REPRESENTATIONS OF THE STEPPE IN ENGLISH TRANSLATIONS OF ANTON CHEKHOV’S “THE STEPPE”
Authors: Олицкая Дарья Александровна , Черткова Виктория Викторовна 
Published: December 2022

Введение. Рассматривается англоязычная переводческая рецепция повести А. П. Чехова «Степь» (1888), которая стала первым крупным произведением, ознаменовавшим переход к зрелому периоду творчества писателя. Определяющим пространственным ориентиром в повести и творчестве Чехова в целом выступает степь. В контексте изучения переводов повести на английский язык особое значение приобретает вопрос о диалектическом единстве национальной и универсальной проблематики в чеховском образе степи. Цель – изучение множественных репрезентаций образа степи в англоязычных переводах повести «Степь» в его двух взаимосвязанных измерениях: как национально-маркированного географического пространства и как «ландшафта настроения». Материал и методы. Материалом исследования послужили переводы «Степи» на английский язык, выполненные Э. Л. Кэй (1915), К. Гарнет (1919), Р. Хингли (1980), А. Миллером (1989), Р. Уилксом (2001), Р. Пивером и Л. Волохонской (2004) и отражающие различные этапы восприятия повести. В основе методологии настоящего исследования – сравнительно-сопоставительный метод изучения оригинала и переводов, объектом сопоставления выступают устойчивые формально-содержательные компоненты (мотивы), формирующие образ степи («простор», «даль», «тоска», «одиночество»). Результаты и обсуждение. Основная пространственная характеристика степи – ее бесконечная протяженность – выражена в повести мотивами простора и дали. Данные понятия отражают особенности восприятия пространства носителями русского языка. Нерасторжимая связь пространства с национальной ментальностью наиболее ярко проявляется в слове «простор». Мотив простора является центральным в авторской трактовке образа степи Чеховым. Простор степи лишает человека ориентиров, делает пространство несоразмерным его устремлениям. Анализ мотива «простор» в переводах повести позволяет говорить о двух тенденциях: с одной стороны, переводчиками выделяются универсальные составляющие пространственной семантики (эквиваленты «space», «room»), с другой – предпринимаются попытки передать специфические свойства русского простора (эквиваленты «spaciousness», «wide (vaste) expanse», «vastness»). При передаче мотива дали основным эквивалентом выступает существительное «distance». При этом отмечаются его отличия от значения исходной единицы «даль»: соотнесенность в большей степени с длиной, чем с широтой пространства, присутствие вектора движения. Наиболее очевидными трансформациями оригинала при передаче мотива дали можно считать использование переводчиками лексических единиц с семантикой границы («end», «horizon», «limits»). Образ степи в чеховской повести построен на тесной связи изображения степных пейзажей с душевным состоянием героев. Пространство степи выступает проекцией их внутреннего мира. Непреодолимость степи, нескончаемое однообразие и монотонность ее пейзажей вызывают всеохватное чувство тоски и одиночества, которые становятся ключевыми мотивами, формирующими образ степи как «ландшафта настроения». «Тоска» относится к ключевым словам русской культуры. Национально-культурная специфика, в частности связь тоски с русскими пространствами, определяет обнаруженные в переводах трансформации мотива тоски. Он представлен широким рядом эквивалентов, формирующих для восприятия англоязычного читателя новое поле смыслов. На первый план в нем выходит общее значение горя или страдания («grieve»/«grief», «misery»/«miserable»/«miserably», «anguish» и др.), реже – желания чего-либо («longing», «yearning»/«yearn»), т. е. в переводах актуализируются прежде всего культурно-универсальные эмоциональные ассоциации. Индивидуальное воплощение данный мотив приобрел в переводе Хингли, где эксплицируется связь тоски со смертью («agonized», «lamenting», «dying»). Сходные трансформации обнаруживаются при передаче мотива одиночества. Наиболее часто переводчики выбирают эквиваленты, соответствующие оригиналу своей эмоциональной окрашенностью («lonely»/«loneliness», «solitary»/«solitariness», «solitude»). Заключение. Образ степи заключает в себе неразрывную связь русской национальной и чеховской индивидуально-авторской картин мира. Включенность формирующих образ степи мотивов в глубокий национально-культурный контекст ограничивает их переводимость на язык иной ментальности, что подтверждается множественностью и разнообразием предлагаемых переводчиками эквивалентов. С их помощью переводчики адаптируют образ степи, как правило выводя на передний план в рассмотренных мотивах универсальные смыслы и редуцируя национально-специфические, а вместе с тем и авторские, расставляют индивидуальные акценты в своих интерпретациях. В то же время вследствие такой, очевидно, неизбежной культурной адаптации в рассмотренных переводах не сохраняется «резонансный» принцип построения текста повести, реализованный Чеховым в системе авторских повторов.

Introduction. The article analyses English translations of Anton Chekhov’s The Steppe (1888), the first major work of the writer’s mature period. The central spatial landmark in the story is the steppe, whose image is of great importance for translation studies in terms of the dialectics between the national and the universal. Aim. The author aims at studying the multiple representations of the steppe in English translations in two interrelated aspects: as a nationally marked geographical space and as a “mood landscape.” Material and methods. Six English translations of The Steppe at the various stages of reception: by Adeline Kaye (1915), Constance Garnett (1919), Ronald Hingley (1980), Alex Miller (1989), Ronald Wilkes (2001), Richard Pevear and Larissa Volokhonsky (2004). The author employs a comparative approach for analysing the recurring meaningful elements (motifs) embedded in the image of the steppe (“prostor”, “dal’”, “toska”, “odinochestvo”). Results and discussion. The main spatial feature of the steppe is its infinity expressed through the motifs of “prostor” and “dal’”, which are peculiar for the perception of the steppe by native Russian speakers. The motif of “prostor” is central for Chekov’s interpretation of the steppe. “Prostor” is something that deprives people of reference points and becomes disproportionate to human aspirations. This concept most clearly manifests an indissoluble connection of the steppe infinity with the national mentality. The analysis of its English translations shows two simultaneous tendencies: while in some cases the translators specify universal components of spatial semantics (“space”, “room”), in others they seek to convey the specific properties of the Russian “prostor” through such equivalents as “spaciousness”, “wide (vast) expanse”, and “vastness.” The Russian “dal’” is mainly translated into English as “distance”. However, there is an obvious difference between “distance” and the original “dal’”: the former is more about length and directed motion, while the latter correlates with the latitude of space. The most frequent translation equivalents of “dal’” are the lexemes with the semantics of boundary (“end”, “horizon”, “limits”). The image of the steppe in Chekhov’s story demonstrates a close connection of the landscape with the characters’ state of mind. The steppe acts as a projection of people’s inner world, with its infinite vastness and endless monotony evoking all-encompassing melancholy and loneliness. These feelings become the key motifs in the image of the steppe as a “mood landscape.” Nationally and culturally determined, the motif of “toska” does not have a universal translation, producing a broad range of equivalents that shape new semantic fields for English-speaking readership. The most foregrounded concepts of grief and suffering (“to grieve”/“grief”, “misery”/“miserable”/“miserably”, “anguish” etc.) are followed by those of longing for something (“longing”, “yearning”/“yearn”), i.e. the translations primarily promote universal emotional associations. In Hingley’s translation, however, the original motif acquires a unique rendition, since the translator explicitly links melancholy with death. Similar transformations can be found in translation of the motif of loneliness. The translators mainly choose equivalents to match the emotional colouring of the original (“lonely”/“loneliness”, “solitary”/“solitariness”, “solitude”). Conclusion. Chekhov’s image of the steppe demonstrates an inextricable link between the Russian national and the writer’s pictures of the world. Since the motifs constructing the image of the steppe are deeply embedded in the national culture, their translatability into other language mentalities is limited. Various equivalents are used to adapt the image of the steppe for other cultural contexts. As a rule, the translators foreground the universal component and reduce the national specificity, adding individual accents in their renditions. At the same time, due to such an obviously inevitable cultural adaptation, the “resonance” principle of constructing the text of the story, implemented by Chekhov through the system of repetitions, was not preserved in the considered translations.