bluuebunny/crossref_metadata_2025 huggingface dataset:
Память Judenrein и Недовольство Ею
Authors: Герасимов Илья
Published: October 2015

SUMMARY:
This is a Russian version of the text originally published in Ukrainian in the Kiev journal Ukraina Moderna . Gerasimov summarizes the rhetorical strategies of Bartov’s opponents (in their critique of his book Erased ) and shows their unintentional outcome: the construction of a profoundly colonial image of Ukraine as requiring special standards for the assessment of its past and present. In this logic, Bartov’s approach is anticolonial in that it considers Ukraine fully accountable for its traumatic past, just as any other European country. Gerasimov shares his “insider” knowledge of Bartov’s next book – a “thick description” of the Jewish elimination in Buchach, Bartov’s family town, based on hundreds of interviews and providing “hard” evidence lacking in Erased (for which it was criticized). Gerasimov predicts that this future book can play the role of Ukrainian analogue to the Neighbors by Jan Gross if Ukrainian intellectuals persist in denying and refusing to discuss specific contexts and features of the Galician version of Ukrainian nationalism and the implications of the present-day politics of memory in the region.
Готова Ли Украина к Взрослению?
Authors: Портнов Андрей
Published: October 2015

SUMMARY:
Andryi Portnov claims that the Ukrainian intellectual context does not favor the national discussion of Bartov’s Erased that would resemble the Polish discussion of Neighbors (by Jan Gross) or the German discussion of Hitler’s Willing Executioners (by Daniel Goldhagen). In Ukraine, there is no tradition of writing and talking about the Holocaust, and the discursive field of World War II history is dominated by the old Soviet and new heroic national narratives, or – most interestingly – by their synthesis. Most studies of Jewish extermination on the territory of present-day Ukraine are written in English or in German and remain inaccessible to the Ukrainian-language audience. Erased , in Portnov’s view, shows the limitations of direct “translation” into the Ukrainian social reality of the standard Western tropes of Holocaust writing. Portnov contrasts the categorical nature of Bartov’s conclusions to the limited geographical and historical scale of his analysis (not to mention his poor use of Ukrainian-language sources). Still, Portnov believes that a willingness to accept Bartov’s conclusions can push Ukraine beyond the colonial-postcolonial deadlock.
Imperial Russian History Then and Now
Authors: Naimark Norman M.
Published: October 2015

SUMMARY:
Норман Наймарк посвятил свое выступление в заочном форуме Ab Imperio воспоминаниям о том, как развивалась история имперской России в советский период, и размышлениям о новой актуальности этого периода российской истории в постсоветское время. Наймарк указывает, что в годы Холодной войны только исследования периода до 1917 года открывали американским ученым доступ в советские архивы. Таким образом, стремление работать с архивными источниками стимулировало обращение западных исследователей к имперскому периоду. Оценивая нынешнее состояние русистики, Наймарк не разделяет опасения, что история Российской империи стремительно маргинализируется по сравнению с историей СССР и историей ХХ века в целом. Автор выделяет ряд тем, наиболее принципиальных для исторической контекстуализации советской истории и актуальных в свете современных политических тенденций: 1) вопрос о преемственности и разрывах исторического развития России до и после 1917 года; 2) история интеллигенции в связи с терроризмом; 3) русская культура Серебряного века как мировой феномен; 4) история Российской империи как многонационального государства; 5) роль религии в Российской империи; 6) историческое прошлое как резервуар исторической памяти, использующейся в современной политике идентичности в Российской Федерации; 7) проблема исторической “отсталости”.
Русские евреи в нацистской Германии (1933–1941)
Authors: Будницкий Олег
Published: October 2015

SUMMARY:
Usually, students of the Russian Jewish emigration to Germany assume as the natural chronological limit for their inquiry the year 1933, which marked the establishment of the Nazi regime. The article by Oleg Budnitskii is a rare attempt to go beyond this limit in the history of Russian Jews in Germany. He reconsiders the view according to which the events of 1933 inaugurated a mass and speedy emigration of Russian Jews to other European countries. Budnitskii shows that Jewish public life in Germany continued until the early 1940s. These years are the focus of his analysis. He treats in detail the response of the Russian emigrants to the Nazi rise to power. This political change split the Russian emigre community along both political and “racial” lines. He considers the reasons that kept many Russian Jews in Germany throughout the 1930s. Finally, the article tells the story of the philanthropic activities of Jewish organizations (first of all, the Union of Russian Jews in Germany). The latter discussion is based on a thorough investigation of the unpublished exchanges of Alexei Alexandrovich Goldenweiser, a distinguished representative of Russian-Jewish Berlin and legal adviser to the Union of Russian Jews in Germany, with his many correspondents.
A Communal Model of Citizenship in Stalinist Politics: Agitators and Voters in Postwar Electoral Campaigns (Kyiv, 1946–53)
Authors: Yekelchyk Serhy
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья Сергея Екельчика посвящена выборам в Верховный Совет и местные органы власти в послевоенном Киеве, точнее, роли агитаторов во время предвыборной кампании. В статье реконструируется деятельность агитаторов: их назначение, встречи с рядовыми гражданами, пропаганда и сбор жалоб и пожеланий для передачи официальным инстанциям. Как выясняет автор, политическое руководство очень серьезно относилось к предвыборной кампании и вовсе не воспринимало ее как пустой спектакль (как полагали сторонники теории тоталитаризма). С другой стороны, участвовавшие в предвыборной агитации люди (каждый пятнадцатый избиратель становился агитатором) вовсе не обязаны были демонстрировать особую идеологическую сознательность – их работа заключалась в транслировании официозной пропа-ганды. Екельчик предлагает рассматривать деятельность агитаторов как важнейшую социальную практику реализации “коммунальной модели гражданства.” Эта модель отличается от традиционных представлений о гражданстве как формальном статусе определенной категории населения и предполагает, что в сталинском СССР граждане должны были регулярно подтверждать свой статус через ритуалы политического участия (в том числе, в ходе предвыборных кампаний). Выступавшие от лица государства обычные люди, временно назначаемые агитаторами, служили важным передаточным звеном между государственной машиной и пространством частной жизни. Они придавали сталинскому режиму “человеческое лицо” в глазах населения, собирали информацию о настроениях граждан, а также по мере сил пытались решать бытовые проблемы избирателей.
“As One Russian to Another”: Prince Petr Ivanovich Bagration’s Assimilation of Russian Ways
Authors: Pollock Sean
Published: October 2015

SUMMARY:
Князь Петр Иванович Багратион (1765–1812) известен в историографии как уважаемый генерал и аристократ, внесший вклад в строительство империи. Статья Шона Поллока посвящена менее разработанному, но не менее увлекательному аспекту жизни генерала Багратиона: его ассимиляции в “русскость”. Автор задается вопросом о том, как и почему этот отпрыск грузинского княжеского рода Багратидов, говоривший по-русски с заметным акцентом и имевший, с точки зрения современников, типичную грузинскую внешность, идентифицировал себя как “чистого русского”. Поллок показывает, как служба в имперской армии способствовала формированию у Багратиона “русского” самосознания, основанного на конфессиональных и этнолингвистических критериях, а также чувстве принадлежности к определенному народу. В отличие от интерпретаций, которые подчеркивают влияние западных идеологий и европеизации в целом на возникновение русского национализма среди имперской элиты, Поллок подчеркивает роль социализации в имперской армии, которая была важнейшим инструментом империостроительства.

В статье показано, как “русскость” Багратиона формируется в ходе войны 1812 года и в ситуации противостояния с генералом Барклаем де Толли (лютеранином и немцем по происхождению, языку и культуре). Несмотря на то, что Багратион использовал термин “русский” ситуационно и инструментально, Поллок усматривает в его толковании предтечу “официального национализма” эпохи Николая I и более поздних версий этнокультурного национализма.
A “Panorama of Time”: The Chronotopics of Programma “Vremia”
Authors: Evans Christine
Published: October 2015

SUMMARY:
Вечерняя новостная программа советского центрального телевидения “Время” была создана в 1968 г. Перед ее создателями стояла характерная для холодной войны задача участия в соревновании политических систем и контрпропаганде. Проблема заключалась в том, что советское телевидение для внутреннего вещания воспринималось самими работниками телевидения как статичное и скучное по сравнению с западными образцами. Новая телевизионная программа должна была предложить современное, “динамическое” отображение советской жизни, которое по ритму и географическому охвату вещания могло бы конкурировать с иностранными “вражескими голосами”. Автор анализирует историю программы “Время” как реализацию описанного выше проекта, локализуя его в специфическом хронотопе. Статья также помещает программу “Время” в идеологический контекст эпохи и показывает противоречия в идеологических установках советского руководства и работников центрального телевидения, которые проявлялись по мере поиска и уточнения эстетической формы для советских новостей. Анализ внутренней дискуссии и разнообразных проектов развития программы “Время” приводит автора к выводу о том, что культурное производство смыслов в позднесоциалистическом обществе не было полностью предопределено идеологическими установками политического режима и что практические проблемы телевидения как нового средства массовой информации часто порождались идеологическим фоном холодной войны.
The “Armeno-Tatar War” In the South Caucasus, 1905–1906: Multiple Causes, Interpreted Meanings
Authors: Sargent Leslie
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье рассматриваются предпосылки и ход столкновения двух групп населения Баку, которое стало известно как “армяно-татарская резня”, или как конфликт между бакинскими армянами и азербайджанцами (1905–1906 гг.). Автор не просто проблематизирует указанные идентичности, но и пересматривает представления, согласно которым события явились результатом длительной предыстории национальной и культурной вражды и не представляли собой ничего исключительного, особенно в контексте Первой русской революции. Внимательный анализ многочисленных свидетельств этой вспышки городского насилия позволяет увидеть, с одной стороны, как в его ходе формировались границы противостояния, а с другой стороны – динамичность и неоднозначность этих границ. Как показывает автор, представители обеих сторон пытались остановить убийства словами и делами. Привлекая официальные отчеты о столкновениях, местные газеты и архивные документы, автор реконструирует сложное переплетение политических целей и отсутствие иного языка для выражения этих сложностей, помимо языка национальности. В статье предлагается альтернативная интерпретация причин армяно-татарской резни и характерной для нее антропологии насилия.
Всероссийская Перепись Населения 2010 года: Заметки и Первые Впечатления
Authors: Радвани Жан
Published: October 2015

SUMMARY:
These introductory thoughts by Jean Radvanyi were addressed to participants in the workshop held by the Russian–French Center in Moscow on November 9, 2010, and dedicated to the most recent Russian population census (October 2010). Radvanyi stresses the importance of individual observations and research projects conducted by French and Russian anthropologists and sociologists: unlike in 2002 (the previous census), in 2010 Russian official institutions did not support the initiative of the international network of experts to monitor the whole process of preparing and carrying out the census. The author points to the effect of economic crisis on defining the dates and goals of the census, highlights the organizational problems that accompanied it, and draws attention to regional versus federal “policies” of the census.
Russia from a Pan-Asianist View: Saburō Shimano and His Activities
Authors: Hama Yukiko
Published: October 2015

SUMMARY:
В этой статье Юкико Хама рассматривает жизнь и деятельность японского специалиста по России, Сабуро Шимано (1893–1982), который работал в наиболее крупном и влиятельном “think tank” довоенной Японии и известен как составитель первого полноценного русско-японского словаря. Шимано являлся активным сторонником паназиатизма и поддерживал тесные связи с правым политическим крылом на протяжении 1920–1940-х годов. Он был свидетелем февральской революции в Петрограде и гражданской войны в Сибири и усматривал немало общего между российской действительностью и современным ему положением Японии. Шимано пытался использовать идеи русских эмигрантов во внутренней политике Японии. Автор показывает, как этот приверженец японского паназиатизма воспринимал и интерпретировал опыт двух империй.
Odessa: Pogroms in a Cosmopolitan City
Authors: Humphrey Caroline
Published: October 2015

SUMMARY:
В настоящей статье Кэролайн Хамфри ставит следующий вопрос: как объяснить случаи острой межэтнической конфронтации в сообществах, для которых в целом характерны отношения добрососедского сосуществования и кооперации? Как объяснить еврейские погромы в дореволюционной Одессе, знаменитой своим космополитизмом? Нет оснований полагать, что эти погромы провоцировались извне. Также нельзя полностью списывать проявления насилия на влияние крупных политических событий.

Оперируя понятием “космополитизм”, под которым понимаются взаимоотношения между людьми, признающими друг друга в качестве иных (подобные взаимоотношения характеризуются высокой взаимной оценкой и великодушием), автор в статье предпринимает попытку объяснить, каким образом происходили погромы, а также охарактеризовать сложную структуру города (расколотого на части, которые, тем не менее, знали о существовании друг друга), переживавшего радикальные перемены. Деструктивная энергия агрессивной толпы (погромы), направленная против людей, рассматривавшихся в качестве чужаков, являлась оборотной стороной космополитизма. Автор предлагает использовать понятия “имитации” и “сопротивления” из социологии Габриэля Тарда для описания и анализа обоих диалектически связанных феноменов, коль скоро они в равной степени являлись неструктурированными, лишенными лидеров, реляционными и заразительными.

Исторический контекст космополитизма и условия возникновения погромов менялись на протяжении XIX и начала XX в., однако каждый конкретный случай подразумевал спонтанную реализацию особого набора высказываний и поступков, включающих ритуализованные и символические элементы, в слегка измененной форме. Автор выделяет несколько типов космополитизма, предполагая, что они обладали изменчивым и творческим характером, в то время как погромы являлись рекурсивными и обращенными в прошлое попытками восстановления статус-кво в динамически развивавшемся обществе. И космополитические сети солидарности, и погромные толпы создают собственные типы отношений, локализованные в пространстве и времени и преодолевающие институциализированные социальные границы между сословиями, этническими и профессиональными группами и классами.
“Primacy in Your Face”: Changing Discourses of National Identity and National Interest in the United States and Russia After the Cold War
Authors: Casula Philipp
Published: October 2015

SUMMARY:
Главным тезисом статьи является предположение о том, что распад советского блока вызвал масштабный кризис фундаментальных национальных и политических идентичностей, и не только в Восточной Европе и России, но и на Западе, особенно в Соединенных Штатах. С одной стороны, Восточная Европа и Россия испытали серьезный кризис на дискурсивном уровне, включавший глубокую неопределенность относительно ключевых политических принципов всей политической системы. С другой стороны, для США распад Советского Союза означал потерю основополагающего внешнего фактора-антипода, “коммунизма”. Анализируя внешнеполитические дискурсы, в основном 1990-х годов, автор статьи показывает, что дискурсивный кризис проецировался главным образом на внутриполитические отношения в России, а в США – вовне. Тем не менее в обоих случаях кризис преодолевался через переопределение категории Другого. В статье раскрывается глубинная связь между американскими дискурсами национальных интересов и национальной идентичности и сравниваются ситуации в США и России. Помимо анализа эмпирического материала, автор статьи также предлагает свое видение приложения теории дискурса к изучению международных отношений.
Праворадикальная Партийная Политика в Постсоветской Украине и Загадка Электоральной Маргинальности Украинских Ультранационалистов в 1994–2009 гг
Authors: Умланд Андреас , Шеховцов Антон
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Andreas Umland and Anton Shekhovtsov addresses one of the most surprising features of the post-Soviet political landscape: the unprecedentedly low profile of right-wing political parties in Ukraine throughout the two decades of its existence since acquiring independence. Despite the fact that ultranationalist parties emerged in Ukraine already during the last years of the Soviet Union and developed further in the 1990s, none of them was capable of sending any significant number of deputies to the parliament, not to mention forming a parliamentary faction. The authors discuss this exceptional phenomenon, and offer a number of possible explanations.
“Карелия Для Карел!”: Гражданская Война Как Катализатор Национального Самосознания
Authors: Витухновская-Кауппала Марина
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Marina Vitukhnovskaia-Kauppala explores the multidimensional processes of national mobilization of Russian Karelians that took place in the context of the Civil War (1918–1922).

In the prerevolutionary decade, Russian Karelians retained the type of identity that could be characterized as protonationalism (Eric Hobsbawm). This identity was retained despite the project of assimilation of Karelians into the Finnish and Russian nations. Karelians’ national consciousness was activated under the impact of the February revolution. The representatives of this people raised their voices in favor of regional autonomy as did many other of the empire’s nationalities. The subsequent national mobilization of Karelians was influenced by the Bolshevik policy of class segregation in the village (in Olonets Karelia) as well as “liberation” missions from Finland to White Sea Karelia in 1918. Pressure was exerted by the Russian Red and White armies, White Finnish military expeditions, the British, and the Serbs. The dire economic situation led to social differentiation of the Karelian national movement. The national Karelian movement comprised different dimensions that developed on the basis of a pan-Finnish idea; Bolshevik-supported Red Karelia in the Soviet Russia; the movement of “Karelia for Karelians.” The movement of “Karelia for Karelians” arose primarily in the region of White Sea Karelia. It created its own military force that was tasked with ousting the Finns from White Sea Karelia. The ultimate goal of this movement was the creation of independent Karelia. The provisional government of White Sea Karelia was elected in 1919. It spread its authority to nearly all counties ( volost ) of Karelian territory. However, given the overwhelming superiority of the Bolshevik forces, Karelian autonomy was liquidated. “Karelia for Karelians” was the slogan of the mature Karelian nationalism that was born in the context of national mobilization of 1919 and reflected the spirit of the Karelian people’s national movement. It was not realized.
НАЦИИ И ПОСТКОЛОНИАЛИЗМ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ: ПЕРЕОСМЫСЛИВАЯ КАТЕГОРИИ АНАЛИЗА/ПРАКТИКИ
Authors: Абашин Сергей
Published: October 2015

SUMMARY:
This is an essay by one of the leading Russian specialists on Central Asia, Sergei Abashin, who happened to be in Uzbekistan on August 21, 1991. The experience inspired him to assume the symbolic position of an outside observer who nevertheless looks at the events of 1991 from the Central Asia perspective. As Abashin states, the breakup of the Soviet Union had its own history and interpretation depending on the point of observation. His essay is thus an attempt to make sense of the breakup of the USSR through an analysis of post-Soviet transformations in Central Asia. Abashin questions the universality and self-explanatory nature of such tropes as “local nationalisms,” “nationalisms of local elites,” or “post-Soviet societies.” He stresses that the process of nation building continues in all countries of the region and is influenced by specific local conjunctures of multiple factors, not all of which can be traced to some “Soviet legacy.” He illustrates the specifics of these conjunctures in Tajikistan, which appeals to its diaspora and desperately fights with the Muslim alternative; in Kazakhstan, which is searching for a formula of coexistence with its Russian community; in Kyrgyzstan, which is painfully trying to preserve the unity of its elites, and so on. He suggests reasons as to why Uzbekistan became the leader of de-Sovietization in the region, and why the Uzbek elite most persistently employs postcolonial rhetoric. Finally, Abashin denies the validity of any monologic (post-Soviet, or postcolonial, etc.) model of development of Central Asia in the past twenty years, especially if such a model insists on the uniqueness of this development.
The Privilege of Seclusion: Consumption Strategies in the Closed City of Severodvinsk
Authors: Emeliantseva Ekaterina
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья Екатерины Емельянцевой продолжает дискуссию о характере социальной стабильности в период позднего социализма, предлагая рассматривать брежневский этап в истории Советского Союза как период “гибкого социализма”. Аргументация основывается на анализе поведенческих стратегий советских граждан-жителей закрытого города Северодвинска, выпускавшего подводные лодки стратегического назначения. Автор выявляет модусы артикуляции личных интересов в поле потребительских практик и в свете контролирующих функций государственных органов. В статье, в частности, рассматриваются черный рынок и фарцовка среди студентов ВТУЗа и рабочих Севмаша (градообразующее предприятие); личные контакты с иностранцами и сотрудниками КГБ; досуг и неформальные личные связи. Автор показывает, что в Северодвинске динамику “гибкого социализма” определяла специфическая конфигурация государственных структур, материальных преимуществ, связанных с закрытым статусом города, и неформальных социальных связей. Сложившийся там модус вивенди между индивидуумами, группами и государством опирался в значительной степени именно на функционирование личных связей. На этой модели основывалась и внутренняя стабильность северодвинского сообщества, которая смягчала идеологические и пространственные ограничения и нейтрализовывала конфликты.
“ВЫПОЛНЯЯ ВРАЧЕБНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ, Я ПОСТИГ ДУХ НАРОДНЫЙ”: САМОСОЗНАНИЕ ВРАЧА КАК ПРОСВЕТИТЕЛЯ ГОСУДАРСТВА (РОССИЯ, ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА Xix ВЕКА)
Authors: Вишленкова Елена
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Elena Vishlenkova tells the story of the emergence of the professional medical corporation in Russia in the first half of the nineteenth century. The article delves into a great number of new archival and published materials that throw light on the relationships between the “enlightened state” – the principal subject of Russia’s modernization – and the physicians who were sponsored and educated by the state. Physicians in the state service were integrated into the system of bureaucratic ranks, enjoyed special benefits and social prestige. The wide popularity of traditional medicine and the low level of trust demonstrated by the lower classes toward professional (“European”) medicine only encouraged the alliance between Russian physicians and the imperial state. All of this distinguished the Russian case from other European medical professions, where private physicians and independent professional corporations dominated the scene. Being patronized by the imperial government, Russian physicians actively participated in its civilization efforts aimed at creating a regular state and society in Russia. The ideological basis for this alliance was found in the philosophy of the “police state” and “sciences of policing” in which medicine and a medicalized approach toward social domain played a very important role. The article treats in detail a number of initiatives that this alliance has generated, such as physicians’ active engagement in producing medical-topographic reports on the localities where they worked and their self-fashioning as population experts in the empire. They produced new rational knowledge about the society and suggested methods for treating its “diseases.” The state was the major sponsor of this knowledge production. Vishlenkova traces the evolution of this alliance throughout the first part of the nineteenth century, and the growing disparity between the goals of the Russian “police state” and the understanding of their social mission by the gradually empowered community of Russian physicians.
The Soviet Breakup and Central Europe
Authors: Tamás Pál
Published: October 2015

SUMMARY:
Пал Тамаш начинает свое эссе с обзора общих подходов, определявших отношение жителей Восточной и Центральной Европы к распаду СССР. Первый подход противопоставлял политическому контролю советского режима местные традиции свободы и самоуправления. Его приверженцы не вникали в суть социалистической модели, так как концентрировались лишь на формах подавления свобод. С этой точки зрения, роль восточно- и центральноевропейцев в распаде СССР была велика, поскольку они демонстрировали пример борьбы за идеалы свободы. Второй подход характеризовался дихотомиями: нации / империи (Османская, Австро-Венгерская, Российская, затем – советская) и европейские ценности / чуждые восточные (имперские) ценности. Адептов этого подхода не волновали различия между имперскими системами доминирования, они делали свои оценки исходя из структурной оппозиции нации и империи. В этой логике роль европейских границ советской империи состояла в дестабилизации ее периферии, которая, однако, не затрагивала ситуацию в ядре. Третий подход однозначно воспринимал регион Восточной и Центральной Европы как пассивную жертву, которая, тем не менее, сохранилась и возродилась после коллапса советской империи. Тамаш далее рассматривает характерные для этих моделей популярные образы империи и научные практики ее изучения в отдельных странах региона, прежде всего в Польше, Венгрии и Чехословакии. Он указывает на то, как специфика национальных дискурсов в каждой стране влияла на оценку прошлого советской империи и ее распада. Эссе завершается анализом общей рамки, которая так или иначе определяет спектр отношений к советскому наследию в регионе: вопреки политической риторике, страны региона были включены в советскую систему на прагматическом уровне, но не интериоризировали имперские советские ценности и не рассматривали себя как часть органического имперского целого (за исключением Польши); неравномерное воздействие горбачевских реформ на страны региона формировало разное восприятие Перестройки. Автор проблематизирует механическое перенесение постколониальной модели на регион и указывает на разрывы как на основную характеристику социальных и культурных процессов последних двадцати лет.
Socialist in Form, Indeterminate in Content: The Ins and Outs of Late Soviet Culture
Authors: Platt Kevin M. F. , Nathans Benjamin
Published: October 2015

SUMMARY:
Настоящая статья Бенджамина Натанса и Кевина Платта является реакцией на новые подходы к пониманию позднесоветской культуры, предложенные в широко известной монографии Алексея Юрчака “Все было навечно, пока не кончилось: последнее советское поколение” (2006). В ней Юрчак пересмотрел многие бинарные оппозиции, характерные для предшествующих исследований данного периода, такие как противопоставление официального и неофициального, ложного и истинного в политической культуре, политического насилия и сопротивления. Однако при этом он отказался объяснить на основе своей аналитической модели позднесоветского общества феномен распада советской системы. Бенджамин Натанс и Кевин Платт, отталкиваясь от описанного Юрчаком важнейшего механизма социальной и культурной вненаходимости – сознательного ухода как от политического участия, так и от сопротивления (позиция “вне”), строят свое альтернативное объяснение позднесоветской культуры и ее последствий. В основе их анализа – произведение советской писательницы Натальи Баранской “Неделя как неделя” (1969), а также суммирующее прочтение исследовательских работ последнего времени, посвященных послесталинскому СССР. Натанс и Платт, в свою очередь, проблематизируют оппозиции, введенные Юрчаком, в частности противопоставление “активистов” и “диссидентов”. Они полагают, что нахождение “вне”, равно как и диссидентство, и другие социальные позиции, должны прочитываться в их связи с позднесоветской “воображаемой частной сферой”. Эта сфера была результатом компромисса, который подразумевал, что анклавы идеологически нагруженных социальных практик могли развиваться при условии, что они оставались политически нейтральными и не затрагивали чувствительные элементы советской системы. С приходом горбачевской перестройки именно эти практики неожиданно для многих оказались в центре социальной и политической жизни общества.
Запад и Все Остальные
Authors: Хоу Стивен
Published: October 2015

SUMMARY:
In this article, Stephen Howe examines the series of approaches, topics of investigation, and methodologies that are loosely connected under the rubric of “new imperial history.” He stresses that to some, it means primarily cultural, as opposed to political or economic, histories of empire. Others use the term mainly to refer to ecological history. Still others mean primarily histories informed by feminism and gender studies, or by literary theories of colonial discourse and postcoloniality. Howe composes a “map” of the “new imperial history” by critically examining these approaches and the contradictions between them, along with what is not included as “new imperial history” by those who use the label. He shows that what intends, or proclaims itself, to be an integrative, barrier-dissolving body of work has instead sometimes seemed to produce new schisms and antagonisms. As Howe’s analysis shows, the idea of the new imperial history has already occasioned a remarkable number of negative polemics – often extremely heated ones, with strong political and/or ethical overtones. In the main part of the article Howe sketches the basic lines of these debates. They include methodological and epistemological disputes, inter- and intradisciplinary ones (especially those between “traditional” historians and social scientists on the one hand, colonial and postcolonial cultural theorists on the other), and directly political ones.
1945 ГОД И РУССКАЯ ЭМИГРАЦИЯ: ИЗ ПЕРЕПИСКИ М. А. АЛДАНОВА, В. А. МАКЛАКОВА И ИХ ДРУЗЕЙ
Authors: Будницкий Олег
Published: October 2015

SUMMARY:
Under the archival rubric, Oleg Budniskii publishes letters by M. A. Aldanov to V. A. Maklakov and B. I. El’kin, Aldanov’s letter to A. A. Titov, and the exchange of Maklakov and A. F. Kerenskii. The letters are preserved in Oxford University, Bodleian Library, Department of Western Manuscripts. MS. Russian d. 7. Correspondence of Boris Elkin; Hoover Institution Archives, Vasily Maklakov Collection.

In the Introduction Budnitskii recreates the political and personal contexts of their exchange with a special focus on post–World War II Paris and the new postwar capital of Russian emigration, New York. The letter from Russian New Yorkers to Russian Parisians and vice versa discussed issues of new and old political and personal loyalties, the role of the Soviet Union in the war and the postwar world as well as the mission of Russian emigration in the new situation. Different wartime personal experiences now defined the stances of people who had known each other for years. The main protagonist of Budnitskii’s “Introduction” is Mark Aleksandrovich Aldanov, the well-known writer who left Paris for New York in December 1940. Budnitskii also introduces Aldanov’s addressees. They include Vasilii Alekseevich Maklakov, Boris Isaakovich El’kin, Aleksander Andreevich Titov, and Aleksandr Fedorovich Kerenskii. The major event discussed by this circle of people, and is correspondingly considered in the “Introduction,” is the well-known visit by a group of nine Paris-based emigrants to the Soviet Embassy that took place on February 12, 1945. This group included Aldanov’s friends Maklakov and M. M. Ter-Pogosian and his associates in the party of Popular Socialists, A. S. Al’perin and Titov. The selection of letters pertaining to this “episode” is helpful in revealing the attitudes and moods of Russian emigration from both sides of the ocean. The letters can also be used for political biographies of Aldanov and Maklakov.
НОВЫЕ ГРАНИ ИСЛАМСКОГО ДИСКУРСА
Authors: Мухаметшин Рафик
Published: October 2015

SUMMARY:
Rafik Mukhametshin reads the book by Michael Kemper on Sufis and Islamic scholarship in 1789–1889, in the region of present-day Tatarstan and Bashkortostan, from the perspective of current Russian Islamic studies, and finds it uniquely qualified and highly innovative. He explains the originality of Kemper’s methodology against the approaches that have been typical of Soviet and post-Soviet Islamic studies. From the Soviet perspective, the Volga region presented a political and ideological periphery of Islamic civilization, and thus did not deserve close attention. During the post-Soviet period, so-called Russian internal Islam acquired new significance; however, the field attracted many political scientists and historians who had never been trained in Islamic studies. Local Tatar scholars of the late Soviet and post-Soviet generations were trained within the Kazan school of studies of “popular thought.” They are inclined to approach the dynamics of Islam as if studying some generic process of progressive ideological development. Other scholars have difficulties interpreting Arabic-language sources and their complex religious content. Therefore, Kemper’s sophisticated examination of the local Muslim discourse in its own terms, in the general Islamic theological, ideological, and social contexts and comparative perspective, presents a challenge to Russian scholars. In particular, Kemper’s analysis calls for a reconsideration of accepted notions of intellectual history, such as “traditionalist,” “progressive,” or “enlightenment.” He also undermines the accepted understanding of “Islamic discourse” by broadening this concept to include Sufi traditions and practices. Kemper has reconsidered some trends of Islamic discourse that have been defined as “reformist” and “traditionalist” and has explicated their meaning within the theological and social contexts to which they belonged. Mukhametshin encourages Russians to read Kemper’s book as it opens up avenues of thought that are simply unknown to many local specialists on Islam.
From Manchester to Moscow
Authors: Howe Stephen
Published: October 2015

SUMMARY:
Настоящая статья представляет собой продолжение рассмотрения основных дискуссионных полей “новой имперской истории” применительно к российскому контексту. Хоу подчеркивает как новизну “новой имперской истории” применительно к России и СССР, так и высокую интенсивность теоретической рефлексии именно в этой, наиболее молодой, области новых имперских исследований – по сравнению с европейской и северо-американской историографией. Следуя тому же методу, что и в предыдущей статье, Хоу последовательно рассматривает основные дискуссии в новейшей историографии Российской империи, помещая их в более широкий контекст “новой имперской истории”. Он начинает с анализа терминологических расхождений, с отказа от структурных дефиниций “империи” в пользу “языков самоописания” и “имперской ситуации” и продолжает рассмотрением проблематики “внутреннего колониализма” и плодотворности изучения непрямого правления и “неформального империализма”. Хоу внимательно разбирает причины, по которым исследователи России и СССР склонны сдержанно относиться к прямому заимствованию классических постколониальных моделей. В этой осторожности он видит не только специфику российской “новой имперской истории”, но и более общую тенденцию развития имперских исследований. Он также ставит вопрос о слабом присутствии социального и экономического измерения в российской версии “новой имперской истории” – проблематика, которая в относительно недавнем прошлом ассоциировалась с делением международного пространства на три “мира”; анализирует аналоги и разногласия в рассмотрении больших имперских идеологий (например, “британскости” и “русификации”) и роли идей в имперской политике; задается вопросом о возможных последствиях переноса на российские реалии “пространственного поворота” в том виде, в каком он развивается, например, в британской историографии; рассуждает о масштабе изучения имперских идентичностей (национальном, локальном, региональном, общеимперском и т.д.), о недостатке исследований “рутинного сопротивления” ( everyday resistance ) в Российской империи и СССР и о специфике изучения имперского насилия. В заключительной части статьи Хоу указывает на параллельные тенденции в российской и западной “новой имперской истории”, сравнение которых может дать интересные результаты (работы в области “памяти империи” и современных форм колониальной политики Запада и критика культурно-исторического контекста текущей российской политики). Он также выделяет проблематику, которая доказала свою плодотворность в западном контексте, но пока слабо представлена в российской “новой имперской истории” (гендер и телесность; различные аспекты имперского взаимодействия на внешнеполитической арене; типологии империализма, аналогичные типологии британского историка Д. А. Лоу, углубляющие представление о Британской или Российской империи как о пересечении различных имперских традиций).
Ответное
Authors: Ушакин Сергей
Published: October 2015

SUMMARY:
In his response to critics, Oushakine registers disagreement with Lipovetsky’s emphasis on the “valorization of violence” in communities of loss, and suggests instead that themes of sacrifice and past violence are the only available forms of representing individual trauma as a collective phenomenon. Oushakine also cautions against seeing post-Soviet cultural practices as a direct continuation of Soviet ones, and points out new contexts for symbolic representations of the social. Responding to Douglas Rogers’s criticism, Oushakine points out that it is not productive to create a cartography of topics and issues absent from a study. He suggests that his understanding of discursive constructions involves mechanisms of mediation between the individual and the social, and protests against a Marxist reading of his work. He argues that discursive forms and regimes of affection are not less social than classes. Oushakine also engages Rogers’s understanding of the social and suggests the latter is reductionist in its attention to the circulation of capital and the Marxist understanding of “false consciousness.” Oushakine argues that structuralist Marxism has no suitable apparatus for describing societies undergoing a dramatic collapse of their social, cultural, and political structures. Responding to Maya Nadkarni’s review, Oushakine agrees with her reading of traumatic accounts as means of communication that are self-perpetuating. Oushakine also agrees that the “cultural logic of despair” can be potentially productive. Oushakine disagrees with Ilya Kalinin’s notion that the patriotism of despair characteristic of the 1990s is genetically connected with the official patriotism of the 2000s, and suggests the presence of ruptures and disconnections reflected in the increasingly absent role of the state or nation from cultural representations of the post-Soviet period. Finally, responding to the contributions of Gradskova and of Gapova, Oushakine suggests that the perceived failure of political mobilization of mothers may be read as a successful realization of the classic slogan of feminism in the 1960s–1970s: the personal is political. The politics of soldiers’ mothers was based on a rhetorical tradition that did not presuppose any divisions between personal and public.
Yiddish Theater in Soviet Ukraine: Reevaluating Ukrainian–Jewish Relations in the Arts
Authors: Fowler Mayhill
Published: October 2015

SUMMARY:
Как трансформировались межэтнические отношения от Российской империи к советской государственности? В статье Мэйхил Фоулер рассматривается особо проблематичный вариант этих отношений: взаимодействие украинцев и евреев в рамках истории идишского театра в советской Украине. Традиционно украинско-еврейские отношения рассматривались через призму насилия; в последнее время заявила о себе новая тенденция, которая идеализирует эти отношения. Отказываясь от однозначности как первой, так и второй позиции, автор статьи подвергает подробному и глубокому анализу радикальную динамику еврейско-украинских контактов, которые трансформировались в свете новой гегемонистской культурной категории – “советская украинская культура”. Статья непосредственно посвящена усилиям советских чиновников от культуры по инкорпорированию идишского культурного пласта в советско-украинский контекст. Автор делает вывод, что советские методы этнизации искусства приводили к исчезновению культурной гетерогенности, ранее свойственной региону, и снижали возможности для творческих инноваций.
Преодоление Или Продолжение?
Authors: Липовецкий Марк
Published: October 2015

SUMMARY:
Mark Lipovetsky begins his essay by revisiting Serguei Oushakine’s many works and pointing out the strength of his work, which combines attention to meaningful facts of contemporary Russian culture with the ability to employ a range of sophisticated theoretical approaches in contemporary humanities and social sciences. Although the material for Oushakine’s book coming from Barnaul in Siberia, Lipovetsky argues that Oushakine’s study focuses on meaningful current national phenomena, such as, for example, the collapse of Soviet sociocultural semiotics and the lack of new generally acceptable and comprehensible discourses. Lipovetsky suggests that Oushakine’s book raises a number of questions: how did the Soviet past became meaningful not only for millions of former Soviet citizens but also for their children and grandchildren who never experienced it? What new forms of social solidarity have emerged on the ruins of the Soviet world? And, finally, why did the post-Soviet democratic revolution fail so miserably?

Addressing Oushakine’s study of symbolic constructions of loss and trauma, Lipovetsky suggests that in many cases these constructions implicitly or explicitly validate violence that was ultimately responsible for the emergence of the communities of loss. Lipovetsky also comments that many ideas and practices described by Oushakine as specifically post-Soviet communities of solidarity organized around notions of trauma, loss, and mourning are descendants of late Soviet practices, whether thanatological cults of the Great Patriotic War or Russian nationalist exercises of the early 1980s. Hence Lipovetsky’s suggestion that these post-Soviet phenomena may be a bricolage of Soviet influences. For Lipovetsky, neo-Communist youths described by Oushakine are heirs to the Slavophile discourse merged with Stalin’s national-bolshevism and late Soviet nationalism. Similarly, some antecedents of post-Soviet constructions of biologically determined collectives united by suffering and loss may be found in notions of exceptional Soviet suffering in World War II or in the intelligentsia’s lament of terror. Discussing the chapters focusing on communities of veterans of Chechen wars and mothers of fallen soldiers, Lipovetsky points out that their commemorative practices and symbolic collectivities valorize loss and ultimately conserve rather than overcome the trauma associated with the Soviet collapse. Lipovetsky concludes that Oushakine’s study proves cultural failures rather than just economic or social dislocations are responsible for the failures of the democratic revolution in Russia. He also suggests that Oushakine’s study may be considered evidence of the fact that the post-Soviet situation was not a negation of the late Soviet period but rather its continuation: market reforms just legalized widespread practices of the late Soviet regime, while late Soviet culture persists in public and private media.
РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ РУССКОГО ПЕРЕВОДА КНИГИ МИХАЭЛЯ КЕМПЕРА
Authors: Кныш Александр
Published: October 2015

SUMMARY:
In his review of the Russian translation of Michael Kemper’s study of Islamic ideologies and scholarship in the Volga-Urals region of present-day Tatarstan and Bashkortostan in 1789–1889, Alexander Knysh stresses the uniqueness of Kemper’s approach, which is the result of his solid training in Islamic studies. This distinguishes him from “regular” historians of the Volga region who are not capable of placing works of Islamic scholars within the “general Islamic discourse.” Unlike them, Kemper is qualified to establish and demonstrate the interplay of local and external Muslim influences and trends. Knysh finds Kemper’s study to be a significant intellectual achievement, although not flawless. In his review, Knysh specifically considers those Islamic trends (“discursive arenas”) that became reinterpreted in the Volga region where they acquired new meanings. He suggests that Kemper’s explanations of these transformations, although in some cases very nuanced and informative, in general seem somewhat unclear and controversial. The major theme of Knysh’s discussion is Kemper’s usage of Max Weber’s model connecting capitalism and the rationalization of religious consciousness (the regional version of “sober” Sufism). Another discussion point deals with the alleged isolation of the Muslim discourse in the Volga region from the Russian intellectual context. Knysh also fails to find a convincing explanation in the book regarding when exactly Western discourses started to force out traditional Muslim ones. He asks whether Westernization is an indispensable condition of modernization, and whether the latter is possible without the former. In Knysh’s view, nowhere does Kemper discuss the concept of “Islamic modernization” itself. Knysh’s overall appraisal of the book is very high. While he points out many deficiencies of the Russian translation, he still characterizes the Russian edition of Kemper’s book as a major historiographic contribution.