книг VI–VII «Государства» — солнце, линия и пещера — представляют собой лишь некую схему, проясняющую, однако, значение всего диалога в целом (так же, как и диалог в целом проясняет эти образы), автор обсуждает ряд проблем, относящихся к средним отрезкам линии: их соотношение, как и смысл противоречия, вытекающего из разных критериев, прилагаемых к их разделению — согласно математической пропорции (509d7–8) и согласно их степени отчетливости (509d9). На этом основании автор пытается показать дианоэтический характер трехчастного деления души — его выведение из закона непротиворечия, взятого как гипотеза, которая, тем не менее, будет принята как принцип, — и его последствия для природы объектов дианойи, особенно математических сущностей, разделяющих свою понятийную природу с законом непротиворечия.
Платон и Софрон: постановка вопроса
Authors: А.В. Гараджа 
Published: October 2024

Древние (и не очень древние) свидетельства намекают на совершенно особое отношении Платона к мимографу Софрону из Сиракуз, современнику Сократа и Еврипида. Платон восхищался книгами Софрона, привез их с собой в Афины из Сиракуз, увлекался ими настолько, что не расставался с ними ни днем, ни ночью, и не просто зачитывался этим автором, но в чем-то и подражал ему, а именно в изображении характеров (ἠθοποιῆσαι πρὸς αὐτόν, D.L. 3.18). Отсюда нетрудно предположить, что именно из сочинений Софрона Платон, возможно, заимствовал изюминку своего философского стиля — саму форму диалога. Такое предположение действительно высказывалось — и в очень позднем тексте Иоанна Цеца (H. 10.806–810 et al.), и в совсем раннем свидетельстве Аристотеля, которое находим в его сохранившемся лишь фрагментарно сочинении Περὶ ποιητῶν, дополняемом анонимным папирусом (P. Oxy. 3219) и перекликающемся с начальными страницами «Поэтики» (1447b). Помимо Софрона, Аристотель указывает на некоего Алексамена (Теносского или Теосского) как предшественника Платона: именно тот будто бы первым начал писать ‘сократические / драматические (диа)логи’. Прежде чем приступать к какой-либо интерпретации, необходимо более или менее четко представлять себе не только доступный материал, но и инструменты для его обработки, а именно вопросы, которые следует задавать, чтобы получить осмысленные результаты. Что понимал Аристотель под ‘(диа)логом’? Чем именно были сицилийские мимы? Увы, от сочинений Софрона сохранились лишь скудные фрагменты.
Ancient testimonies allude to a special relationship that linked Plato to Sophro, a writer of mimes from Syracuse, contemporary with Socrates and Euripides. Plato admired Sophron’s writings, has brought them to Athens from Syracuse, was engrossed in them to such extent that he couldn’t part with them throughout day and night, was not only absorbed in reading but in some way imitated the Sicilian, namely in depicting characters (ἠθοποιῆσαι πρὸς αὐτόν, D.L. 3.18). One might infer that even that which makes up the special appeal of Plato’s philosophical style, the very form of dialogue, could have been borrowed from Sophron. Such an assumption has actually been made, both in recentiores like John Tzetzes (H. 10.806–810 et al.) and in a quite early testimony of Aristotle found in his fragmentary piece Περὶ ποιητῶν, supplemented by a papyrus (P. Oxy. 3219) and rebounding on the opening pages of the Poetics (1447b). Besides Sophron, Aristotle indicates among Plato’s precursors a certain Alexamenus of Teos (Tenos) who supposedly wrote ‘Socratic / dramatic dialogues / logoi’ ahead of Plato. Before attempting to interpret such claims, one should not only parse the available material but also hone the tools for its processing, namely the questions that must be asked if one hopes to get any sensible answers. What did Aristotle intend by a ‘dialogue’? What exactly were Sicilian mimes? Sophron’s writings are extant only as scanty, largely unrevealing fragments. We have to grope our way on this quest, depending mostly on indirect and unreliable data.