bluuebunny/crossref_metadata_2025_split huggingface dataset:
Геракл как протагонист кинической литературы
Authors: Алымова Е.В. , Караваева С.В. 
Published: December 2024

Статья посвящена одному из самых популярных героев кинической литературы – Гераклу, фигуре, возможно, самой противоречивой и парадоксальной в греческой мифологии. С одной стороны, античность знает его как героя всем известных двенадцати подвигов, героя-богоборца, с другой стороны, представляет, например, в комедиях Аристофана, как вороватого, обжору и проныру, в трагедии Еврипида «Геракл» как героя безумного. В нашей попытке ответить на вопрос, что делает Геракла одним из протагонистов кинической литературы, мы обратимся к истокам кинической традиции – Антисфену, которому, согласно Диогену Лаэртскому, принадлежали три сочинения о Геракле [«Геракл больший», или «О силе»; «Геракл», или «Мидас»; «Геракл», или «О разумении или силе»], и попытаемся на основании дошедших до нас фрагментов, а также современных Антисфену интерпретаций образа Геракла, представленных, в первую очередь, такими авторами как Ксенофонт, Еврипид, Аристофан, восстановить контекст и проблематику сочинений Антисфена, посвященных Гераклу.
The article is devoted to one of the most popular heroes of Cynic literature, namely, Heracles, a figure that is, perhaps, the most contradictory and paradoxical in Greek mythology. On the one hand, antiquity knows him as the hero of the famous twelve labors, a theomachist hero, however, on the other hand, in Aristophanes’ comedies he presents as a thievish glutton and swindler, and in Euripides’ tragedy Herakles – as a mad hero. In our attempt to answer the question of what makes Hercules one of the protagonists of Cynic literature, we turn to the origins of the Cynic tradition – Antisthenes, who, according to Diogenes Laertius, was the author of three works about Heracles [«The Greater Heracles», or «Of Strength»; «Heracles», or «Midas»; «Heracles, or «Of Wisdom or Strength»]. Based on the fragments that have survived to this day, as well as on the interpretations of the image of Heracles that were contemporary to Antisthenes, first and foremost those presented by Xenophon, Euripides, Aristophanes, we will attempt to restore the context and the problematics of the works by Antisthenes that are dedicated to Heracles.
МЕЛХИСЕДЕК, КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ И «АНТИСИМВОЛИЗМ» ЕВСЕВИЯ КЕСАРИЙСКОГО
Authors: Курдыбайло Д.С. 
Published: December 2024

Образ ветхозаветного Мелхиседека, царя Салима и «священника Бога Всевышнего» в современной исследовательской литературе часто рассматривается как знаковая фигура, выступающая библейским прообразом соединения функций священника и верховного правителя в христианской истории Римской империи. Уже с эпохи императора Константина начинается христианское осмысление сакрального характера римской монархии, значительный вклад в которое вносит Евсевий Кесарийский. Он прочитывает библейский образ Мелхиседека как пророчество о Христе, причем это пророчество построено особым образом и принципиально отличается от символического характера пророчеств периода ветхозаветной истории после Моисея. Аналогия между Мелхиседеком и Христом строится не на основе совпадения общих черт, а на основе равного отсутствия характеристик, свойственных ветхозаветным первосвященникам, как своего рода «антисимволизм». Развивая противопоставление типов священства «по чину Аарона» и «и по чину Мелхиседека» из Евр. 7, Евсевий дает основание для экстраполяции этой аналогии на императора Константина, который не только сочетает императорскую власть с ролью «епископа внешних дел», но и эксплицитно сравнивается с Мелхиседеком.
Many modern scholars consider the person of Melchizedek, the king of Salem and “a priest of God Most High”, as an emblematic figure. It becomes a Biblical prototype connecting together the services of a priest and of a monarch in the Christian history of the Roman Empire. Starting with the reign of Constantine the Great, the Roman monarchy is being considered sacral from the Christian point of view, and Eusebius of Caesarea made a significant contribution to it. Eusebius interprets the Biblical image of Melchizedek as a special kind of prophecy about Christ, which is noticeably different from the symbolism of post-Mosaic prophecies. The analogy between Melchizedek and Christ is not built upon coincidence of common features, but upon the common absence of the most distinctive characters of the Old Testament priesthood. This semantic strategy is suggested to be called “anti-symbolism.” Eusebius uses it to develop the opposition of “Aaronic” and “Melchizedekian” types of priesthood from the Hebr. 7, and further he extrapolates the analogy to Constantine the emperor, who combines his monarchic power with the authority of “a universal bishop appointed by God,” thus being explicitly compared with Melchizedek.
ВИНА КАК ИСТОК ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ РАЦИОНАЛЬНОСТИ
Authors: Мавринский И.И. 
Published: December 2024

татья посвящена связи между онтологией иэтикой вконтексте зарождения западноевропейской рациональности. Объектом исследования стал кризис мифологического сознания VIIVIвв. дон. э. Особое внимание уделяется возникновению философии как альтернативы мифологическим способам внесения определенности. Ситуация зарождения западноевропейской рациональности анализируется через экзистенциальные переживания вины ипозора. Вина понимается как индивидуальная ответственность заоснования ипоследствия собственных действий, позор как обращение кфигуре Другого. Основным выводом исследования является тезис обэтике как базовой структуре познания, как вгенетическом, так ивструктурном аспектах. Ситуация кризиса мифологического сознания VIIVIвв. дон. э. показывается как парадигматическая для западноевропейской рациональности
The article is devoted to the relationship between ontology and ethics in the context of the origin of Western European rationality. The object of study is the crisis of the mythological consciousness of the VIIVI centuries BC. Special attention is paid to the origin of philosophy as an alternative to mythological ways to create certainty. The situation of the origin of Western European rationality is analyzed through existential experiences of guilt and disgrace. Guilt is understood as individual responsibility for the grounds and consequences of ones own actions, disgrace as an appeal to the figure of Another. The main conclusion of the study is the thesis of ethics as the basic structure of knowledge, both in genetic and structural aspects
1 КОР. 11: 4–6 В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРНЫХ И РЕЛИГИОЗНЫХ ТРАДИЦИЙ РИМСКИХ ГОРОДОВ I ВЕКА
Authors: Зегнун М.А. 
Published: December 2024

Данная статья затрагивает т. н. проблему покрывал увещевание кчленам коринфской общины, запрещающее мужчинам присутствовать забогослужением спокрытой головой, аженщинам, напротив, без покрова. Ссылаясь наисторический контекст, археологические изыскания икультурные традиции Римской империи, автор пытается раскрыть смысл этого запрета иего возможную причину. Иприходит кзаключению, что своим увещеванием апостол пытается прекратить влияние наЦерковь римских религиозных традиций как причины разделений вобщине, атакже призвать ксоблюдению устоявшихся культурных норм
This article addresses the socalled problem of the cover an admonition to the members of the Corinthian community forbidding men to be present for worship with covered heads, and women on the contrary without cover. Referring to the historical context, archaeological research and cultural traditions of the Roman Empire, the author tries to reveal the meaning of this ban and to find out its possible cause. And finds that by his exhortation the Apostle is trying to stop the influence on the Church of Roman religious traditions, as the cause of divisions in the community. And to call for respect for established cultural norms
«… ОТНОШЕНИЯ БЕЗ ВСЯКИХ ВИДОВ…» (М. И. ГЛИНКА И ГЕДЕОНОВЫ)
Authors: Лащенко С.К. 
Published: December 2024

Статья посвящена проблемам глинкинского круга . Ее герои М. И. Глинка, директор Императорских театров Александр Михайлович Гедеонов, его родственники поотцовской линии. Наосновании многочисленных исторических свидетельств, писем ивоспоминаний восстанавливается история свойства идружбы композитора сНиколаем Дмитриевичем иФедором Дмитриевичем Гедеоновыми, прослеживается судьба каждого изних, анализируется тароль, которую довелось им сыграть всудьбе музыканта, доказывается: Н. Д. иФ. Д. Гедеоновы были тесно связаны сбиографией Глинки. Встатье также анализируются подробности путешествий Глинки поЕвропе и,вчастности, характер взаимоотношений композитора сФ. Д. Гедеоновым. Особое внимание уделяется тем изменениям, которые произошли вотношениях директора Императорских театров сГлинкой под влиянием дружеских отношений композитора кчленам семьи А. М. Гедеонова.
The article is dedicated to the problems of the Glinkas circle. Her characters M. I. Glinka, director of the Imperial Theaters Alexander Mikhailovich Gedeonov, his cousins of the fathers side. Based on numerous historical testimonies, letters and memories are restored the composers properties and friendship with Nikolai Dmitrievich and Fyodor Dmitrievich Gedeonov, analyzed the role they played in the biography of a musician is traced. It is proved: N.D. and F. D. Gedeonov were closely associated with the biography of Glinka. The article also analyzes the details of Glinkas travels in Europe and, in particular, the nature of the relationship between the composer and F. D. Gedeonov. Particular attention is paid to the changes that have occurred in the relations of the director of the Imperial Theaters with Glinka under the influence of the composers friendly relations with his big family
Йозеф Маттиас Хауэр и Фердинанд Эбнер: к истории «случайной» встречи
Authors: Векслер Ю.С. 
Published: December 2024

Статья посвящена истории взаимоотношений композитора Йозефа Маттиаса Хауэра (1883—1959) и философа-экзистенциалиста Фердинанда Эбнера (1882—1931), одного из первых представителей философии диалога. Их краткая, но плодотворная дружба приходится на период интенсивных поисков и становления индивидуальности того и другого, обрываясь в 1920 году с наступлением творческой зрелости, когда каждый из них находит свой собственный путь: Хауэр — 12-тонового композитора, Эбнер — религиозного философа. Статья основана на ранее не публиковавшихся на русском языке материалах: дневниках и воспоминаниях Эбнера о Хауэре, а также их переписке. Особое внимание уделяется сотрудничеству Хауэра и Эбнера, прежде всего составленному Эбнером анализу «Апокалиптической фантазии» ор. 5 Хауэра, которая трактуется сквозь призму его учения о тембре («цветозвуке»). Раскрывается значение темы Апокалипсиса для Хауэра Эбнера в контексте критики культуры начала ХХ столетия. Встреча Хауэра и Эбнера имела важное значение для обоих: путем поисков, проб и ошибок они приходят к открытию духовной реальности, которой для Эбнера стало слово, для Хауэра — мелос. Вопреки трудностям человеческого общения диалог искусства и философии оказался плодотворным.
The article is devoted to the history of relations between the composer Joseph Matthias Hauer (1883–1959) and an existentialist philosopher Ferdinand Ebner (1882–1931), one of the first representatives of the philosophy of dialogue. Their brief but fruitful friendship comes at a time of intense search and formation of the individuality of both, ending in 1920 with the onset of creative maturity, when each of them finds their own way: Hauer as a 12-tone composer, Ebner as a religious philosopher. The article is based on previously unpublished in Russian materials: Ebner's diaries and memoirs about Hauer, as well as their correspondence. Particular attention is paid to the cooperation of Hauer and Ebner, primarily compiled by Ebner’s analysis of the "Apocalyptic fantasy" op. 5 by Hauer, which is interpreted through the prism of his teachings about the timbre (“color”). The article reveals the importance of the Apocalypse theme for Hauer and Itten in the context of criticism of culture of the early twentieth century. The meeting of Hauer and Itten was important for both: by searching, trial and error, each of them comes to the discovery of the spiritual reality, which for Ebner was the word, and for Hauer it was the melos. Despite the difficulties of human communication, the dialogue between art and philosophy proved to be fruitful.
Оперный не-симфонизм: трактовка лейтмотивов в «Кольце нибелунга». Часть 2: Сила любви
Authors: Кузнецов Г.А. , Зейфас Н.М. 
Published: December 2024

Объявив метафизической и этической основой тетралогии «противостояние любви и эгоизма», или «идеального и чувственного элементов», «гибельно соединяющихся в человеке как две души в одной груди», автор первого путеводителя по лейтмотивам «Кольца» выделил «формулу отречения от любви» как музыкальную квинтэссенцию всего произведения. Последующие поколения исследователей, опустив философские изыски Вольцогена, сохранили однозначное толкование лейтмотива и его многочисленных модификаций, что обернулось нестыковками и натяжками. В статье предпринята попытка осмыслить разветвленный и многозначный лейтмотивный комплекс на основе непредвзятого вслушивания в музыку, неразрывно связанную с текстом и драматической ситуацией. В результате выясняется, что, помимо мотива вынужденного отречения от самого дорогого, в комплекс входят и темы, утверждающие могущество любви, — первозданно безмерное и непостижимое, символизирующие стремление всего живого к любовному союзу и потребность героя «в полном чувственном осуществлении, в наслаждении обожаемым объектом» (Вагнер). Именно они доминируют в партиях Зигфрида и Брюнгильды, жертвенная смерть которых освобождает мир от проклятия кольца. У главных героев есть и суверенный мотив, который никогда не «доверяется» другим персонажам, — «каденция счастья», символизирующая упоение достигнутой целостностью двух «половинок» «совершенного человека» (Вагнер).
Having declared “opposition of love and egoism” or “ideal and sensual elements”,“disastrously connected in a person as two souls in one body” as the metaphysical and ethical basis of the tetralogy, the author of the first guide to the Ring's leitmotifs distinguished the "Renunciation of Love" formula as the musical quintessence of the entire cycle. The following generations of researchers, omitting Wolzogen's philosophical delights, have retained an unequivocal interpretation of the leitmotif and its numerous modifications that resulted in inconsistencies and stretch. The authors attempt to reflect on an extensive and multi-valued leitmotif complex via open-minded listening to the music, deeply rooted in the text and dramatic situation. As a result it turns out that, in addition to the leitmotif of forced renunciation of the very dear, the complex also includes themes that affirm the power of love — primordially immeasurable and incomprehensible, symbolize the striving of all living beings to a love union and the thirst of the character for “full sensual fulfillment and enjoyment of the adorable object” (Wagner). It is these themes that dominate in the parts of Siegfried and Brünnhilde, whose sacrificial death frees the world from the curse of the Ring. The main characters have also a sovereign motif that is never “entrusted” to other characters — “the cadence of happiness” — the symbol of the ecstasy achieved through integrity of the two “halves” of the “perfect man” (Wagner).
Типы древнерусских смычковых инструментов: по запискам иностранных путешественников XVII века
Authors: Устюгова А.В. 
Published: December 2024

В статье рассматриваются представления иностранных путешественников о древнерусских смычковых инструментах XVII века в сопоставлении с изобразительными материалами этого периода. Заметки А. Олеария и С. Коллинза являются первыми опытами описания гудка, а также зарисовок его и народной скрипки, выполненных с натуры. Методологическую основу работы составляет комплексный подход к изучению проблем древнерусской инструментальной культуры, включающий сравнительно-исторический, структурно-типологический методы и терминологический анализ. В результате проведенного исследования нами выявлено два типа смычковых инструментов, распространенных в музыкальной культуре Руси XVII века, — грушевидный гудок и народная скрипка. В оригинальных текстах западноевропейских путешественников они именовались аналогично названиям западноевропейских смычковых инструментов («Geige», «Bierfidler», «Fiddle»). Воссоздан внешний вид грушевидного гудка и народной скрипки, а также способы их удержания. Вертикальное игровое положение независимо от размера инструмента является основным для древнерусского смычкового исполнительства. Установлен ансамблевый характер музицирования на смычковых инструментах и тесная связь с искусством скоморохов. С отмиранием традиций скоморошества игра на гудке и народной скрипке не исчезла, а преобразовалась и нашла применение в придворной жизни царского двора и в народном исполнительстве.
The article discusses the views of foreign travelers about the ancient Russian stringed instruments of the XVII century in comparison with the visual materials of this period. Notes by A. Olearius and S. Collins are the first experiments describing the whistle, as well as its and folk violin sketches made from life. The methodological basis of the work is an integrated approach to the study of the problems of the Old Russian instrumental culture, including comparative historical, structural and typological methods and terminological analysis. As the result of the study, we identified two types of bow instruments wide spread in the musical culture of Russia of the XVII century, the pear-shaped whistle and the folk violin. In the original texts of Western European travelers, they were called similarly to the names of Western European bow instruments (“Geige”, “Bierfidler”, “Fiddle”). The shape of the pear-shaped horn and the folk violin, as well as the manner of their holding were recreated. The vertical playing position, regardless of the size of an instrument, is fundamental for Old Russian bow performance. The ensemble nature of music playing on bow instruments and a close connection with the art of buffoons have been revealed. When the tradition of buffoon art performance died away, the play on the whistle and the folk violin did not disappear but was transformed and found application in the tsar court life and in the folk performance.
Опыт осмысления «своего — чужого» в дискуссиях о пении в Китае ХХ столетия
Authors: Люй Ц. 
Published: December 2024

В Китае ХХ столетия вокальное искусство рождает бурные дискуссии как в кругах профессионалов, так и во всенародных обсуждениях. Поводом стал процесс вестернизации, на волне которого огромное количество китайских вокалистов запели «по-европейски». Новая манера пения, первоначально воспринятая как радикальное вторжение в привычную звуковую и интонационную сферу, вызывает самые бурные реакции общественности. На пересечении 30-х — 40-х годов XX века возникают концепции «спасения» и «прогресса», распространившиеся в среде сторонников охранительной тенденции, с одной стороны, и «западного академизма», с другой. В статье дан анализ дискуссий сквозь призму сходства с восприятием чужого языка, когда «на слух» оценивается и сравнивается только звуковая оболочка, но не эстетические смыслы. Сегодня китайская методика освоения западной академической манеры пения интересна не только как особый опыт национальной школы, но и как прецедент освоения «чужой» культуры, как выход за границы собственных музыкально-языковых привычек.
In China of the 20th century, the vocal art gives rise to stormy discussions both in professional circles and in popular discussions. The reason was the process of westernization, on the back of which a huge number of Chinese vocalists began to sing “in European style”. The new manner of singing, initially perceived as a radical invasion of the usual sound and intonation sphere, causes the most violent reaction of the public. At the intersection of the 30s — 40s of the 20th century, the concepts of “salvation” and “progress” emerged, spread among supporters of the protective trend, on the one hand, and “Western academicism” on the other. The article provides an analysis of the discussions through the prism of similarity with comprehension of a foreign language, when only the sound envelope is evaluated and compared “by ear”, but not the aesthetic meanings. Today, the Chinese method of mastering the Western academic manner of singing is interesting not only as a special experience of the national school, but also as a precedent developing a “foreign” culture, as going beyond the boundaries of its own musical and language habits.
Традиции записи музыки в Китае и их значение для современной музыкальной практики
Authors: Цзи Ш. 
Published: December 2024

Сегодня в Китае активно используются два способа записи нот — пятилинейная тактовая нотация и цифровая система, пришедшие в Китай из Европы. Какова история заимствования этих двух способов записи музыки в китайскую музыкальную практику? Какая роль отводится нотациям в настоящее время? Эти вопросы актуальны для Китая, прошедшего в ХХ столетии период всестороннего «погружения» в опыт «чужого» музыкального языка. Сегодня музыкальная практика Китая, от школ до филармоний, активно использует оба вида нотописи. Исторические обстоятельства внедрения каждого вида нотации, их роль сегодня составляют предмет дискурса настоящей статьи.
Today in China two methods of music recording are actively used — five-line bar notation and digital system which came to China from Europe. What is the history of borrowing these two ways of recording music in Chinese music practice? What is the role of notations at present? These issues are relevant for China which underwent a period of comprehensive “immersion” in the experience of “foreign” musical language in the twentieth century. Today the musical practice of China, from schools to the Philharmonic societies, actively uses both types of notography. The historical circumstances of the introduction of each type of notation, their role today are the subject discourse of this article.