bluuebunny/crossref_metadata_2025 huggingface dataset:
Некоторые размышления после дискуссии о национализме в Узбекистане
Authors: Абашин Сергей
Published: October 2015

SUMMARY:
Sergei Abashin suggests two reasons for the relative isolation of indigenous Central Asian scholarship. The first is the officially supported Soviet theory of etnos , which proved to be a useful tool for describing independent nationhood in ways different from the Marxist orthodoxy. At the same time, Abashin suggests that the often arrogant critique of the Soviet legacy by Western scholars contributes to the relative isolationism of Central Asian scholarship. In Abashin’s view, “constructivist” approaches to the history of Central Asian nations should go beyond conspiracy theory and attempt to answer questions about the relative success of the massive reconfiguration of Central Asia’s social and political map that was Soviet nation-building. Moreover, these approaches tend to reproduce the nation-centered historical paradigm, while the task now is to include various ethnic, confessional, and social groups in a new non-ethnic and non-nation-centered history of Central Asia.
Putin’s Language
Authors: Gorham Michael S.
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья Майкла Горхэма посвящена феномену публичных выступлений и политическому языку действующего президента Российской Федерации Владимира Путина. Автор подчеркивает, что его интересует непосредственно речевая персона президента, формирующаяся его публичными выступлениями, а не феномен “путинианы”, т.е. не многочисленная визуальная и вербальная продукция, посвященная президенту. Горхэм анализирует как речи Путина, предназначенные для “внутреннего употребления”, так и обращенные к мировой аудитории, посвященные внутренне- и внешнеполитическим проблемам. Статья показывает, что публичная политическая речь Путина отли-чается эклектизмом и в значительной мере является сконструированным отражением ожиданий и проекций современного российского электората. Автор выделяет несколько основных стилей или речевых образов действующего президента (“технократ”, “деловой”, “силовик”, “мужик” и “патриот”), анализирует их риторическую, лексическую и политическую составляющие, показывает степени сопоставимости и противоречивости этих образов. В статье делается вывод о том, что секрет харизмы Путина кроется в искусном манипулировании и сочетании разных речевых образов, которые вызывают симпатию и ощущение сопричастности у самых различных политических, социальных и профессиональных групп населения России.
Переосмысление Империи После Распада Советского Союза
Authors: Бейссингер Марк
Published: October 2015

SUMMARY:
Mark Beissinger poses in his article the question of how does the collapse of the Soviet Union alter or confirm existing theories about empires. He argues that the most important element of the Soviet collapse for theories of empires was the very fact that the Soviet Union was labeled an empire in the first place. The author examines the ways in which contemporary empires differ from empires of the past and demonstrates that the boundaries between multinational states and multinational empires, between regional or global hegemons and informal empires are more fluid and contested than most theories of empire admit, that claims to nationhood and national self-assertion are central to the process by which contemporary states become empires, and that the structure of nonconsensual control that theories of empire have traditionally emphasized is not a given but rather emerges through an interaction between political practice and oppositional politics. Beissinger illustrates this thesis with the examples of the Soviet Union and post-Soviet Russia, drawing as well on a number of other cases.
In Search of Imperial Legacy: Historians’ Recollections and Historiographic Milestones
Authors: Brown L. Carl , Hagen Mark von , Barkey Karen
Published: October 2015

SUMMARY:
Публикация под названием “Наследие империй” включает в себя интервью с редакторами первых научных сборников, ставших заметными вехами на пути осмысления наследия континентальных империй (Karen Barkey and Mark von Hagen (Eds.). After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building: The Soviet Union and the Russian, Ottoman and Habsburg Empires. Boulder, CO, 1997; L. Carl Brown (Еd.). Imperial Legacy: The Ottoman Imprint on the Balkans. New York, 1996). Они отвечают на вопросы редакции AI : об истории создания этих сборников, о том, что послужило интеллектуальным толчком для формулирования темы “наследия империи”, об историографическом контексте публикации и рецепции сборников, наконец, о том, как изучение феномена “имперского наследия” развивалось после выхода данных сборников в свет.

Карл Браун, специалист по истории Османской империи, в своих ответах помещает сборник в историографический контекст изучения наследия Османской империи, особенно в связи с историей современной Турции и арабского национализма. Он подчеркивает тенденцию игнорирования интеллектуального и институционального наследия империи в постосманской историографии. Эссе Марка фон Хагена кратко анализирует становление концепции империи как объяснительной модели политического развития современных США и России и отмечает возможные отрицательные последствия некритического обращения с данной концепцией. В качестве примера Марк фон Хаген представляет эволюцию собственного исследовательского проекта (становление и падение независимой Украины во время Первой мировой войны) от тезиса об обреченности многонациональных авторитарных режимов к проблематизации отношений между империей, национализмом и демократией в свете исторического наследия континентального имперского опыта. Карен Барки (социолог и специалист по Османской империи) анализирует эпистемологические основания и теоретические последствия современной дискуссии об империи в политических науках. Барки выделяет два основных подхода: представление об империи как об особом типе политического субъекта и определение империи как культурного контекста, родственного глобализации. Показывая опасности некритического использования вышеупомянутых подходов, Барки настаивает на необходимости реконструкции сравнительноисторических типов империй и анализа наследия империи исходя из специфики их исторической типологии.
The Ukrainian Alphabet as a Political Question in The Russian Empire Before 1876
Authors: Remy Johannes
Published: October 2015

SUMMARY:
Предметом исследования в статье Йоханнеса Реми являются украинские алфавит и орфография как политическая проблема. Автор анализирует взгляды как активистов национального движения, так и представителей правительства. Начиная с 1820-х гг. многие украинские интеллектуалы воспринимали вопрос об украинской графике как политический, ибо он затрагивал взаимоотношения между украинским и русским языками, а также между самими их носителями. Если М. Максимович открыто стремился сохранить близость украинской орфографии русской, то П. Кулиш пытался как можно четче отделить первую от второй. Предложенная Кулишом орфография (“кулишовка”) не сразу была принята деятелями украинского движения: к примеру, К. Шейковский выступил с собственной системой, М. Гатцук высказывался за использование церковнославянской азбуки, а М. Драгоманов желал сблизить украинское правописание с русским. Т. Падурра даже сумел легально издать двуязычную книгу – на польском и украинском, напечатанную латиницей.

Реми рассматривает и трактовку этой проблемы представителями правительственных кругов, которые видели в латинском алфавите потенциальную угрозу ополячивания. Употребление в украинской письменности кириллического алфавита, отличного от русского, на первых порах почти не привлекало их внимания. В связи с предложением применить латиницу к русскому языку в 1853 г. был установлен запрет на русскоязычные публикации латинскими буквами. Отдельная же украинская кириллическая орфография была в конце концов запрещена печально известным Эмским указом 1876 г., который еще и возбранял публикацию на украинском языке любой литературы, кроме художественной.

Реми ограничивается анализом текстов, легально напечатанных в Российской империи.
Слова, люди и имперские контексты: Дискуссия продолжается
Authors: Долбилов Михаил , Сталюнас Дариус
Published: October 2015

SUMMARY:
Ricarda Vulpius, Mikhail Dolbilov, and Darius Staliūnas, contributors to the forum “Alphabets, Language, and National Identity in the Russian Empire” ( AI 2/2005), returned to one of the issues that emerged out of this forum – the problem of the relationship between the analytical concepts used by historians of Imperial Russia and non-Russian nationalisms, and the original political and cultural language of historical actors. Here, they explicate their understanding of such analytical constructs as the “Greater Russian nation,” and the meaning of such terms as “Maloross,” “narod,” “Ukrainophile,” or “Russophile,” in their specific historical contexts. AI sees this very interesting exchange as a beginning and as a good example of the larger discussion on “languages of self description”, and of their subjects, objects, and corresponding imperial and national contexts. The clarification of the key terms and concepts used by scholars and the objects of their study is the first and absolutely necessary stage of such a discussion.
Why do we call Chinggis Khan’s Polity “An Empire”?
Authors: Kradin Nikolay , Skrynnikova Tatyana
Published: October 2015

SUMMARY:
Приближающееся 800-летие Великого курулутая, положившего начало державе Чингисхана, многократно усилило общественный и научный интерес к этому историческому деятелю и созданному им великому государству. Однако при этом сам аналитический язык, используемый для описания этого исторического феномена, не подвергается анализу. Авторы статьи задают вопрос: насколько обосновано ставшее традиционным наименование державы Чингисхана “империей” – термином, сформировавшегося в ином историческом контексте и применявшегося в европейской политической традиции достаточно избирательно. Рассмотрев процесс формирования и функционирования Монгольского улуса с точки зрения экологии, демографии, экономики, политики, и антропологии, авторы соглашаются с тем, что в своем наиболее общем определении термин “империя” вполне применим к государству Чингисхана. Вместе с тем авторы показывают, что многие особенности этого государства, внешне напоминающие другие империи (внутренняя иерархия власти, режим управления покоренными территориями, экспансионизм и т.п.), имеют корни в специфическом укладе кочевого общества и в принципе отличаются от античного или модерного европейского империализма. Тем самым ставится под вопрос объясняющий потенциал категории “империи” как самоочевидной универсальной модели, не зависящей от конкретного историко-культурного контекста.
Российская история в телевизионной рекламе: Иметь или быть?
Authors: Кратасюк Екатерина
Published: October 2015

SUMMARY:
The article treats representations of history in Russian advertisements, primarily in the television ads directed at a society lacking a common historical memory and stereotypes. Therefore Russian advertising culture is explicitly ideological and far from the standards of political correctness. The image of the “glorious Russian past” is mostly confined to the eighteenth and nineteenth centuries and the notion of “empire.” Against this background the article interprets the search for the considerably less clear semantics of the word “Russian” in the ads. Another trend is represented by the attempts to rehabilitate the problematic Soviet period. The images referring to this period stand for stability, tradition, and genuine humanity and are opposed to the western values of individual success and rationality. The author establishes the basic dichotomy of Russian advertisement culture – between “the past as history” and “the past as memory” (which corresponds to “popular history” versus “collective memory”).
Казахские депутации в сценариях власти: От дипломатических миссий к имперским репрезентациям
Authors: Ремнев Анатолий , Сухих Олеся
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Anotolii Remnev and Olesia Sukhikh investigates the problem of communication between the Kazakh elite and the imperial state starting from the eighteenth and up to the early twentieth century. The cultural and political modes of the Russian state’s interaction with its subjects evolved from semi-medieval practices ( amanat ) to the Enlightenment project of civilizing “the barbarians” and demonstrating the diversity of the empire, and from the idea of integrating the Kazakh elite into the great and strong modernized state to the moment when [Russian] nationalizing overtones began to dominate. At this point, the Eurasianist imagination redefined “Asia” (and the Kazakhs as a part of the latter) as an integral part of Russia-Eurasia. To catch the complex dynamics of imperial communication with the Kazakhs, the authors analyze different ceremonies – coronation; amanat and its interpretations by those who kept and who sent “honorable hostages”; and the tradition of sending Kazakh delegations to the imperial capital, as well as the more modern version of this tradition (excursions organized for the Kazakhs by the imperial bureaucracy inspired by the Orientalist messianic ideal). The intention of these excursions was to get the Kazakh representatives acquainted with the empire; their carefully elaborated programs reveal the image and meaning of the empire that the imperial government wanted to convene to the Kazakh elite.

The authors consider the reconstructing of the Kazakh original “reading” of the empire as the most challenging problem of their research. The article carefully traces, whenever it is possible, different Kazakh interpretations of the “imperial messages” in their own terms and contexts.
Old Wounds and New Battles: The Pros and Cons of Comparative Histories of Stalinism and Nazism
Authors: Meurs Wim van
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье рассматриваются проблемы историографии истории сталинизма и национал-социализма на примере опыта создания компаративного нарратива на двух уровнях: струкртурно-теоретическом, основанном на анализе сходств и различий двух авторитарных режимов, и политико-историографическом, исходящем из представления о влиянии исторической памяти и политизации дискуссий о травматическом прошлом на написание истории сталинизма и нацизма (фашизма) в странах Западной и Восточной Европы. Вим ван Мёйрс рассматривает достоинства и недостатки такого “двухмерного” подхода на примере анализа новейшей работы (2004) под редакцией А. Руссо “Сталинизм и нацизм: сравнивая историю и память”.

По мнению Мёйрса, политико-историографический уровень представляет пока серьезные препятствия к осмыслению фашизма и коммунизма как исторических явлений, поскольку дебаты в восточноевропейских странах, чья история несет на себе отпечаток “двойного наследия” (и коммунизма, и фашизма), ведутся преимущественно в политизированной публичной плоскости, дистанцированной от академических исследований, носящих фрагментарный и интроспективный характер. Такой подход лишь подчеркивает уникальность восточноевропейских авторитарных режимов, уводя их из поля компаративного восприятия. В публичных дебатах концепт тоталитаризма используется восточноевропейскими интеллектуалами исключительно как способ дискредитации коммунизма, при этом отбрасывается представление об этнонационализме как звене между фашизмом и коммунизмом, а фашизм и коммунизм рассматриваются как проявления одинаково навязанного извне “зла”.

На другом, структурно-теоретическом уровне, по мнению Мёйрса, сравнительная перспектива более плодотворна и способна выйти за рамки традиционных дискуссий между приверженцами тоталитарной школы и ревизионистами. В частности, новый подход может отталкиваться не от “архетипа” тоталитаризма и эмпирики, а от динамики развития историографии и теорий.

В целом, проблема вписывания исторической памяти в исторический нарратив (их синхронизации), убежден Мёйрс, остается актуальной из-за постепенного угасания памяти. Решить ее без преодоления политической боязни обращения к историческому прошлому невозможно.
Возвращая антропологов в славистику
Authors: Вердери Кэтрин
Published: October 2015

SUMMARY:
Katherine Verdery, the first anthropologist to serve as the president of the American Association for the Advancement of Slavic Studies, in her presidential address given on November 5, 2005, at the 37 th AAASS National Convention, offered her vision of the place of anthropology in the study of east central Europe and the former USSR. She pointed out the constantly increasing involvement of anthropologists in area studies of the region. She connected this trend with the 1960s decolonization movements against European empires, which pushed anthropologists out of the Third World and into the Second. The wave of decolonization in the 1990s following the collapse of the Soviet empire intensified that trend. However, western socio-cultural anthropology has become an object of emulation for scholars in the former Soviet realm, because anthropology – she insists – is not tainted (as it was before) by any prior association with the colonial center or compromises with the Party. Because it had never been an arm of the ideological apparatus, it came to symbolize democracy and the search for objective truth. Therefore anthropologists are best positioned to speak about the post-Cold War transition. Verdery calls upon anthropologists to combine forces with political scientists, historians, and literary studies specialists of the region to create theories and interpretations so innovative that scholars in their respective home disciplines and specialists in other world areas could not ignore them. She predicts that a reinvigorated area-based interdisciplinarity will give shape to the reconfigured activity of creating knowledge in the twenty-first century.
“Brotherly Help” Representations or “Imperial” Legacy: Monuments to the Soviet Army in Bulgaria before and after 1989
Authors: Vukov Nikolai
Published: October 2015

SUMMARY:
Николай Вуков, антрополог из Болгарии, анализирует постсоветскую судьбу памятников, возведенных в Восточной Европе для увековечивания памяти о Второй мировой войне. В частности, он анализирует исторические и общественно-политические дискуссии на эту тему в Болгарии после 1989 года, где обсуждение памяти о Второй мировой войне было тесно связано с проблемой памятников, возведенных в память о Русско-Турецкой войне 1877–1878 гг. (поскольку в советской Болгарии события XIX века и Второй мировой войны объединялись в формуле “двойного освобождения”). В статье прослеживается как история коммеморации Второй мировой войны в контексте формирующегося коммунистического режима, так и история памятников Русско-Турецкой войне в ее связи с процессом легитимации болгарского национального государства. Отдельный сюжет в рамках статьи представляет анализ подрывных культурных и идеологических практик, направленных на памятники, созданные в советский период в Болгарии. В связи с этим Вуков констатирует нерешенность в Болгарии вопроса об исторической оценке событий Второй мировой войны. Автор показывает, что тесная связь между памятниками Русско-Турецкой и Второй мировой войнам спровоцировала в болгарском обществе переоценку “первого освобождения” как проявления имперской политики России, которая затем полностью раскрылась в политике Советского Союза по отношению к социалистическим странам Восточной Европы. В анализируемых в статье дискуссиях (в том числе на международном уровне – между Российской Федерацией и Болгарией) проявляется главная проблема исторической памяти об “ушедшем ХХ веке”: как растождествить память о Второй мировой войне и память о коммунистическом режиме в Болгарии и при этом не впасть в ревизионизм, реабилитирующий фашизм и пересматривающий итоги Второй мировой войны.
How Nineteenth-Century Russian Historians Interpreted the Period of Mongol Rule as a Largely Positive Experience in Nation-Building
Authors: Becker Seymour
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья Сеймура Беккера посвящена взглядам российских историков – авторов популярных учебников либо влиятельных обобщающих трудов, формировавших массовое историческое сознание XIX века, на монгольский период в истории России. Беккер рассматривает их интерпретацию монгольского “ига” как элемент создания национального нарратива. Он выделяет мотивы централизации территорий, диалога с Западом и Востоком, манипулирования монголами со стороны российских князей, что свидетельствовало об их “цивилизационном” превосходстве, темы устойчивости русских обычаев, “национальной” мобилизации против врага и проч.
Этнология как диалог?
Authors: Кашуба Вольфганг
Published: October 2015

SUMMARY:
Supporting the general idea of Katherine Verdery’s presidential address, the director of the Institute of European Ethnology at Humboldt University, Wolfgang Kaschuba, presents his thoughts on the new role of cultural anthropology in the region. He advocates cultural-anthropological consulting, because during the period of post-Soviet transition, neither political institutions, nor cultural memory nor a network of shared values were able to moderate social conflicts and coordinate social processes. The dialogical nature of anthropology makes it a valuable “cultural resource” for all those involved in the social-political transformation. At the same time, this situation presents a test for anthropology: will it be able to account for the other type of “modernity” characteristic of the region (different concepts of the individual, justice, different gender stratification, etc.)? New tasks should influence the method of anthropological field work. On the basis of his research experience in the region, Kaschuba questions the assumption of the political neutrality of anthropology: because of the history of the region, the focus of anthropologists on understanding is interpreted by the population as a controlling “policing” scrutiny ( “Polizeiblick” ). Kaschuba also warns against the linguistic Russo-centrism of cultural anthropology, which has to change its practices in the region and study “cultures” in their own languages. Finally, his major critical comments deal with Verdery’s interpretation of European ethnology and Soviet ethnography as the descendants of the same nationalizing ideological discourse. He describes contemporary European “ethnology” as being even more culture-oriented and self-reflective than American cultural anthropology.
Сталинизм и нация: Советский Союз как многонациональное государство, 1917–1953
Authors: Баберовски Йорг
Published: October 2015

SUMMARY:
The Bolsheviks dreamed of homogeneous orders. The cultural diversity of the Russian Empire, though, stood in stark contrast to their dreams of certainty. The Bolsheviks believed the Empire’s multi-ethnicity to be a threat to their revolutionary project – nevertheless, in the 1920s, they transformed the Soviet Union into a state of nations, that is, in which newly created nations were assigned to national territories. Why did the Bolsheviks, who sought to overcome diversity, create national distinctions? Because national orders were not only a means of simplifying and categorizing a world alien to them, but also because Stalin and his followers – members of ethnic minorities who came from the periphery of the Empire and had experienced inter-ethnic conflict – could not imagine people without national ties. Thus, the state-building process turned into an imperial project, remodeling the multiethnic Empire into a nation-state and ascribing everlasting qualities to ethnic groups and cultures. And while the Bolsheviks talked about overcoming distinctions, they were simultaneously and unremittingly reproducing them. It is this contradiction between the rhetoric of certainty and the incessant staging of differences that the Stalinist terror stems from. The ethnic deportations of the 1930s and 1940s and the “National Operations” during the Great Terror 1937/38 were the results of excessive nationalization – for when the subjects did not submit to collectivization and the Cultural Revolution, the Bolsheviks took it as national resistance. Stalin and followers, obsessed with ideas of foreign spies and saboteurs, came to believe that nations could pose a threat to the Soviet order, resulting in terror against ethnic collectives that were deemed unreliable. In the 1930s, one’s nationality became one’s fate, since every man could become a victim of terror if the ethnic collective to which he belonged was declared an enemy nation. Thus, the historical place of Stalinism was the Empire.
ЗАМЕТКИ ПО ПОВОДУ ОБРАЩЕНИЯ КЭТРИН ВЕРДЕРИ
Authors: Кром Михаил
Published: October 2015

SUMMARY:
In his comments on Katherine Verdery’s research agenda setting address, Mikhail Krom sympathizes with the call to refresh the analytical paradigms and instruments of the disciplines that are concerned with the study of the postcommunist region. He further poses the question of a possible interdisciplinary dialogue between the historical science and anthropology, the latter being the most innovative field with respect to challenging master-narratives and bringing in the cultural and human dimension into social knowledge. However, Krom observes that the reception of anthropological innovations has already been underway in the historical profession of the postcommunist field. He analyzes studies done in the framework of historical anthropology to explicate the ongoing interdisciplinary dialogue between anthropologists and historians. The author draws on his own research of the borderland interaction between Muscovy and the Grand Duchy of Lithuania in the fifteenth and sixteenth centuries to substantiate the thesis that the anthropological logic of understanding and reconstructing semantic patterns of behavior is most conducive to studies of imperial spaces and their borderlands. Krom concludes his reflections with the hypothesis that the future advancement of scholarship will be achieved through the relativization of disciplinary boundaries rather than projection of one disciplinary method on the range of social sciences and the humanities.
Friendly Fire. A Critical Review of the New Imperial History of the Post-Soviet Space from the View of Analytical Philosophy
Authors: Frings Andreas
Published: October 2015

SUMMARY:
Андреас Фрингс продолжает критическое обсуждение выдвинутой Ab Imperio программы изучения “языков самоописания” империи и нации. Фрингс высказывает мнение, что присущие этому методу недостатки и отказ от четкого определения понятия “империя” неизбежно ведут к новому эссенциализму, чего редакторы AI пытаются избежать. Рассуждая в традиции аналитической философии, автор предлагает альтернативный подход: экспликацию основных аналитических понятий и интеграцию этих понятий в настоящую теорию.
Нация, государство или империя: Подданство и гражданство в британской и габсбургской империях на рубеже xix и xx веков
Authors: Гаммерль Бенно
Published: October 2015

SUMMARY:
Benno Gammerl explores the overlapping and contradictory meanings of subjecthood and citizenship in this comparative study of how the British and the Hapsburg Empires dealt with their subjects residing outside of the imperial domains. Based on archival sources from Hapsburg and British consulates and central institutions, Gammerl’s study problematizes the notion of an “archaic” Central Europe and modern West. According to Gammerl’s research, in the British Empire, where traditionally belonging to the polity did not presuppose automatic entitlement to citizenship rights, subjecthood survived until the twentieth century in a new racial form. For “non-European” subjects of the British Empire the maintenance or acquisition of British subjecthood was made more difficult than for the “European” subjects. In the case of the Danube Monarchy, Gammerl sees two additional distinct patterns. In the Austrian case, the imperial authorities treated their subjects without regard to their ethnic background, and instead promoted the interests of the state as such, particularly in the military sphere. In the Hungarian case, the authorities started out with a similar attitude, but as Hungary turned into a nationalizing state its policies with respect to subjecthood tended to privilege the Magyars. Gammerl typologizes the three cases as “imperialist,” “statist,” and “ethno-nationalist.” By exploring these three cases, the author suggests expanding the field of citizenship studies by including cases of large and multiethnic imperial polities.
Patterns of Civil Society in a Modernizing Multiethnic City: A German Town in the Russian Empire Becomes Estonian
Authors: Woodworth Bradley D.
Published: October 2015

SUMMARY:
В своей статье Брэдли Вудворт исследует процесс национализации многонационального окраинного города Российской империи Таллинна (Reval, Ревель) в конце XIX – начале XX века как часть процесса территориализации (формирования образа “родной земли”) национального сообщества. В центре исследования – процессы развития гражданского городского общества, жизнь профессиональных и общественных ассоциаций, местное самоуправление. Все эти аспекты городской жизни, как замечает автор, были заслонены в историографии темами национальной и классовой борьбы. Автор обращает внимание на то, что в языке самоописания эстонского сообщества столица Эстляндии воспринималась как инонациональное пространство, а вертикально мобильные эстонские элементы, проникающие в городскую среду, описывались в немецких терминах социальной и культурной иерархии. Данное положение меняется во второй половине XIX века с развитием индустриализации и изменением демографического баланса города. Автор прослеживает развитие форм гражданской и политической жизни эстонского общества, диалектическое взаимодействие этих форм с доминантными формами немецко-балтийского общества и то, как эти формы создавали фундамент для модерного национального развития с опорой на национальную территорию и политическую независимость.
A Tale of Two Railroads: “Yellow Labor,” Agrarian Colonization, and the Making of Russianness at the Far Eastern Frontier, 1890s–1910s
Authors: Hsu Chia Yin
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье рассматриваются идеологии и практики двух больших проектов освоения Россией своих дальневосточных рубежей: строительство Китайской Восточной железной дороги (1896–1902) и строительство Амурской магистрали (1908). В первом случае проект осмысливался как историческое продвижение “Европы” (в лице модернизированной России) в “Азию” и формулировался в цивилизационных, геополитических и модернизационных категориях. Второй проект, задуманный после неудачной для России войны с Японией, носил выраженный колониальный характер и сопровождался риторикой “русификации” дальневосточного пограничья империи. Анализируя этот дискурс, а также практики строительства в Приамурье, которые должны были предотвратить миграцию “желтой рабочей силы” в Россию, автор приходит к выводу, что проект Амурской магистрали отражал поворот к эксклюзивному и расовому варианту политики на имперских границах. Этот поворот связан с распространением политического восприятия России как “нации”, в результате чего демографическая политика управления многонациональностью и расовый язык “опасности” стали языками российской модернизации.
“Дети природы”, Или Этнические Проекты Региональных Телестудий
Authors: Христофорова Ольга
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Olga Khristoforova discusses the post-Soviet self-descriptive anthropological documentaries produced by filmmakers from the indigenous population of the Russian North. The author asks how their cinematic language defers from that of the outsiders, to what extend this language can be called “ethnic,” and what kind of version of ethnic culture the “indigenous” anthropologic documentaries propose. This discussion is linked to a larger problem of identities’ transformation in the Russian North. The post-Soviet multiplication of the languages of identity in this region led to overlapping ethnic and regional dimensions of these identities. Since the Northern elites’ repertoire for ethnic self-representation was rather limited, the anthropological film became a tremendously popular language of ethnicity and nationalism. The article deciphers its semantics and social function.
Об “украинофильстве” Георгия вернадского, или вариация на тему национальных и государственных лояльностей
Authors: Гыйдел Эрнест
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Ernest Gyidel is conceived as the introduction to the commentated publication of the archival documents by George Vernadsky pertaining to his Ukrainian identity vis-à-vis Russian culture and the tradition of Russian imperial statehood.

Gyidel revisits the discussion between R. Vulpius, D. Stalunas, and M. Dolbilov ( Ab Imperio 1/2006) about the historical meaning of the term “rusofile,” and suggests possible genealogies of such terms as “rusofile,” “ukrainofile,” “maloross,” and “Ukrainian.” It is against this background that Gyidel introduces the concept of “Ukrainians of the Russian culture” as a very late imperial phenomenon, and presents George Vernadsky as representative of this category. A complicated dialectic of recognition of Ukrainian people-hood and Ukrainian language – yet under the Russian political and (high) cultural umbrella is explicated by Gyidel with the help of a few previously unpublished texts from Vernadsky’s collection in Columbia University’s (New York) Bakhmeteff Archive. There are two articles (“A Short Exposition of the Eurasian Point of View on Russian History” and “Prince Trubetskoi and the Ukrainian Question”), one lecture (“The Kievan and Kozak Period in Ukrainian History”) and two letters (to L. Myshuga and P. Ignat’ev). As a way to provide context for their discussion, Gyidel examines Vernadsky’s published works where different aspects of Ukrainian history are analyzed, including his contacts with Ukrainian emigration. He suggests that if approached within such a context, Vernadsky’s collection can be an invaluable source to study his complex political and cultural loyalties. The main question that he addresses is not Vernadsky’s understanding of “Ukrainianness.” Instead the question is: what meaning he and his fellow “Russian Ukrainians” invested in the category “Russian”? What kind of loyalty – cultural, political, imperial or their combination – did they attach to this subjective “Russianness”?
Ваисовский Божий Полк Староверов-Мусульман: Языки религиозного, Сословного, Политического и Национального Противостояния в Российской империи
Authors: Усманова Диляра
Published: October 2015

SUMMARY:
The archival section in this issue of Ab Imperio features the recently uncovered documents of the Vaisov God’s regiment of the Muslim old-believers , or Vaisov movement . This was a controversial religious sect (which evolved from a Sufi order) with social, ethnic and political dimensions to it. Chronologically its story encompasses the period from the early 1860s to the late 1920s, when the last participants of the movement were prosecuted. In the Introduction to the archival publication, the historian Dilyara Usmanova explains why the Vaisov movement is hard to interpret within one particular historical mode. Its religious status within the Volga Sufi community is still a debatable issue. Among various issues, its religious self-descriptive terms differ from the Russian terms of description (like sect ), which were used by the Russian officials and the adherents of the movement ( Vaisians ) in their Russian-language texts; the group invented its own original historical genealogy from the ancient Bulgar khanate, which tied them to the Volga region; government persecutions politicized their leadership; they experimented with social identities and proposed their own social categories; and finally, they simultaneously opposed Russification and the Tatars as an emerging national entity. The Vaisov movement is a case indicative of the inevitability of taking into account the semantics of the languages of self-description while studying a historically evolving groupness. Moreover, it is illustrative of the power of a religious mobilization to compete with national mobilization or even substitute for the latter.

The history of the movement and the complicated conjunctures of its religious, social and political appearances are reconstructed in the Introduction to provide a context for the documents from the Russian State Historical Archive (RGIA) and the National Archive of the Republic of Tatarstan (NART), covering the period from the 1880s to 1917. Six documents selected for this publication together show how religious community may act or be perceived as a form of proto-national, social and political groupness; and how the language of the Vaisians’ self-description changes depending on the context of the event, the actual language of the document (Russian or Tatar, original or translation, composed by an activist of the movement or by an interpreter) and its addressee.
Жизненное пространство Versus идентичность руського шляхтича XVII ст. (на примере Яна/Йоакима Ерлича)
Authors: Яковенко Наталья
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Natalya Yakovenko deciphers the complex of political, national, state, and social estate (corporate) identity of the seventeenth century gentry man Jan (Joachim) Erlich, the author of a diary that has attracted historians’ attention since the nineteenth century. Yakovenko gives her interpretation of the political and social loyalties of Jan Erlich whose case, in her view, contradicts the accepted views about “macro-identities” of Rzecz Pospolita . She examines Erlich’s sense of geography, his understanding of “rus’ka” identity, and his confessional and state loyalties, especially vis-à-vis contemporary meanings of “Ukraine.” Five levels of analysis produce five possible “situational” identities and loyalties: local; corporate; “Kievan”; “Ukrainian” (limited to the Kiev lands); and Russian Orthodox, which is representative of the Rzecz Pospolita’s szlachta . The later, in Yakovenko’s view, is the least elaborated identity, because Erlich’s macro-political consciousness is very limited. Erlich’s picture of the world does not provide grounds for constructing larger ideological loyalties and their corresponding entities (for example, historiography’s rather popular “Rus’kii people”). For Yakovenko this indicates multiplicity of early modern identities and political loyalties, as she allows for a more ideologically motivated feeling of groupness for more politically and publicly engaged noble men.
L’état c’est nous? Местное гражданство, имперское подданство и ревизия государственных учреждений в Казанской губернии (1819–1820 гг.)
Authors: Бикташева Алсу
Published: October 2015

SUMMARY:
Alsu Biktasheva turns to the greatly understudied topic of Senate inspections in Imperial Russia. Even though the exact statistics of inspections is unknown, the information related to the eighteenth century is particularly fragmentary. Between 1800 and 1915, some 120–125 inspections took place. Biktasheva distinguishes several stages in the history of Senate inspections, differentiated by the quantity of inspections and their function. Before Paul I introduced special legislation regulating the procedure and frequency of Senate inspections, it was an ad hoc instrument of administrative intervention into local affairs and collecting information. It was Alexander I who made Senate inspections a principal tool of his regime: fifty-two of those 120–125 known inspections took place during his twenty-five years in power (the next quarter of the century under Nicholas I witnessed only thrity-eight inspections, and just thirty to thirty-five inspections were staged over the next seventy-five years). Under Nicholas and his successors, Senate inspectors were sent out to investigate the causes of a various dramatic events: social disorder, a draught, a famine. Alexander I attempted to use inspections as a mechanism for establishing a rapport with society, a tribunal settling complaints of the population against the local administration, and as a mechanism for gathering “objective” on-site information from situations. In the absence of a modern state apparatus, rationalized legislation, and trained bureaucracy, inspections were seen by the Emperor as the most efficient way to impose justice and protect state interests. In his personification of politics, Alexander trusted people rather than institutes, and explained the corruption and inefficiency of administration by the personality of certain officials. Moreover, by authorizing inspecting Senators to use local gentry as investigators, Alexander de facto enfranchised them as citizens who had more authority than any government administrator.
“Two or Twenty Million?”: The Languages of Official Statistics and Religious Dissent in Imperial Russia
Authors: Paert Irina
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье анализируются варианты статистической репрезентации религиозного раскола в Российской империи (начиная с XVIII в.), исходившие как от церковных и государственных властей, так и от интеллигенции и самих раскольников. Возникший в эпоху Просвещения официальный язык описания религиозного диссиденства конструировал границы между регулярными и нерегулярными религиозными практиками и определял религиозную “норму”. Тем не менее, статистическое описание раскола было далеко от этой практики рационализации религиозных различий. Государство постоянно колебалось между желанием “сделать видимым” и сегрегировать – и желанием “скрыть” и ассимилировать. В статье осмысливаются расхождения в языках описания между различными агентами статистического изучения раскола. Провал государственных имперских практик “зафиксировать” раскол и ввести религиозное однообразие подтверждает точку зрения, согласно которой религия не стала интеграционной силой для господствующей национальности в Российской империи.
The “Transnistrian People”: Citizenship and Imaginings of “the State” in an Unrecognized Country
Authors: Chamberlain-Creangã Rebecca
Published: October 2015

SUMMARY:
Автор статьи о приднестровской политической гражданственности, Ребекка Чемберлен-Креанга, исходит из того, что наиболее остро вопрос о государственности и гражданстве стоит в государствах, чье существование не признается международным сообществом. Она анализирует процесс, в ходе которого население самопровозглашенной “Приднепровской Молдавской республики” развило в себе коллективное чувство принадлежности к непризнанному государству и выработало критерии гражданского отличия от населения республики Молдова. Антропологический подход к проблеме гражданства (основанный на полевых исследованиях в северном Приднестровье) позволил автору обнаружить напряжение между государством как материальным фактором и государством как идеологическим конструктом. В статье показано, как характерное для этого региона понимание гражданственности формирует комбинация этнической, городской/сельской и трудовой/ профессиональной идентичностей. Именно эта комбинация определяет государственную лояльность жителей Приднестровья.
Глава церкви, подданный Императора: Армянский Католикос на Перекрестке Внутренней и Внешней Политики Империи, 1828–1914
Authors: Верт Пол
Published: October 2015

SUMMARY:
Paul Werth’s article explores the international dimension of Russia’s confessional affairs by focusing on the spiritual head of the Armenian church, the Catholicos. The annexation of eastern Armenia in 1828 placed the seat of this patriarch, the monastery of Echmiadzin, within Russia’s borders and rendered the Catholicos himself a subject of the Russian Emperor. The imperial government thus acquired an unprecedented opportunity to influence Armenian communities in Persia and Turkey, since the Catholicos claimed spiritual authority over all adherents of the Armenian Apostolic confession wherever they resided.

Werth demonstrates, however, that defining precisely the rights and status of the Catholicos proved exceedingly complex. For the Catholicos both to command allegiance abroad and to fulfill imperial administrative requirements at home, his power and authority needed simultaneously to be augmented and restricted. In practice, the promotion of the Catholicos’ prestige among foreign Armenians compelled the imperial government to make substantial compromises with respect to the administration of religious affairs within the Russian empire itself. By accentuating the transimperial implications of the catholicosate and above all by emphasizing the Ottoman factor in Russia’s administration of the Armenian confession, Werth emphasizes that practices of imperial governance in Russia need to be placed in an international context, and that the conduct of foreign policy needs to be connected to processes occurring within Russia’s borders.
“Свои” и “Чужие” Ученики: Представления Петербургских Учителей Об Этнических Различиях и Границах Русскости
Authors: Панова Екатерина
Published: October 2015

SUMMARY:
The article is an example of a still rare study of the politics of ethnicity in the contemporary Russian school. It focuses on the stereotypical thinking of St. Petersburg teachers confronting such phenomena as new ethnic differentiation of the student body, ethnic migrations, and the collapse of the Soviet nationality policy. In this new sociopolitical and professional situation, ethnic stereotyping becomes an instrument of self-orientation for the teachers. Being an important institute of population homogenization and reproduction of the dominant discourses, the school acts as a model of power-relations in contemporary Russian society. The author’s goal is to deconstruct the semantics of the teachers’ language of otherness; their understanding of the Russianness and foreigness; the status of the Russian language, religion, “culture”, history, family patterns in these constructions; etc. The analysis is based on problem-oriented interviews conducted in 2002–2004 in fifteen public schools in St. Petersburg. The author concludes that contrary to the actual low social and economic prestige of their profession, public schools teachers participate in the (re)production of the dominant discourse defining the limits of culture and non-culture, political participation and non-participation. This discourse is not self-reflective and well-defined; it refers to the old Soviet values hierarchy based on a high status of “culture” in society. At the same time, this discourse reflects current phobias produced by the crisis of the “national idea,” the failure to deal with labor migration, the economic competition that it produces, and so on. Petersburg teachers are troubled by the academic success of their non-Russian students that opens their path for successful social mobility. Through national stereotyping these non-Russian students are marked as a lower social group that cannot pretend to share cultural capital with Russians. At the same time, the teachers lack real instruments of power because their own social capital was dramatically devaluated during the 1990s.