bluuebunny/crossref_metadata_2025 huggingface dataset:
Феномен воспроизводства империи в Евразии
Authors: Бейссингер Марк
Published: October 2015

SUMMARY:
This presidential address was delivered on November 17, 2007 at the awards presentation ceremony during the 39 th AAASS National Convention in New Orleans, Louisiana, by Professor of Politics at Princeton University, Mark R. Beissinger, who served in 2007 as the AAASS President.

Mark Beissinger opens his address pointing to the irony presented by the case of the Russian empire/the USSR: the self-avowed Tsarist empire (that was self-consciously imperial) evolved into the Soviet state that sought precisely the opposite – to convince its citizens and the world that it was not imperial. And yet the Soviet state ultimately died widely construed as an empire, and is routinely referred to as such today. The belief persists that today’s Russia is again an imperialist state. Beissinger in his address is less interested in the persistence of empire as an apt analytical model for the Soviet Union or contemporary Russia, than in contemplating empire as a persisting practical category of politics in the region. It is a social fact that fear of, aspirations to, memory of, and longing for empire are widespread throughout the region and continue to shape the region’s culture and politics, begging for explanation. In this address the author seeks to probe the questions of what makes people understand power as imperial in a world in which empires formally no longer exist; what types of acts do authorities engage in that become labeled as imperial; and how have these changed over time.
Брак, Современность и “Дружба Народов”: Межэтнические Отношения в Интимной Сфере Послевоенной Средней Азии в Сравнительной Перспективе
Authors: Эдгар Эдриенн Линн
Published: October 2015

SUMMARY:
The article by Adrienne Lynn Edgar is a direct attempt to respond to a recent challenge by leading scholars in colonial studies and include the Soviet Union in a comparative discussion of interethnic and interracial intimacy. The article takes its inspiration from the fact that while the terminology used in Soviet intermarriage discourse differed significantly from that of both European colonizers and U.S. racial theorists (to cite just one example, the Soviets tended to speak of “nationality” rather than “race,” especially after the early 1930s), the issue was clearly of central importance for Soviet nationality theorists. The article reconstructs the genealogy of Russian and Soviet discourse on interethnic marriage which is highly revealing about the form of modernity Soviet authorities envisioned for the Muslim periphery, and in particular about the role women and the family were expected to play in the transformation of Central Asia. The author suggests that the closest comparative model for Soviet inter-marriage discourse is the Latin American discourse of mestizaje. Soviet intermarriage ideology shared certain features with mestizaje: both involved a celebration of diversity and hybridity and an explicit rejection of European and U.S. racial ideology; both ideologies viewed intermarriage and ethnic mixing as the wave of the future and a harbinger of modernity; both also obscured the existence of entrenched ethnic and racial hierarchies. The most important difference between mestizaje and Soviet assimilationism is, according to the article, that the former was an ideology devised to attach a positive evaluation to an existing reality – the fact that large numbers of Latin Americans were racially mixed. Soviet intermarriage ideology, by contrast, was aspirational, describing a desirable situation in which all Soviet citizens would choose spouses without regard to nationality and lead an “internationalist, all-Soviet” lifestyle free of traditional practices and superstitions. Thus, Soviet intermarriage ideology was utopian in a way that mestizaje was not. The author concludes that, in reality, the prospect of creating a Soviet people through intermarriage became more remote in the Brezhnev era as titular nationalities became more entrenched within their republics. Thus the ideology of ethnic mixing tells a great deal about the relationship between national identities and a broader sense of “Sovietness.” Edgar suggests that close examination of intimate relationships may help us to understand one of the largest problems in Soviet history – the failure to create a Soviet identity capable of competing with national identities and withstanding the centrifugal pressures of the perestroika period.
Центральная Азия в составе Российской империи: Взгляд из Кыргызстана
Authors: Джунушалиева Гульмира
Published: October 2015

SUMMARY:
In her review of Central Asia within the Russian Empire , Gulmira Dzhunushalieva assesses the scholarly achievements of the team of authors and relates them to the current stage of historical studies in Central Asian republics, particularly in Kyrgyzstan. She praises the objectivity and lack of overt politicization in the presentation of the region’s history in this volume. The volume’s merits include a balanced view of the contradictions and manifold directions of the policies of the imperial center toward the region; the inclusion of the analysis of Central Asian protectorates and history of relations with China in the semi-open frontier of Eastern Turkestan (Xinjiang). Dzhunushalieva suggests that the volume would have been more balanced had it included an examination of relationships between population groups in the region that were not mediated by the imperial administration, as well as analysis of how the local population adopted colonial language and frameworks and used them to advance their own interests.
Reflections on Ben Eklof’s “By a Different Yardstick”
Authors: von Hagen Mark
Published: October 2015

SUMMARY:
Марк фон Хаген согласен с тезисом об асимметрии в отношениях российских и американских историков, но интерпретирует его иначе, нежели Эклоф, основываясь при этом на своем опыте социализации как среди постсоветских российских, так и украинских историков. Хаген обращает внимание на роль Андреаса Каппелера – европейского историка России – в изменении подходов как американских, так и постсоветских специалистов. Оценивая свои стажировки в ведущих европейских исследовательских центрах, он признает, что чувствовал себя скорее в роли ученика, нежели гегемона. Интеграции разных научных традиций способствует, по мнению Хагена, новая, совместно разрабатываемая имперская тематика, а также стремление новых профессиональных изданий ( Ab Imperio, Kritika ) и научных ассоциаций (ASN, AAASS) к преодолению национальных границ. В отличие от истории, западные политология и экономика прибегали к буквальной пересадке на постсоветскую почву специалистов и подходов, клонируя американские варианты соответствующих дисциплин и действуя колониально. Социологи и антропологи на этом фоне выглядят менее колонизаторски ориентированными, в то время как историки выстраивают относительно равноправные и взаимоуважительные контакты. Западная русистика в целом оказалась менее теоретичной, чем западные социальные науки или литературоведение, и потому выглядела менее чуждой и интервенционистской в глазах ученых из постсоветского региона. Комплексность, сложности и неоднозначный характер взаимодействия постсоветских историков между собой и с их западными коллегами Хаген иллюстрирует примерами из своего опыта пребывания на посту Председателя международной ассоциации украинских исследований, а ранее – руководителя научных обменов между Гарримановским институтом Колумбийского университета и Институтом отечественной истории РАН (под руководством консерватора и антисемита А. Н. Сахарова) и консультанта проекта микрофильмирования источников в российских архивах (the Gale Group).
Прощание с имперским нарративом?
Authors: Смоленчук Александр
Published: October 2015

SUMMARY:
Alexander Smolenchuk’s review is devoted to the volume Western Borderlands of the Russian Empire and Alexei Miller’s The Romanov Empire and Nationalism . He engages the representation of the Byelorussian dimension of history in these works. Smolenchuk interprets the appearance of these works both as part of the Russian search for a new identity in a new historical era and as the revision of historiographic conventions of Russian historical writing, which was heretofore predominantly centered on political history. While praising the volumes for their departure from the conventional narrative of Polish-Russian struggle in the western borderlands, Smolenchuk criticizes this new approach for altogether abandoning the notion of national narrative in historical analysis. He disagrees with Alexei Miller’s perspective on national narratives as inherently incapable of capturing the diversity of historical actors and space of historical experience. Focusing on the volume on western borderlands of the Russian Empire, Smolenchuk notes that the history of Byelorussian national movement and process of nation-formation was not appropriately treated in the volume for its alleged underdevelopment. He states that the fact of underdevelopment does not eliminate the necessity to introduce the Byelorussian dimension as part of reconstructing the phenomenon of imperial diversity. Furthermore, Smolenchuk criticizes the volume on several points: for the chronologically broad and uncritical application of the self-descriptive category of Ruthenians with respect to the local population of the borderlands; overestimating the degree of modernity of Polish national identity in the eighteenth and first half of the nineteenth centuries; overlooking the assimilatory practices toward the Byelorussian peasants during the reign of Catherine II; and under-appreciating the persistence of non-ethnic regional identities in the borderlands. In conclusion Smolenchuk contends that the volume failed to incorporate the Byelorussian perspective on the manifold historical experience of western borderlands, for which Byelorussian historians are also to blame, for they are not sufficiently present in international scholarly exchanges and their scholarship is not as advanced and free as the scholarship of their Ukrainian and Lithuanian neighbors.
Wither Eurasia? History of Ideas in an Imperial Situation
Authors: Glebov Sergey
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье обсуждаются ментальная картография бывших “славянских исследований” и возникновение термина “Евразия” как одного из основных топонимов. Этот термин связан с наследием евразийского движения. В последнее десятилетие появилось несколько исследований, посвященных евразийству. В статье подробно и критически рассматриваются работы Марлен Ларюэль, Патрика Серио, Владимира Быстрюкова и Штефана Видеркейра. По мнению автора, до сих пор не появилось убедительной интерпретации евразийства как отражения имперских ситуаций, обусловленных сложной и неравномерной модернизацией, возникновением национальных нарративов, трансформацией интеллигенции и т.д. В статье также приводится обзор архивных источников по истории евразийского движения и обсуждаются методологические проблемы истории евразийства.
“By a Different Yardstick:” Boris Mironov’s A Social History of Imperial Russia, 1700–1917 , and Its Reception in Russia
Authors: Eklof Ben
Published: October 2015

SUMMARY:
Бен Эклоф, профессор российской истории Индианского университета, известен своими исследованиями по истории образования. Он автор работ, посвященных крестьянской школе и народному образованию в Российской империи пореформенного периода, а также реформе образования в постсоветской России. Сфера научных интересов Эклофа обусловила его особую чувствительность к проблеме структурирования научного пространства в современной России, а опыт перевода и редактирования американского издания книги Б. Н. Миронова “Социальная история России периода империи” послужил поводом для публикуемых размышлений о международном статусе российской исторической науки.

Эклоф анализирует разнообразную реакцию на выход двухтомного труда Миронова – в России и в США – для того, чтобы проиллюстрировать расклад “власти–знания” в международном сообществе специалистов по российской истории. Бен Эклоф открыто признает, что в среде американских историков преобладает представление о превосходстве западной науки над российской, что позволяет беспристрастно оценивать достижения российских историков, но исключает критический самоанализ. Эклоф считает такое положение ненормальным, коль скоро в европеистике, при всей весомости вклада историков из США, ключевую роль играют все же национальные историографии: немецкая в сфере истории Германии, французская в отношении истории Франции и т.д. Структурная гегемония американской историографии над российской сложилась во времена Советского Союза. После распада СССР система финансирования науки и распределения грантов только усилила эту асимметрию.

Именно эти отношения зависимости и подчинения проявились, по мнению Эклофа, в реакции американских и российских историков на книгу Миронова. Эклоф считает во многом несправедливой и крайне показательной недооценку труда Миронова американскими коллегами, коль скоро эта работа примечательна как акт двойной нормализации – российской истории и современной российской исторической профессии. Как полагает Эклоф, в работе Миронова создается нормализирующий исторический нарратив, который органически интегрирует российскую и западную историографические традиции и сам претендует на равноправное место в международном (в том числе американском) историографическом процессе.
Confession, Language, Ethnicity, and the Many Faces of Russian Empire
Authors: Niessen James P.
Published: October 2015

SUMMARY:
Джеймс Ниссен обращает главное внимание на хронологические рамки исследования Дариуса Сталюнаса, предлагая сравнение с ситуацией, в которой оказалась Австро-Венгерская монархия, столкнувшаяся в 1860–1870-е гг. с проблемой внутриэтнической конфронтации и конфессионального противостояния. Работа и методология Сталюнаса позволяет, как утверждает Ниссен, успешно проводить параллели между историческими контекстами и этнополитическими проектами двух империй – в Северо-западном крае и в Трансильвании, регионах, мультиэтничность которых вынуждала имперские центры маневрировать в акцентуации маркеров лояльной региональной идентичности. Ниссен рассматривает подробнее одну из составных частей такого проекта в Трансильвании – политику “конфессиональной инженерии”, подчеркивая, что в сравнительном историографическом ключе работа Сталюнаса высвечивает серьезную лакуну в исследовании австровенгерской политики в Трансильвании, где религиозные и этнические группы традиционно считались автономными акторами.
For The Russianist in Istanbul and the Ottomanist in Russia: A Guide to the Archives of Eurasia
Authors: Meyer James H.
Published: October 2015

SUMMARY:
Джеймс Мейер констатирует, что, несмотря на множественные пересечения истории Российской и Османской империй, русисты и оттоманисты представляют два изолированных друг от друга исследовательских сообщества. Настоящая статья построена как руководство для русистов, желающих привлечь архивные материалы из хранилищ современной Турции и оттоманистов, нуждающихся в материалах из мусульманских коллекций на территории бывшего СССР. Обзор основан на непосредственном исследовательском опыте Мейера, который включает работу в османских архивах в Стамбуле (Başbakanlık Arşivi), архивах и рукописных отделах библиотек Петербурга, Казани, Баку, Уфы и Симферополя. Помимо анализа собственно тематики архивных коллекций, в статье содержатся практические рекомендации относительно условий работы в том или ином архиве, справочной литературы и пр. В заключении автор выражает надежду, что в будущем русисты будут обладать достаточным знанием тюркских языков, персидского и арабского, а специалисты по Османской империи – знанием русского, что позволит пересекать искусственные архивные и дискурсивные границы.
Mediation, Imagination, and Time: Speculative Remarks on Russian Culture
Authors: Condee Nancy
Published: October 2015

SUMMARY:
Свое выступление Нэнси Конди начинает с наброска определения империи, которое в соответствии с подходами Майка Дойла и Энтони Пагдена сочетает в себе такие структурные характеристики, как сложносоставной характер, иерархия ядра и периферии, стремление к экспансии и периодическим коллапсам, с рядом культурных характеристик. Однако далее автор усложняет такое универсалистское понимание империи, подчеркивая специфику теоретических вызовов, с которыми сталкиваются специалисты, имеющие объектом своего изучения разные империи и опирающиеся на собственные дисциплинарные конвенции. В частности, выступление Конди посвящено проблемам специалистов в области культурных исследований, и прежде всего – советской культуры, которая сегодня рассматривается через призму имперского наследия. Конди останавливается на репрезентирующих и нерепрезентирующих медиумах трансляции имперскости и на создаваемых ими возможностях прочтения культурных текстов. Она призывает выходить за пределы традиционного текстуального анализа на метатекстуальный уровень, в сферу внетекстуальных имперских структур, практик и контекстов, которые производят художественные категории изучаемого текста и определяют пределы его функционирования и смыслопорождения. Особо Конди обращается к вопросу о художественном диалоге и взаимных проекциях внутри текстуального поля имперских культур, о художественной и дискурсивной апроприации одной империей черт другой, иными словами – о пределах и свободе художественного воображения в империи, направленного на установление символического родства с иной (имперской) культурой. Вопрос о художественном воображении нации в имперском контексте Конди рассматривает на примере финального эпизода из фильма Г. Александрова “Цирк” (советские граждане, представляющие разные национальности, передают из рук в руки чернокожего младенца). Конди отвергает интер-претацию этого эпизода как иллюстрацию инклюзивного советского гражданства, обращаясь к символической роли основных исполнителей колыбельной и заботливых покровителей младенца – наряженных в национальные костюмы мужчин, репрезентирующих принцип имперской государственности и официальной народности. Таким образом, финальная сцена фильма предстает как мимикрия нации и апофеоз имперской государственности. В заключительном разделе выступления рассматривается вопрос об “имперском времени” и предлагается исследовательский подход, учитывающий два его уровня: линейное историческое время и постоянно циркулирующее время разного рода колониальных систем отношений.
Российская Власть и “Еврейское Буйство”, 1823–1824 гг.
Authors: Минкина Ольга
Published: October 2015

SUMMARY:
In the “Russian Authorities and the ‘Jewish Riot’ of 1823–1824” Ol’ga Minkina provides an in-depth interpretive analysis of the investigation into the “Jewish disturbances” that took place in the Pale of Settlement in 1823–1824. The documents pertaining to this official investigation reveal characteristic features of Russian imperial discourse on Jews. The most important element of this discourse was the belief that Jews were ruled hierarchically. Investigators representing the imperial state heavily underestimated actual autonomy and authority enjoyed by each Kahal over its local Jewish community. Various manifestations of traditional Jewish culture were interpreted by the investigation as resulting from a conspiracy involving Jewish deputies in St. Petersburg, Kahals , Jewish religious leaders and prominent Jewish merchants. The article draws on a wide range of sources from the archives of St. Petersburg, Vilnius and Jerusalem.
“Западные окраины Российской империи” и проблема сравнительного изучения окраин
Authors: Долбилов Михаил
Published: October 2015

SUMMARY:
In his essay, Mikhail Dolbilov offers his response to critical comments by reviewers of the volume Western Borderlands of the Russian Empire as well as reflections on the series Borderlands of the Russian Empire , as the editor of the book series HISTORIA ROSSICA of the New Literary Review Publishing House. Summarizing the cumulative value of all the volumes published in the series, Dolbilov stresses the fact that the project was an attempt to redress the balance of historical scholarship on empire. By focusing on borderlands and their role in the evolution of the imperial government, this project warns of the danger of over-simplifying imperial policies and dilemmas or reducing them to a single imperial pattern or a binary pattern of assimilation and colonialism. Dolbilov regrets that the authors of separate volumes did not have sufficient opportunities to discuss comparative aspects of imperial rule in different borderlands. He conceives this direction, alongside an investigation of the transfer of bureaucratic personnel and ideas, as the most promising avenue for further historical scholarship of the Russian Empire. Turning to the volume Western Borderlands of the Russian Empire , Dolbilov defends the focus on local and central imperial government on the grounds that the vicissitudes and historical entanglements of these policies, in conjuncture with the challenge of Polish resistance and ruling the composite borderland, were not sufficiently explored in previous historiography. He concurs with the critical point by Smolenchuk that this focus inadvertently led to a reduction of the complexity of imperial experience in western borderlands to the conflict between Polish forces and Russian imperial authority. At the same time, Dolbilov notes that in his review, written from a Byelorussian perspective, Smolenchuk reduces the complexity of the borderland’s history to that of the history of the Byelorussian people, avoiding discussion of the degree of advancement of Byelorussian nation-formation, and denying the existence of multiple and non-exclusive identities of the region’s population in the nineteenth century.
Searching for Muslim Voices in Post-Soviet Archives
Authors: Khalid Adeeb
Published: October 2015

SUMMARY:
Адиб Халид констатирует наличие значительного числа архивных материалов, которые исследователи имперской России и СССР используют для реконструкции правительственной политики в “мусульман-ском вопросе” и реакции на нее мусульманского населения. Перефра-зируя Гаятри Чакраварти Спивак (“Может ли говорить субальтерн?”), Халид задается вопросом о наличии в имперских архивах “мусульманских голосов”. Опираясь на свой опыт работы в архивах Узбекистана, Киргизстана и России, Халид обращает внимание на государственный источник формирования коллекций в постсоветских архивах и на то, что большая часть документов была создана российскими властями (с 1860-х гг.). В этих архивах очень редки примеры аутентичных “мусульманских голосов”, они слышны только когда мусульманское на-селение взаимодействовало с государством. Даже в тех случаях, когда в государственных документах излагаются детали обыденной жизни или настроений мусульманского населения, сам государственный дискурс не может рассматриваться как нейтральный медиум. Документы советского периода свидетельствуют об интервенционистском характере государства, которое теперь интегрировало в свои структуры и мусульманское население. Они также демонстрируют более глубокое проникновение государства в обыденную жизнь мусульман, но в этих архивах так или иначе звучат преимущественно голоса мусульманской просоциалистической элиты. С этой точки зрения Халид критикует новейшие исследования мусульманских обществ, основанных на источниках государственного происхождения (сводки ГПУ) или обращений в государственные органы (петиции). В заключительной части статьи Халид предлагает перечень мусульманских документов, которые следует использовать наряду с документами государственных архивов для того, чтобы услышать “мусульманские голоса”. Это – документы, которые обращались в сфере, не пересекавшейся с государством: от частных бумаг до книг и газет на мусульманских языках.
Угрожать и Наказывать: Русская Армия в Варшаве в 1904–1906 гг.
Authors: Гумб Кристоф
Published: October 2015

SUMMARY:
The history of the Western periphery of the Russian Empire has long been told as a story of violent oppression and forced “Russification.” Recent studies attenuate this dire picture, stressing the incoherent and often improvised nature of Russian policies and underlining the importance of individual actors. One key actor, however, has been largely absent from historical research: the Russian army as agent of imperial rule. Using the history of the Warsaw garrison as an example, the present article explores the role of the Russian military in establishing a political order on the Russian periphery. In this context, it devotes special attention to the use of violence.

Norbert Elias and others have demonstrated how modern states have been eager to monopolize violence. Their actions aimed at banning it from the public sphere, rendering violence the exclusive competence of the military and police forces. As an ideal, the application of violence should be replaced by its symbolic representation. Instead of acts of violence, the threat of force became a desired mode of action.

The first section of the present article describes how the presence of Russian soldiers was partially an attempt to create a system in which the threat of force buttressed colonial rule. The pinnacle of this system was the fortress. As a symbolic threat, it was designed to demonstrate to the population who was ultimately in charge of the city.

In 1905, however, this economy of threat reached its limits, as the article’s second section demonstrates. Violence lost its effect as a deterrent. The high level of everyday violence on the streets of Warsaw triggered the complete breakdown of this system of symbolic threats. The visual presence of the Russian army ceased to have any deterrent effects.

Drawing largely on unpublished sources from the Russian military archive, the article shows in its third section how the symbolic representation of violence was now replaced by its excessive and demonstrative application. By these means, leading Russian military officials wanted to reimplement the efficiency of threats of force.

The conclusion discusses the long-term consequences of these measures for the history of the Russian Empire leading up to 1917.
How to take the Muslim Peripheries Seriously in the Writing of Imperial History?
Authors: Kemper Michael
Published: October 2015

SUMMARY:
В рецензии Михаэля Кемпера объединен разбор двух томов из серии “Окраины Российской империи” – “Северный Кавказ в составе Российской империи” и “Средняя Азия в составе Российской империи”. Анализ двух книг проведен рецензентом с точки зрения востоковедческой перспективы. Кемпер ставит проблему самой возможности описания мусульманских сообществ в рамках политической истории Российской империи и историографической традиции, которая игнорирует востоковедческую традицию. Последнее замечание рецензент относит к тому по Средней Азии, отдавая предпочтение подходу авторов тома по истории Северного Кавказа. Рецензент особенно подчеркивает новаторский характер восприятия региона как подвижного и динамичного фронтира как для империи, так и для местных обществ. Одобрение Кемпера заслужил и анализ собственной логики мюридизма. Напротив, разбирая том, посвященный Средней Азии, Кемпер указывает на традиционность его аналитического аппарата и зависимость нарратива и выводов от советской традиции историописания. Кемпер считает, что авторы тома переоценили закономерный и мирный характер расширения империи в регион Центральной Азии, что они недостаточно отразили роль местных процессов и акторов в истории региона. Рецензент делает вывод, что отрицание колониальной парадигмы применительно к истории Центральной Азии в составе Российской империи не стимулировало авторов предложить другую, более убедительную парадигму, но, напротив, создало условия для проникновения в текст книги старого имперского нарратива.
Евреи в “большом Политическом Свете”: Еврейские Депутаты в Российской Империи Конца Xviii – Начала XIX Вв.
Authors: Минкина Ольга
Published: October 2015

SUMMARY:
The article focuses on the case of Jewish Deputies – the official representatives of the Jewish People. The deputy functioned as an agent of modernization, almost as a government official. At the same time, deputies used the archetypical image of “defender of their people” in their relations with the Jewish population. The Jewish Deputies are comparable to “Court Jews” in early modern Europe. Deputies’ high culture, piety, and aristocratic pride were combined with a propensity toward adventure and even crime. The destinies and cultural experience of the Jewish Deputies have shown an uncertain application of estate categories in relation to various imperial elites.
Марк Раев: Россия в Европейских Исторических Исследованиях
Authors: Берелович Владимир
Published: October 2015

SUMMARY:
In his essay dedicated to the memory of Marc Raeff, Wladimir Berelowitch recounts Raeff’s European scholarly and intellectual pathways. Berelowitch notes that immersion in the pan-European historical perspective made possible Raeff’s breakthrough study, The Well-Ordered Police State . Berelowitch also traces Raeff’s impact on the development of studies of Russian history in Europe, primarily in France, and situates him in the context of the Russian emigration in Europe. Berelowitch explains that Raeff offered a new way of writing the history of a state through focusing on the biographies of its most important representatives. This was coupled with his other main theme, the intellectual development of Russian society. Synthesizing two themes and two approaches, Raeff developed a method of social-cultural analysis of state agencies and intelligentsia and grounded it in the context of European intellectual and institutional history. In this sense, while Raeff followed the tradition of Russian prerevolutionary historiography, he also revised it by introducing longue durée cultural and structural perspectives.
Beat the Devil! Prison Society and Anarchy in Tsarist Siberia
Authors: Gentes Andrew A.
Published: October 2015

SUMMARY:
В центре статьи Эндрю Гентеса находится воровской майдан – сочетание черного рынка, казино и кредитного банка, который рассматривается как семиотически нагруженный локус тюремного общества позднеимперского периода. В статье используются методы социологического и литературного анализа, позволяющие интерпретировать “этнографические” тексты современников о тюремной жизни. Гентес показывает, что тюремное сообщество зеркально отражало, пародировало и обыгрывало определенные структуры гегемонного общества, что давало власть в рамках тюремного мира определенным группам арестантов. Автор интерпретирует приводимые современниками иерархии и системы сигнификации, характерные для тюремного сообщества, и через них прочитывает понимание имперской системы власти в целом.
Человеческое Разнообразие в Локальной Перспективе: “большие Теории” и Эмпирические Знания (Казань, Первая Половина XIX века)
Authors: Вишленкова Елена
Published: October 2015

SUMMARY:
In the article that serves as an introduction to the publication of documents, Elena Vishlenkova analyzes the system of Russian imperial universities as it emerged after 1804, when specific territories were assigned for scientific exploration and cultural influence – the so-called school districts. The Kazan University district was the largest one, which included the territory from Nizhnii Novgorod to the Far East and from the Northern Sea to the Caucasus. Vishlenkova reconstructs the academic biographies and scientific activities of a number of its professors who were engaged in exploring the geographical and human resources of their region viewed as a part of the larger world, the Russian empire, the “Orient,” or of the “Slavic world.” According to Vishlenkova, Kazan university professors lived and worked in the situation of a cultural frontier. They regarded themselves as members of the European intellectual community and subjects of universal modern science. At the same time, in Kazan they lived in a multicultural environment, on a civilizational border between Europe and Asia, and their students and sometimes colleagues included “Asians,” while their practical knowledge often contradicted their scientific presumptions. Vishlenkova traces how in Kazan, a common European pattern of traveling and “collecting” peoples and human artifacts was becoming transformed into a more anthropologically informed study of cultures and languages that required the involvement of not only natural scientists but also humanity professors. The article begins with the story of a professor of natural history and botany, Karl Fuks, and proceeds with the analysis of different travel instructions written by Kazan University professors of Fuks’s generation as well as by the curator of the Kazan school district, M. L. Magnitsky. Vishlenkova evaluates a project of local anthropology by a professor of the philosophy department, V. Ia. Bulygin. Then she examines the so-called Oriental expeditions of the university. These programs were developed by scholars with only general theoretical knowledge as well as by experts already engaged in local “oriental” studies. Among the latter were scholars such as professor of Turkish-Tatar languages A. K. Kazem-Bek, who personally represented the very “Orient” those expeditions were expected to study. Vishlenkova shows how the complex vision of the “Orient,” which combined the insider with the outsider perspective, influenced Kazan scholars of Slavic languages and cultures. In particular, the article traces the influence of Kazan Orientalists on the research practices and perception of the “Slavic world” of well-known Kazan linguists such as Professor V. I. Grigorovich.
A Response to Critics
Authors: Sneath David
Published: October 2015

SUMMARY:
В “Ответе критикам” Дэвид Снит выражает признательность всем, кто принял участие в обсуждении его статьи (и книги), поскольку книга задумывалась именно для того, чтобы инициировать полномасштабную дискуссию в антропологии о новом аналитическом языке описания кочевых сообществ. Снит подчеркивает, что он не отрицает важности родства в устройстве неевропейских кочевых сообществ, однако не согласен, что это может быть конституирующим признаком их отличия. Напротив, как и в европейской истории, родственные связи аристократии здесь превращаются в политический фактор и структуру государственности. Снит отвергает упреки в научном колониализме или в обобщенной и упрощенной оценке советской этнографии, указывая, что его задачей являлась критика западной антропологической традиции и он лишь пытался более широко контекстуализировать свою критическую модель, не претендуя при этом на исчерпывающее знание незападных подходов либо исторических реалий. Широта охвата, которую Снит позволил себе в книге, объясняется именно ее полемической направленностью и стремлением автора заострить аргумент. В своем ответе Снит приводит дополнительные историографические примеры, свидетельствующие о неплодотворности использования категорий “племени” и “рода” в современной западной антропологии, и объясняет, почему его ревизионизм, основанный на этой традиции, вызвал столь резкое неприятие у Николая Крадина и Татьяны Скрынниковой. Сниту гораздо ближе аргументы Мунх-Эрдене Лхамсурена, Ричарда Лима и Вэлери Кивельсон, которые сформулированы в духе современного антропологического ревизионизма или движения историков в сторону антропологизации собственных подходов (что является зеркальным отражением саморефлексии антропологов и дополняет ее). Снит считает, что без ревизии уходящих в эволюционистскую эпистемологию категорий описания “негосударственных” обществ полноценная компаративистская история обществ и государств просто невозможна, и он выражает удовлетворение тем, что, как показывает Форум AI , его книга помогает идентифицировать схожие ревизионистские тенденции в рамках национальных антропологических и исторических школ.
Производство колониальной науки: Ethnologie и империя в межвоенной Франции
Authors: Конклин Элис
Published: October 2015

SUMMARY:
This is a Russian translation of one chapter from the book in progress by Alice L. Conklin (the preliminary title of the book is From Race to Culture? Science, Ethnography, and Empire in France, 1920–1950 ). Conklin opens the chapter with a set of questions: Was anthropology, which emerged as a professional science in France during the interwar years – that is to say, at the high noon of the French empire – a “colonial science?” And what exactly is “colonial science”? While sharing historiographic premises about the instrumentality of science in a French colonial setting, she seeks to clarify certain metropolitan tensions that help to explain anthropology’s “germination on the fertile ground of imperial domination” in the 1930s. In the translated chapter, the author explores one aspect of this complex relationship with respect to a cohort of left-leaning anthropologists in interwar France who sought to use the empire to establish ethnologie as a university-based discipline premised for the first time on scientific fieldwork. While Marcel Mauss was a key figure in this initiative, the physical anthropologist Paul Rivet, and the students of both Mauss and Rivet, were equally critical to the effort. The professional knowledge that these men and women produced was in many ways ambiguous when it came to constituting power in a colonial setting. On the one hand, these new ethnologists quite openly sought to become “colonial” – that is, to develop an overseas practice and legitimation of their discipline in the 1920s and 1930s, in part because other scientists were blocking their path in France. On the other hand, they made clear that their science should not directly serve the needs of empire, even as they turned to the overseas territories to underwrite and frame their new ethnographic ideas and practices. The ambivalent colonial vocation of this group suggests that not only were imperial forms of knowledge less monolithic overseas, but they were also less marginal to intellectual life in France than historians of anthropology and colonialism have implicitly presumed. The author concludes that in its quest for professional legitimacy, interwar French ethnology was indeed a “colonial science.” As such, however, it was ultimately as unstable in its forms of knowledge as the empire that helped to “produce and enable” it.
No Comment. С комментариями
Authors: Касьянов Георгий
Published: October 2015

SUMMARY:
Georgii Kas’ianov of Ukraine approaches Russia’s initiative in the field of politics of history as part of the larger European trend of promulgating national and European Union laws regulating historical judgments. He stresses specific features of this politics of history in the post-Soviet states – new members of the European Union. In their attempts to forge new societies and loyal subjects they often make history an integral part of politics. In Kas’ianov’s estimate, Russia joined this trend after 2000, and Ukraine, in this respect, was following suit. What makes the new Russian Commission special is its pretentions toward regulating the policies of history and historical memory beyond Russian borders. In such an unusual form, Russia has institutionalized its – in many respects – scandalous international politics toward its immediate neighbors. Kas’ianov is mostly concerned with the fate of a newly reestablished (after the break in the early 1990s) professional cooperation between Ukrainian and Russian historians, and with the temptation that the Commission presents for Ukraine, which is institutionally as well as psychologically ready to follow Russia’s example.
The “Oriental Journeys” in “The Death of Vazir-Mukhtar”
Authors: Aydinyan Anna
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье “‘Восточные путешествия’ в ‘Смерти Вазир-Мухтара’” Анна Айдынян выдвигает тезис о том, что в этом романе Ю. Н. Тынянова феномен российского ориентализма проявляется через пародию на литературные и исторические ориенталистские тексты, прежде всего – на “восточные путешествия” (“Путешествие в Арзрум” А. С. Пушкина и главу “Персия” из “Сентиментального путешествия” друга Тынянова, В. Б. Шкловского). У Тынянова эти “путешествия”, одно из которых было написано в XIX веке, а второе – в ХХ, возникают в связи с “Путешествием из Петербурга в Москву” (XVIII в.), в котором Александр Радищев выразил свои мысли об имперской власти и справедливости. Шкловский, а за ним и Тынянов обратились к имитации сентименталистского художественного стиля Радищева как к способу выразить собственную антиимпериалистическую моральную позицию.
Мошко Имперский
Authors: Петровский-Штерн Йоханан
Published: October 2015

SUMMARY:
“Moshko the Imperial” is a chapter from the book Lenin’s Jews (forthcoming from Yale University Press). The book discusses urban culture in the towns where Moshko Blank lived in the first half of the nineteenth century (ch. 1, “From Nowhere to Zhitomir”); contextualizes Lenin’s attitude to Jews in his milieu and his conceptualization of Jews in general and in the Russian Empire in particular (ch. 3, “Lenin, Power, and Jews”); reconstructs consistent attempts of the Bolsheviks to suppress any mention of Lenin’s Jewish roots in the Soviet historical discourse (ch. 4, “Glue for the Vertebrae”); and sheds light on the questions of the Judaization of Lenin and the Bolsheviks in the writings of the Russian far right (ch. 5, “How Lenin Became Blank”). The second chapter of the book, “Moshko the Imperial,” offered to the readers of Ab Imperio in the authorized translation, utilizes the existing narratives about Lenin’s maternal grandfather from Starokonstantinov and introduces a number of recently uncovered primary documents. It seeks to contextualize Moshko Blank against the broad backdrop of contemporary political, cultural, and ideological trends among East European Jews. Moshko is portrayed as an ingratiating individual who hated his brethren and a Jew in himself and who achieved notoriety among Russian administration as the author of claims, appeals, protests, and denunciations. A master of denunciations, Moshko bowed down before imperial power: the Russian imperial authorities, the Russian Orthodox Church, and Russian state symbols were his utmost values. As a close analysis of his letters to Tsar Nicholas I has proved, Moshko was neither a harbinger of Jewish religious reform nor a champion of the Haskalah. He planned to uproot Judaism, not to modify it. Ultimately, he should be placed among other Jewish informers of his time – individuals who sought to solve their personal financial or social problems, to be remunerated by the administration, or to achieve upward mobility by denouncing the Jews to the Russian authorities. “Moshko the Imperial” tells the story of the romance of Moshko Blank with the Russian imperial “vertical of power,” a romance that had both a happy and unsettling end.
Еженедельные Праздники, Дни Господские И Царские: Время Отдыха Российского Горожанина Второй Половины XIX – Начала XX вв.
Authors: Малышева Светлана
Published: October 2015

SUMMARY:
This article examines the history of the Russian holiday calendar from the imperial post-reform era to the early Soviet period. Svetlana Malycheva argues that contrary to the western European practice of negotiations between employers and their employees and strong traditions of urban culture, in the Russian Empire the major impetus toward modernization and universalization of the holiday calendar came from the top. Many different groups of the urban population responded to state attempts to universalize the official holiday calendar by lobbying for their confessional and social interests and, at the same time, by reforming traditional confessional and local patterns of rest to make them fit into a common empire-wide system of holidays. The official imperial holiday calendar was based on the Orthodox calendar and dynastic universalism. At the same time, it never became mandatory for all subjects of the Empire and dynamics of universalizing versus particularistic tendencies remained central in the process of reforming imperial urban life. In the late nineteenth century, the city itself became an important locus of horizontal dialogue between different groups of urban dwellers about their calendars of holidays and rest. The first part of the article deals with government laws regulating holiday calendars of the imperial subjects. The second part is a case-study of a region in central Russia. The author investigates negotiations of different groups of the urban population with government officials about their rights to observe local and religious holidays and days of rest. In conclusion, the author shows that the imperial dynamics of universalism and particularism survived into the early Soviet period and were reconsidered only in the early 1930s in the course of the anti-religious campaign.
Имперские Диспозиции Игнорирования
Authors: Стоулер Энн
Published: October 2015

SUMMARY:
This is a Russian translation of the seventh chapter, entitled “Imperial Dispositions of Disregard,” of Ann Laura Stoler’s latest book Along the Archival Grain. Epistemic Anxieties and Colonial Common Sense (Princeton: Princeton University Press, 2009). This chapter is about the logos and pathos of empire, the durabilities of imperial dispositions steeped in matter and mind. In different guises, it wrestles with those habits of heart and comportment recruited to the service of colonial governance but not wholly subsumed by it. It seeks to broach the cast that imperial formations imposed over people’s intimate social ecologies – both the intensities and the diminished qualities of their affective lives. The author closely follows the history of a family whose lives moved in and out of colonial Indonesia in the late-nineteenth century to ask what sorts of personhoods imperial formations called forth and upon. In light of these issues, Stoler interprets letters of the Dutch colonial official Franc Carl Valck to his daughter, friends and supervisors, as well as letters of his family members to him.
Patriotism and Emotions: Love of the Fatherland in Catherinian Russia
Authors: Schierle Ingrid
Published: October 2015

SUMMARY:
В своей статье Ингрид Ширле исследует зарождение патриотических чувств и способы их репрезентации в эпоху правления Екатерины II. Это время в России характеризуется появлением нового, эмоционально окрашенного стиля политической коммуникации, направленного на объединение государыни с ее подданными в их общей любви к отечеству. Типичным для этого стиля было перенесение семейных структур на государственные отношения. Образцовое патриотическое поведение выражали такие личные метафоры, как “мать отечества” и “сыны отечества”. В качестве примера этой патриотической программы, являвшейся составной частью процесса европеизации и в значительной степени ориентированной на античные образцы, рассматривается “Слово о способе, каким древние возбуждали в гражданах любовь к отечеству”, с которым Иоанн Готфрид Рейхель выступил в Московском университете в 1775 году по поводу годовщины восшествия на престол Екатерины II. На основании этой и других речей, а также указов, императорских манифестов и школьных учебников автор исследует вопрос о том, как правительство и образовательные институции развивали формы и стандарты для пробуждения и репрезентации патриотических эмоций и для их совершенствования как “гражданской добродетели”. Исследовательница ставит вопрос о политических и социальных функциях этой программы, о средствах, а также о местах, где могли прославляться патриотические чувства. Новая праздничная культура сделала возможным коллективное эмоциональное переживание отечества во время празднований побед, парадов и торжеств по случаям дней рождения императрицы или годовщин ее восшествия на престол. Необходимость пробудить патриотические чувства, направить “страсти” в нужном направлении и тем самым связать каждого с большой общностью – отечеством, Россией – стало актуальным в особенности после 1762 г., когда дворянство было освобождено от обязательной службы. Автор рассматривает “любовь к отечеству” как важный элемент политической культуры, в качестве учения о добродетели, связывавшего мораль и политику и создававшего новое пространство для коммуникации, в рамках которого становились возможными как усилия во имя общего блага, так и размышления о нем.