К проблеме историзма в опере М. П. Мусоргского «Борис Годунов». Часть 21: Драма совести народа
Authors: Зейфас Н.М. 
Published: December 2024

В отличие от трагедии Пушкина, в опере жестокий и беспощадный бунт назревает уже в Прологе и вырывается на поверхность в Сцене под Кромами. Мусоргский создал здесь коллективный портрет Смуты русской, соединив важнейшие образные и драматургические линии, намеченные в предыдущих народных сценах. Обе картины Пролога разыгрываются в замкнутом пространстве светской и(ли) церковной власти, куда людей сгоняют для показной скорби или ликования. В первой картине четвертого действия, опущенной в окончательной редакции оперы, композитор расширяет историческую панораму и переносит действие на площадь перед собором Василия Блаженного. В начале XVII века она была традиционным местом для прямых контактов власти с народом в естественной для него среде обитания. Обрамляя центральный хор картины плачем Юродивого, Мусоргский укрупняет и возвышает созданный Пушкиным собирательный образ русского святого. Только ему ведомы ужасные исторические последствия злодеяний преступного царя и повсеместного «ожесточения сердец» (Карамзин). В сцене под Кромами народ, окончательно избавившийся от надзора власть имущих, превращается в стихийную разрушительную силу. На безлюдной лесной прогалине собираются толпа бродяг, злые мальчишки, измывающиеся над Юродивым, Варлаам и Мисаил — некогда беглые иноки, а ныне главари бунта. Враждебно встретив предшествующих Самозванцу иезуитов, весь этот сброд восторженно устремляется вместе с ними за новоявленным «царем-батюшкой». Завершающий оперу одинокий плач Юродивого становится логическим итогом драмы совести народа.

Unlike Pushkin's tragedy, in the opera a cruel and merciless riot is brewing already in the Prologue and bursts to the surface in the Scene under the Kromas. Mussorgsky created here a collective portrait of the Russian stifles, linking together the most important characters and dramatic lines outlined in previous folk scenes. Both scenes of the Prologue are played out in enclosed space governed by secular or ecclesiastical authorities, where people are driven together for ostentatious grief or exultation. In the first scene of the fourth act, omitted in the final version of the opera, the composer expands the historical panorama and transfers the action to the square in front of St. Basil's Cathedral. At the beginning of the 17 century it was a traditional place for direct contacts between the authorities and the people in their natural habitat. Framing the central choir of the scene with the lament of the God’s fool, Mussorgsky exalts the generalized image of the Russian holy created by Pushkin. Only he knows the terrible historical consequences of the evil deeds of the criminal tsar and the widespread “hardening of hearts” (Karamzin). In the scene under the Kromy the people, who have finally got rid of the vigilant supervision of those in power, turn into a spontaneous destructive force. In a deserted forest glade gather rebelling vagabonds, evil boys who jeer at the God’s fool, Varlaam and Misail — once fugitive monks, and now the ringleaders of the riot. Having met the Jesuits who preceded the Impostor with hostility, all this rabble enthusiastically rushes with them after the newly-appeared “tsar-father”. The lonely lament of the God’s fool becomes the logical outcome of the drama of the conscience of the people.