Катастрофа «русской марсельезы» 1917 г. и ее осмысление в современной историографии
Authors: Pavlenko O.V. 
Published: September 2019

istorical experience creates a particular system of codes and meanings in the culture of nations and societies. The memory of the past, with triumphs and defeats intertwined, is the basis of any form of collective identity. In some cases, the present and the past share a common historical guilt, in others, a great victory. It becomes a foundation for new moral imperatives, patriotic symbols, images of victims and heroes. For seventy years, the national historiography has been dominated by an apologetic concept of the Great October Revolution that had laid the foundation for the Soviet national identity. The historiographic canon, created in the thirties, underwent virtually no change. The gigantic historiography of the Great October has been developing within the traditional framework of the CPSU history espoused by several generations of historians. The unsuccessful February Revolution served as a simple background for the victorious October that brought down the tsarist regime and the dictatorship of the bourgeoisie. In the era of glasnost and archive revolution, there began a heated revision of the Soviet concept where emotions often won over scientific analysis. The changes of the last two decades made it possible to interpret the Revolution of 1917 as a multidimensional process of a drastic transformation of the entire Russian system, which, in its turn, changed the world order. Over the past few years, there has been a steep increase in the number of nonfictional historical publications containing archival materials, memoirs, and visual sources (posters, caricatures, etc.). The buildup of narrative material is so fastpaced that historians lag behind in interpreting and summarizing it. Factbased, fragmentary descriptions significantly prevail over the attempts to give it a conceptual interpretation, even though recent studies actively explore the mechanisms that trigger revolution, the nature of social protest and violence, the forms of legitimation of the new power, the cultural references of political radicalism, A particular attention is paid to the ethnocultural discourse of the revolutionary process. Despite a certain fragmentation of topics, The stages of political struggle gave way to one another as different forces attained power but found themselves unable to hold together this gigantic country that was falling apart. In this aspect, the dynamics of the revolutionary crisis in Russia was similar to the one of the French Revolution. It should be noted that the overall narrative of the revolutionary process and the vision of its development stages are defined not only by the center, but also by regions. The revolutionrelated research carried out by local historians is particularly impressive. Regional archives allow a recreation of a colorful, dramatic history of takeover/ interception/ transfer of power at the local level, full of clashes and conflicts. It is obvious though that the regional research requires further development and classification. At the same time, the level of scientific research does not allow to address the issue of the way in and out of the revolution. Many questions still remain unanswered after numerous conferences and publications in 2017. Which criteria are necessary to date the beginning and the end of the revolutionary process in Russia Can civil war be included in the overall revolutionary context, similar to the French Revolution The anatomy of any grandscale protest comprises of a sum of internal radical projects and strategies of external players with their own geopolitical interests. The Interests and Identities of all people, social and political groups, national and international elite that got involved in the process, voluntarily or involuntary, manifest themselves best of all in the cauldron of revolutionary ebullition. And for a researcher, the key motivation consists in distinguishing visible and seemingly invisible interactions of all these entities, comparing the external, eventrelated processes with the internal dynamics of power struggles. The topic of power and society analyzed against the background of the Revolution of 1917 includes the issues essential for understanding the quality of development of the Russian Empire in the early XXth century. In the papers by B. Mironov, V. Nikonov, N. Smirnov, the genesis of revolution is seen as a conflict of tradition and modernity. In 1905, Russia began its slow and painful progress from tsarist autocracy to parliamentary monarchy. this connection, modern historiography puts a particular emphasis on the analysis of civic engagement and the forms of selforganization of society. The Soviet vision of the tsarist regime as a suppressor of civil liberties, so actively used in modern Western papers, was revised. The Russian historiography is currently undergoing intense debates and methodological realignment, searching for new paradigms in the analysis of the revolutionary process. But most importantly, the historical continuity between the imperial, Soviet and postSoviet eras is being gradually restored in the papers covering the Revolution of 1917, and the idea of existence of a single revolutionary process from February to October 1917 is slowly taking shapeисторический опыт создает особую систему кодов и смыслов в культуре народов и обществ. Память о прошлом, где переплетаются триумфы и поражения, является основой любой формы коллективной идентичности. В одних случаях настоящее и прошлое объединяет общая историческая вина, в другихВеликая Победа. Она становится основой для новых нравственных императивов, патриотических символов, образов жертв и героев. На протяжении семидесяти лет в отечественной историографии доминировала апологетическая концепция Великой Октябрьской революции, заложившая основы советской национальной идентичности. Историографический канон, созданный в тридцатые годы, практически не претерпел изменений. Гигантская историография Великого Октября развивалась в традиционных рамках истории КПСС, поддерживаемой несколькими поколениями историков. Неудачная Февральская революция послужила простым фоном для победоносного октября, обрушившего царский режим и диктатуру буржуазии. В эпоху гласности и архивной революции начался бурный пересмотр советской концепции, где эмоции часто одерживали верх над научным анализом. Изменения последних двух десятилетий позволили интерпретировать революцию 1917 года как многомерный процесс кардинальной трансформации всей российской системы, которая, в свою очередь, изменила мировой порядок. За последние несколько лет резко возросло количество нехудожественных исторических изданий, содержащих архивные материалы, мемуары, визуальные источники (плакаты, карикатуры и др.). Накопление повествовательного материала происходит настолько быстро, что историки отстают в его интерпретации и обобщении. Фактологические, фрагментарные описания значительно превалируют над попытками дать ему концептуальную трактовку, хотя в последних исследованиях активно исследуются механизмы, запускающие революцию, характер социального протеста и насилия, формы легитимации новой власти, культурные отсылки политического радикализма, идеологические и социальные проблемы.В. Symbolic символическое перекодирование публичного пространства. Особое внимание уделено этнокультурному дискурсу революционного процесса. Несмотря на определенную фрагментарность тематики, российские историки разделяют идею непрерывности революционного процесса с февраля по октябрь 1917 года. Этапы политической борьбы сменялись друг другом по мере того, как различные силы приходили к власти, но оказывались неспособными удержать вместе эту гигантскую страну, которая разваливалась на части. В этом аспекте динамика революционного кризиса в России была схожа с динамикой Французской революции. Следует отметить, что общая нарративность революционного процесса и видение этапов его развития определяются не только центром, но и регионами. Особенно впечатляют исследования, связанные с революцией, проведенные местными историками. Региональные архивы позволяют воссоздать красочную, драматичную историю захвата / перехвата / передачи власти на местном уровне, полную столкновений и конфликтов. Однако очевидно, что региональные исследования требуют дальнейшего развития и классификации. В то же время уровень научных исследований не позволяет решить вопрос о входе и выходе революции. Многие вопросы до сих пор остаются без ответа после многочисленных конференций и публикаций в 2017 году. По каким критериям необходимо датировать начало и конец революционного процесса в России Может ли гражданская война быть включена в общий революционный контекст, подобный Французской революции Анатомия любого масштабного протеста складывается из суммы внутренних радикальных проектов и стратегий внешних игроков со своими геополитическими интересами. Интересы и идентичности всех людей, социальных и политических групп, национальной и международной элиты, которые вольно или невольно оказались вовлеченными в этот процесс, лучше всего проявляются в котле революционного кипения. А для исследователя ключевая мотивация состоит в различении видимых и, казалось бы, невидимых взаимодействий всех этих сущностей, сопоставлении внешних, событийных процессов с внутренней динамикой борьбы за власть. Тема власти и общества, анализируемая на фоне революции 1917 года, включает в себя вопросы, существенные для понимания качества развития Российской империи в начале ХХ века. В работах Б. Миронова, В. Никонова, Н.Смирнова Генезис революции рассматривается как конфликт традиции и современности. В 1905 году Россия начала свой медленный и болезненный путь от царского самодержавия к парламентской монархии. в этой связи современная историография уделяет особое внимание анализу гражданской активности и форм самоорганизации общества. Советское видение царского режима как подавителя гражданских свобод, столь активно используемое в современных западных газетах, было пересмотрено. Российская историография в настоящее время переживает интенсивные дискуссии и методологическую перестройку, поиск новых парадигм в анализе революционного процесса. Но самое главное, что историческая преемственность между имперской, советской и постсоветской эпохами постепенно восстанавливается в работах, освещающих революцию 1917 года, и постепенно оформляется идея существования единого революционного процесса с февраля по октябрь 1917 года