bluuebunny/crossref_metadata_2025 huggingface dataset:
Евреи Манчжурии: Харбин, 1903–1914 гг.
Authors: Вульф Дэвид
Published: October 2015

SUMMARY:
From the very beginning of the Trans-Siberian railway’s construction, the Finance Minister S. Iu. Witte, had highlighted the decisive importance of colonization to the venture’s eventual success or failure. In analogous fashion, the question of settlement was intimately related to the building of the Trans-Manchurian Chinese Eastern Railway (CER). The eventual result of a convoluted intra-bureaucratic process was a community of Jewish migrants living in China’s Northeast, where the railroad bridged the Sungari. Granted religious freedoms in the hope that they would generate freight for the CER, the Jews shared the city with the railway technocrats, who lived on the hillside overlooking the city blocks that covered the riverside flats where opium poppies had grown until the 1890s.

The 1913 municipal census data reveals the actual dimensions of Harbin’s sizeable Jewish community. In Siberia, only Irkutsk had more (6,100 in 1909). However, taken as a percentage of Russian passport holders, Harbin’s 5,032 Jews added up to 11.5%. In Irkutsk, they were only 5.6%. In addition to schools that simply ignored the numerus clausus of Imperial Russia, Harbin had several synagogues, a burial brotherhood, cheder , cemetery, mikva , old age home, Talmud Torah, Jewish Women’s Charity Committee, and library. Population data shows a stable community in terms of age structure and sex ratio. Totals from the metric books of the Jewish community provided by the Heilongjiang Provincial Archive also corroborate this conclusion.

The Finance Ministry’s continued defense of this anomaly in the bleak and anti-Semitic atmosphere of pogrom Russia posited a relationship between state and society fundamentally different from the status quo in European Russia. In the Far East social organization and initiative were, by and large, regarded as allies of the state. Furthermore, life in the borderland allowed interethnic strife to be absorbed by international competition. In essence, the Jews of Harbin were hailed as the Cossacks of the twentieth century, where cavalry raid had been replaced by trade war and stockade had given way to stock exchange.

So how “imperial” was Harbin, after all? At first glance, it is doubly imperial, both as a contiguous piece of the Russian Empire in its final days and as the cutting edge of Russian imperialism in its attempt to subjugate and even annex a(nother) large chunk of northeast China. On careful archival examination, however, we find that Witte’s devious methods and Kokovtsov/Khorvat’s able defense actually led to the creation of an urban environment, both politically and socially far from the norms of the Russian Empire, just a bordercrossing away. Harbin’s Jewish community was one of the chief beneficiaries of this liberal alternative, owing its existence and prosperity to rules of play that Siberia and European Russia would never see. Until 1950, minyans would meet at Harbin.
Why Were Russian Jews not Kaisertreu?
Authors: Klier John D.
Published: October 2015

SUMMARY:
В cвоей статье Джон Клиер задается вопросом о том, почему российских евреев, в отличие от немецких и австро-венгерских, нельзя охарактеризовать как Kaisertreu (верноподданные) , имея в виду особую лояльность еврейского населения по отношению к имперской власти Габсбургов. Иными словами, Клиер ставит вопрос о спец-ифике российского еврейства как “имперской нации”. Он отмечает, что даже в крайних проявлениях оппозиции режиму большинство российских евреев выступали как сторонники российской имперской государственности, целостности границ, или же выбирали альтернативу невмешательства во внутриимперскую политику (сионизм). Таким образом, потенциально они демонстрировали качества Kaisertreu. С другой стороны, Клиер показывает, что и ранние попытки российских властей превратить евреев в верноподданных династии Романовых были вполне перспективными. Тем не менее, на государственном уровне возобладала линия, сделавшая евреев заложниками “польского вопроса” и польской политики империи. Следствием этого явилось антиеврейское законодательство, которое лишило евреев возможности лояльной идентификации с имперским режимом.
Утраченная Версия Войны и Мира: Символика Александровской Эпохи
Authors: Вишленкова Елена
Published: October 2015

SUMMARY:
Elena Vishlenkova explores symbols of the Russian politics and culture in the first quarter of the 19 th century as they represented different visions of war and peace. According to the author, traditional interpretations of the memory of the Patriotic War of 1812 in Russia contributed to the emergence of the nationalist discourse in Russia and the dissolution of “imperial consciousness”. However, the author’s research into representations of the monarchy and various symbols of the epoch demonstrate a disconcerting view.

The monarchy’s self-representation focused on the figure of the emperor and the universal and theurgical character of the Tsar. After the war itself the representation of the monarch appealed to the Christian tradition in order to stress peace and re-conciliation. No monuments to the war itself or to the fallen heroes were erected, while the main site of commemoration emerged in the form of a universal temple (Christ the Savior). The memory of the war stressed not the national but the universal character of the turmoil, its religious and cosmological nature.
Общественная память после смены строя: Сходства и различия между практиками памяти в посткоммунистических и постколониальных странах
Authors: Лангеноль Андреас
Published: October 2015

SUMMARY:
This article proposes that there is such a collective memory, proceeding from the differentiation between post-socialism as a societal-institutional figuration and the post-communist condition as a discursive constellation that has abandoned communism as a regulative idea for the order of society. To clarify this argument, the post-socialism and post-communist condition are related to postcolonialism (as a societal figuration) and the postcolonial condition (as discourse), thus giving shape to the general features of a post-socialist memory that emerges between institutional figuration and discursive constellations as well as to the specific character distinguishing it from comparable memory practices, such as the postcolonial ones. In particular, the article concentrates on the following specific features of post-socialist and postcolonial collective memory: the appropriation of the nation-state and the national idea; the treatment of models of historical change; ways of representing empirical data in historiography; and the intellectuals’ role in the formation of collective memory.
Как Россия стала для Европы Азией?
Authors: Филюшкин Александр
Published: October 2015

SUMMARY:
The article examines the initial forging of Russian image in the West. This process is referred to in the literature as “the discovery of Russia by Europe.” The author contends that Western perceptions of Russia in the 15 th and 16 th centuries were conditioned not by information received from Russia, but from inner-European discursive practice. In other words, the formation of a Russian image in Western ideology depended not only on Russia – this ideology served specific inner-European needs. The West’s opening of Russia at the end of the 15 th century is chiefly a manifestation of Europe’s own creation – Christendom’s search for its own historical-cultural identity in the Renaissance. The origins of this perception of Russia are linked with earlier-formed perceptions of Eastern Europe. From the end of the 15 th century through the first third of the 16 th , a positive perception of Russia with hope for its integration into Western Christendom dominated. European authors discussed the means of that integration and the advantages of this process for Europe. However, in the mid-16 th century the opinion that Russians were “fundamentally different” from Europeans became firmly entrenched. Russia came to be seen as “anti-civilization.” This became the dominant approach beginning in the second half of the 16 th century under the influence of the Livonian War. This approach remains powerful in European political discourse.
Постсоветский Казахстан: Обзор современной западной историографии
Authors: Забирова Айгуль
Published: October 2015

SUMMARY:
The article presents a survey of various scholarly publications by Western researchers devoted to Kazakhstan. This survey discusses the recent shift in Central Asian historiography away from Uzbekistan towards the other republics of the region and the shift in research field, in which American researchers, starting in the second half of the 20 th century, took over the leading role in Central Asian studies from their Western European colleagues. One of the notable points in this new research is its distinctly political character. Among the central themes of these publications are questions of Kazakh identity, the origins of the Kazakh nation (either as created by the Soviet system or as linked to a tribal identity, which was key to Kazakh consciousness), the importance of demographic aspects in the modern transformation process, and the polarization between those who choose to view modern Kazakhstan through the prism of the theory of colonization and those who work from the point of view of the theory of modernization.
Роль Музея в Момент Распада Национального Государства
Authors: Гройс Борис
Published: October 2015

SUMMARY:
Boris Groys’ philosophical essay focuses on the role of museums in the era that began after the collapse of the USSR. For Groys, the Soviet empire was the last state that legitimized its existence with a universalist communist ideology. In the post-Soviet era, one hears more appeals to include all possible identities, including the cultural national identity, into the range of identities represented in the modern museum. And yet, the tension between the nation-state and the empire is not the lasting one. According to Groys, it is the opposition between those who collect and those who are collected that constitutes the very nature of the modern museum as a public institution. Traditionally, it was the nation-state that acted as the subject of collecting and was the museum’s chief curator. Today, individuals and groups enjoy the capacity to collect independently of the nation-state. Modern subjectivity as such needs to be simultaneously represented and collected in the museum and to collect itself.

Given the nature of the modern museum defined by that opposition, the subject of collecting does not have a fixed identity any longer. Although Hegel believed that it was possible to have an objective view of history for it was thought of as the history of a national state, today no metaphysical grounds can be found for a supra-historical objectified narrative. As a result, one cannot possibly assume that modern museums can provide stable identities for various groups, including national and ethnic groups.
Борьба Против Вражеского Прошлого: Кёнигсберг/Калининград как Место Памяти в Послевоенном Ссср
Authors: Хоппе Берт
Published: October 2015

SUMMARY:
This article explores the Communist Soviet rulers’ attempts to resettle the formerly German Königsberg after 1945 with population from the rest of the USSR. One of the central questions in the article is the process of creating a new Soviet historical narrative for the city with an established architectural order. In order to accelerate Kaliningrad’s integration into the Soviet Union the city had to be transformed into a Soviet lieu de memoire . In this context the capture of Königsberg by the Red Army in April 1945 was the source for the foundation myth of the “new” city. The slow reconstruction of the city, however, undermined this strategy. The new inhabitants transformed the initially negatively connotated lieu de memoire Königsberg into a “retrospective promise”: Königsberg became a positive model for Soviet Kaliningrad.
Память: Вечная или “куриная”?: Мемориальная логика в постсоветской России
Authors: Жесса-Анштет Элизабет
Published: October 2015

SUMMARY:
Elizabeth Gessat-Antstett focuses on the social cadres of memory in post-Soviet Russia. She addresses memorial practices of the former inhabitants of the city of Mologa in the Yaroslavl’ region of Russia. The city was evacuated and later flooded in 1941 as the Soviet authorities proceeded with the construction of the Rybinsk reservoir. Gessat-Antstett approaches memorial practices of the members of the former Mologa community from the point of view of ethnology, attempting to assess not only the forms of memory but also the logic and the categories that underlie the memorial discourse.

Consisting of mostly people beyond 60 years, the Mologa group institutionalized itself in 1998. Most members of the group share traumatic experiences of the Soviet past. The group attempted to move their memories from the private to the public space through the construction of territorial identity and memorial practices, such as the local museum. Annual meetings to mark the day of flooding help create the identity of a “small homeland” for members of the community. Also, community members visit the location of the former city covered by water, as well as request liturgies.

According to the author, memorial practices of the Mologa community reveal the predominantly emotional, non-rational foundations of the memorial discourse. Transgressing the boundary between history and myth, this memorial discourse appeals to symbols and affection, not to numbers and facts. Noting the importance of immaterial forms of commemoration in post-Soviet Russia, the author focuses on the connection between memory and food in the context of annual commemorations that are usually concluded with a common meal.

For commemorations of Mologa specific historical contexts are largely irrelevant, although the memory of Mologa also stresses the topic of victimization of the local population during the period of Stalinism. Nevertheless, this victimization does not presuppose a search for the guilty. The author sees this silence about the historical responsibility in the context of the lack of Volgolag memory and the general lack of discussion of historical responsibility in the post-Soviet society. Avoiding references to the historical contexts that serve as markers of national identity, local memory, such as the memory of the Mologa community, represents a search for refuge from big national and supranational narratives.
Операция “Юг” 1949 Года в Левобережной Молдавии: Забытый Фрагмент “Реабилитированной” Памяти
Authors: Дигол Сергей
Published: October 2015

SUMMARY:
Sergei Digol explores public memory of Soviet deportations from the left-bank Moldova (Transdnistria) in 1949. This breakaway part of today’s Moldova was part of the Soviet Union in the interwar period with the status of an autonomous republic within the Ukrainian SSR. During the Soviet period, historians were mostly preoccupied in deportations from the right-bank Moldova (Bessarabia), which was seen as a necessary tool for the construction and consolidation of Soviet power in the region. Post-Soviet historians also treat the deportations of 1949 in the context of the Stalinist regime’s drive to collectivize agriculture in the newly acquired territories. Historians who insist on the independence of Moldovan history and those who see Moldovan history as part of a common Romanian history are in agreement on the reasons for the deportations. According to Digol, part of the reason for the deportations should be sought in the desire to transform the ethnic composition of the population during the World War II and the perceived danger that the “bourgeois-nationalist kulaks” posed to the re-establishment of Soviet power. Correspondingly, the 1949 deportations from left-bank Moldova represented an ethnic and social cleansing of the population. The industrialization of left-bank Moldova ( Pridnestrov’e or Transistria ) and the ensuing migration into the region largely erased significant public memory of the deportations, whereas memory of the 1949 deportations remains strong in the right-bank. The current political division of Moldova largely precludes the “return” of broad public memory of the 1949 deportations.
From the Verge of Extinction to Ethnic Distinction: Cossack Identity and Ethnicity in the Kuban’ Region, 1991–2002
Authors: Boeck Brian J.
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье Брайена Боука проводится мысль о том, что официальное “отсутствие” казачества как национальной группы в советский период не означало его уничтожения. Не случайно в постсоветский период быстро сформировались различные модусы описания и концептуализации “особости” кубанских казаков. В глазах части наблюдателей политика категоризации привела к размыванию границ между казаками и русскими, однако ни перепись 1926 г., ни перепись 2002 г. не предоставляли объективных возможностей для выражения местных идентичностей. То, что в конечном счете члены общества казацкого наследия не смогли принять казацкую национальность , вовсе не свидетельствует об уничтожении последней и отказе казаков от политики самоотмежевания. Автор статьи делает вывод, что на Кубани сохраняются идеосинкратические, двойственные, персонифицированные образы казацкой этнической идентичности.
Quo Vadis Germany?: National Identity Debates After Reunification
Authors: Berger Stefan
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья Стефана Бергера посвящена анализу болезненных и эмоциональных дискуссий о немецкой национальной идентичности 1990-х гг. Автор реконструирует иллюзорные поиски национальной “нормальности” в объединенной Германии, анализируя различные попытки реинтерпретации “немецкости” и ренессанс политики национального символизма. Он также рассматривает дебаты о немецкой идентичности в контексте изменяющейся роли Германии в международной политике. Значительная часть статьи отведена рассмотрению присутствия национал-социалистического и коммунистического на-следия в современных дискурсах немецкой идентичности. Автор завершает статью размышлениями о возрождении дискурса германской жертвенности в начале 2000-х гг. (ГДР как жертва коммунистической диктатуры; немцы в целом как жертвы тотальной войны и ее последствий), который связывается с проектом нормализации немецкой идентичности (немцы должны помнить как свои преступления, так и страдания). Ст. Бергер заключает, что активизировавшаяся тенденция нормализации (и мемориализации) немецкой истории ХХ века в целом через восприятие себя как жертвы, на фоне “забывания” собственной вины за преступления нацизма, может стать настоящей проблемой Германии ХXI века.
European History as Comparative History
Authors: Haupt Heinz-Gerhard
Published: October 2015

SUMMARY:
Х.-Г. Хаупт исходит из назревшей необходимости переосмыслить содержание, которое историки традиционно вкладывают в концепт “Европы”. Он критически пересматривает “синтетический” метод написания европейской истории как механического объединения историй отдельных стран, входивших в достаточно субъективно определяемую “Европу”. Хаупт подчеркивает, что любые попытки ограничить европейское пространство “римским наследием” или “христианским Западом” имеют спекулятивную сторону и призваны гомогенизировать историческое разнообразие. Вместо этого он призывает изучать контексты, в которых использовали те или иные определения Европы, а также их политическую направленность на включение или исключение тех или иных регионов. В конечном итоге европейское пространство должно предстать как результат и как проблема европейской истории.

Ключом к новому типу европейской истории автор считает компаративный метод, цель которого – не учет максимально большого количества исторических феноменов, но их осмысление в рамках общей теоретической модели и определение специфики каждого из анализируемых фактов. Сравнительный метод написания европейской истории может реализовываться как в области количественных исследований (сравнительная статистика), которые позволят определить “европейские” процессы и структуры, так и в области структурной компаративистики (выявление структурных особенностей европейского варианта развития). Воображаемая география Европы и история ее самоопределения и самоотмежевания может писаться одновременно в жанре интеллектуальной, политической истории или истории науки.

Транснациональная перспектива (например, изучение миграций на европейском континенте и между Европой и другими континентами), а также имперская компаративистика рассматриваются в статье как вполне легитимные и необходимые аспекты создания новой европейской истории.
Siberia as Chronotope: Valentin Rasputin’s Creation of a Usable Past in Sibir’, Sibir’…
Authors: Ogden J. Alexander
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья предлагает анализ нарратива русской истории, представленного в книге Валентина Распутина “Сибирь, Сибирь” (1991). А. Огден определяет его как альтернативный исторический нарратив, в рамках которого Сибирь предстает как отрицание всего, ассоциируемого с Москвой, модерностью и централизованной властью. Автор предлагает интересные размышления о природе конструируемой Распутиным региональной сибирской идентичности (подчеркивая заимствования из идеологии сибирских областников ) и о “материале”, из которого она создается. В качестве “материала” Распутин использует легенды, мифы, традицию – то, что, по его мнению, составляет настоящую “народную” коллективную память, противопоставленную государственному рациональному историческому нарративу. А. Огден интерпретирует распутинскую Сибирь через бахтинское понятие хронотопа – это позволяет создать реальное основание региональной идентичности с присущим только ей ощущением времени и пространства. Распутин, с точки зрения А. Огдена, пишет свою альтернативную историю Сибири не просто как “практическое прошлое” ( usable past ) для страны с проблемным национальным нарративом, но как прошлое, реально воплощенное в опыте конкретных людей, в их образе жизни, в их мировосприятии и памяти их малого сообщества.
Poles, Jews and the Problems of a Divided Memory
Authors: Polonsky Antony
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья А. Полонского посвящена конфликту, ставшему в определенном смысле парадигмальным для центральной и восточной Европы в ее попытках совладать с собственным неоднозначным и драматическим прошлым, – конфликту, спровоцированному публикацией книги Яна Гросса Sąsiedzi: Historia zagłady żydowskiego miasteczka (Sejny, 2000). Общим контекстом, в который Полонский помещает обсуждение реакции различных слоев польского общества на книгу, является проблематика коллективной памяти в процессе конструирования идентичности, своеобразия восточно-европейской (и, в частности, польской) исторической памяти и тоталитарного опыта, а также травматического прошлого и травматической памяти.

Книга Гросса в деталях реконструирует картину жестокого уничтожения польским населением (при определенной поддержке со стороны немецкой фашистской администрации) городка Едвабнэ его еврейского населения. Книга не только “извлекла” из небытия историческую правду о тех событиях, но поколебала основы польского самосознания и расколола общество вокруг вопросов памяти и моральной ответственности. Полонский анализирует реакцию различных слоев польского общества (включая религиозный и политический истеблишмент) на этот “вызов” памяти. Он подчеркивает моральный характер дискуссии, в которой аргументы различных партий не подлежат взаимной верификации. Всех участников дискуссии он делит на четыре категории: принимающие историческое и моральное послание Гросса, а значит – и коллективную ответственность за совершенные в прошлом преступления, и груз травматической памяти; приверженцы “открытой самозащиты”, в целом принимающие послание Гросса, но критикующие методологию и, частично, выводы его исследования; приверженцы “закрытой самозащиты”, которые считаются с “фактом Едвабнэ”, но предпочитают воспринимать поляков как невольных помощников нацистов, оправдывая их стремлением отомстить евреям за поддержку советского режима; группа, обвиняющая Гросса как агента еврейского заговора против поляков. Полонский считает, что не понятое многими моральное послание книги Гросса состоит не в коллективном осуждении поляков, а в утверждении, что подобно другим народам, поляки должны заново “рассказать” себе свое прошлое. Развивая этот тезис, Полонский говорит о необходимости перейти из стадии взаимных извинений к тщательному и детальному исследованию, что позволит преодолеть конкурирующие эксклюзивистские нарративы прошлого и достичь некоторого компромисса, т.е. нормализации исторического сознания поляков. Он признает, что прошлое, о котором идет речь, все еще слишком близко и болезненно, поэтому первым шагом должно стать “трагическое принятие” событий, которые объединяли, а чаще разделяли историю Польши. В этом Полонский видит универсальный рецепт преодоления тоталитарного – конфликтного и травматического – прошлого.
Русская Гвардия Первой Четверти XVIII в: “Борцы с Традицией” Или “Традиционалистские Реформаторы”
Authors: Болтунова Екатерина
Published: October 2015

SUMMARY:
The subject of the article is the Russian Guards (Preobrazhenskii and Semenovskii regiments) at the end of the seventeenth and the beginning of the eighteenth century as a case study in the continuity of tradition.

During Peter I’s reign, the Russian Guards became a grouping of a handful of people who were given the right to hold individual and independent views on any matter of governmental or other importance due to the significant role they played in the state system of the Russian Empire. It’s hard to find a branch of the economy or politics where the guardsmen did not play some role. Some were obliged to perform police duties, while others controlled the construction of St. Petersburg, governed the occupied territories, censored the activity of imperial institutions (the Senate, the Holy Synod, the Admiralty) as well as assisted powerful individuals such as Prince Menshikov, Field-Marshal Sheremetev, and Admiral Apraksin. Both 18 th century society and contemporary historiography have considered the Guards to be, on the one hand, a unique group of the Emperor’s supporters and, on the other, a corporation that tended to reject and destroy so-called “Russian traditional culture”. Yet, the analysis of this aggressive elite body shows that tradition as such was not forgotten as the Guards were formed on the basis of wide-reaching networks of family relations. Kinship was the unit of inner support that led to the emergence of a spirit of companionship and corporate state of collective consciousness. This, in turn, helped the Guards to accept the reformist attitudes and to become the means by which reform was promoted.
The Notion of Rupture in Estonian Narrative Memory: On the Construction of Meaning in Autobiographical Texts on the Stalinist Experience
Authors: Kõresaar Ene
Published: October 2015

SUMMARY:
В исследовании Эне Кёресаар анализируются биографии эстонцев в контексте воспоминания о сталинском периоде. Применяя различные теоретические модели, концептуализирующие взаимоотношения личного воспоминания биографии и социально-культурных рамок коллективной памяти, Кёресаар исследует конструирование эстонской истории и эстонских частных биографий. По мнению исследователя, ключевым элементом этого конструирования является тема “разрыва”, прерывности национальной истории и частных биографий. По мнению авторов воспоминаний и респондентов, эти разрывы национальной истории лишили эстонцев “естественной” истории нации и сделали невозможным постоянный доступ к “национальным ценностям”. Разрывы национальной истории в коллективной памяти и частных биографиях функционируют как структурирующие элементы, придавая нарративный характер воспоминанию, одновременно являясь идеологически нагруженными элементами восприятия прошлого. Исследователь обсуждает взаимосвязь частных биографий и коллективной (национальной) памяти и ставит вопрос о практическом совпадении в эстонском случае “нарративных моделей” памяти индивидуальной и памяти коллективной.
Gorbachev’s Reforms and the Beginning of a New History in the Georgian Soviet Socialist Republic
Authors: Gayan Melissa
Published: October 2015

SUMMARY:
Перестройка и, прежде всего, политика гласности, ускорила процесс грузинского нациестроительства, что в конечном итоге привело к независимости Грузии. Однако параллельные процессы национального пробуждения происходили в среде нетитульных народов Грузии, провоцируя насилие и подрывая легитимность грузинского движения. Автор рассматривает вызревание этого конфликта в условиях перестройки.М. Гаян анализирует взгляды Горбачева по национальному вопросу в СССР, рассматривает, как грузинская общественность использовала предоставленные перестройкой возможности, анализирует влияние на курс нациестроительства таких политических событий. Важнейшей сферой национальной активности в Грузии стала историография. Исследователь делает вывод, что в то время как грузинское национальное движение все больше отворачивалось от Москвы, движения нетитульных народов (осетин и абхазов) сопротивлялись ассимиляции и возлагали свои надежды на Москву. Горбачевская модель решения национальных проблем не предлагала механизма разрешения подобных конфликтов и модели выхода из них. Единственным способом оставалось посредничество/вмешательство Москвы.
Преодоленное Прошлое?: Третий Рейх в Современном Немецком Сознании
Authors: Фрай Норберт
Published: October 2015

SUMMARY:
Sixty years after the end of World War II, the Nazi past is still very present in the consciousness of German society. German models of remembrance, however, are changing. As the last generation of those who lived through the Third Reich passes away, new questions are being raised about the future meaning of its legacy.

In this essay, Norbert Frei recalls the painful process of Vergangenheitsbewältigung , coming to terms with the past, which, after a decade of neglect in the 1950s, developed in West Germany from the early 1960s onwards. Reflecting on the Nazi past became an intrinsic feature of Germany’s political culture. While this era now comes to an end, Vergangenheitspolitik (policy of the past) still has a future. Parallel to – if not competing with – the global memory of the Holocaust, vivid recollections of Allied bombing, and the flight and expulsion of Germans from Eastern Europe are regaining public salience. Driven by the protest generation of 1968, now rediscovering its war-time childhood, a readjustment of the German historical consciousness is under way.
Empire as Nostalgia, or A La Recherche De Terres Perdues
Authors: Mickūnaitė Giedrė
Published: October 2015

SUMMARY:
“Золотой век” Великого княжества Литовского (ВКЛ) в историческом сознании Литвы связывается с эпохой начала XV в., временем славы и могущества ВКЛ, когда оно простиралось от Балтийского до Черного морей. В историографии идея “литовской империи” не получила большой популярности. ВКЛ никогда не вело успешной имперской политики, ничего в истории княжества и не указывает на его имперский характер. Эта идея проявилась как ностальгия по времени величия страны, объединявшей в себе разные территории, народы конфессии, мирно уживавшиеся между собой – временам, когда страна имела имперский шанс. Эпоха завоеваний Гедимина (1314–1341) и Витовта (1392–1430) знаменует собой высшую точку исторического развития ВКЛ. Поэтому, когда в конце XV – XVI вв. Великое княжество стало нести территориальные потери в войнах с Московией, историческая память обратилась именно к образам Витовта и других великих литовских князей для укрепления литовской государственной идеи, мечтаний о новых победах литовского оружия. Последний всплеск побед был связан с именем Стефана Батория (1576–1586), которого считали продолжателем славных дел Ягайло и Витовта, королем, восстановившим историческую справедливость.

Топографический характер исторической памяти ВКЛ ясно отражает карта 1613 г., заказанная Николаем Радзивиллом. На ней представлена ВКЛ в границах начала XVII в. При этом земли, лежащие за Днепром, были показаны отдельно (Днепр воспринимался как граница ВКЛ при Витовте).

Интересно, что ностальгия по имперскому шансу ВКЛ оказалась более долговечной, чем само государство. Более того, топографическая память оказалась прочнее независимости и государственности.
Whither Anti-Stalinism?
Authors: Smith Kathleen E.
Published: October 2015

SUMMARY:
В своей статье Катлин Смит рассматривает проблему отношения к советскому прошлому и, в частности, к сталинизму в контексте политического развития от перестройки до В. Путина. Смит отмечает изменение отношения к связи истории и идеологии в постсоветский период в России и трудности, связанные с установлением общественного консенсуса о природе нового государства и общества. Рассматривая постельцинскую эпоху, Смит анализирует мотивацию и пути выработки нормализованного образа советского прошлого в новом нарративе государственности.
“Какой Такой Ковер?: ” Культура Памяти в Посткоммунистических Обществах Восточной Европы
Authors: Требст Штефан
Published: October 2015

SUMMARY:
While Soviet rule was the vehicle of communist ideology in all of Eastern and Central Europe, religious, national, and regional traditions considerably transformed it in the Warsaw Pact countries as well as in the westernmost Soviet republics from the 1960s on. In the post-communist period, these pre-communist and communist variations are particularly obvious when looking at attempts to come to terms with the communist past. Four categories of post-communist cultures of remembrance can be identified in Eastern and Central Europe: (1) Societies characterized by a general consent concerning an “alien” communist rule forced upon from the outside – Estonia, Latvia, and Lithuania being prominent examples; (2) cases where such a consent does not exist and where fierce political controversies on the interpretation of the dictatorial past have taken place – as in Hungary and Poland, but also in Ukraine; (3) societies dominated by an apathetic ambivalence toward the communist past – Bulgaria, Romania and other Balkan countries belong into this category; and (4) states with a continuity of authoritarian structures and without a clear dissociation from communist rule – like the Russian Federation, Belarus, Moldova, and other CIS republics. That categories (1) and (2) are divided from (3) and (4) by the line separating western and eastern churches – with Ukraine cut in two – is probably less surprising than the fact that Poland is a driving force in establishing an institution of European societies’ remembrance.
An Acceptable Past: Memory in the Russian Extrication from Communism
Authors: Balzer Harley
Published: October 2015

SUMMARY:
Каждая революция, по мнению автора, носит незавершенный характер. Память о них тоже всегда является неполной и идеологизированной. Изначальная незавершенность горбачевской революции воплощена, в частности, в термине “гласность”, не являющимся непосредственным синонимом свободы слова. Автор статьи обратился к дневнику, который вел в ходе визитов в СССР-Россию в 1990-е гг. Он пытается реконструировать эволюцию “гласности”, и в качестве наиболее знаковых эпизодов выделяет Чернобыльскую катастрофу и Августовский путч 1991 г. По мнению автора, обращение к памяти сегодня необходимо как противовес идеологической унификации, навязыванию “приемлемого прошлого” и подавлению общественных дебатов, характерных для путинского времени.
Memory and History: The Neighbors?
Authors: Gross Jan
Published: October 2015

SUMMARY:
Яна Гросса, автора широко известной как в научной среде, так и за ее пределами книги “Едвабнэ. Cоседи”, редакторы Ab Imperio пригласили ответить на следующие вопросы: каким образом соотносится память и институциональная история? Насколько Ян Гросс оценивает свою работу как исследование памяти? Предполагал ли автор, что польский перевод его книги вызовет такие острые общественные дискуссии? Считает ли он, что публикация книги, открыв новую страницу в исследованиях истории еврейско-польских отношений и поспособствовав возникновению в Едвабне культурных проектов памяти, маргинализи-ровала польскую версию памяти о войне и ее жертвах? Существует ли, с его точки зрения, возможность примирения через признание и изучение прошлого? Какие аспекты истории польско-российских отношений требуют, по его мнению, особого внимания?

Ян Гросс считает, что разговор о памяти неминуемо предполагает, чтобы были живы ее носители, т.е. свидетели происшедшего, тогда как история действует посредством верификации данных. Свое исследование Ян Гросс, безусловно, относит к сфере институциональной истории. Ян Гросс не считает, что его исследование маргинализировало какие-либо версии прошлого. По его мнению, эта работа лишь предоставила факты, новую информацию, прежде недоступную. Исследователь подчеркивает открытость и интеллектуальную готовность польских историков к исследованию различных аспектов этого прошлого.
Диалог о Геноциде: Усилия Армянских и Турецких Ученых по Осмыслению Депортаций и Резни Армян во Время Первой Мировой Войны
Authors: Суни Рональд
Published: October 2015

SUMMARY:
“Dialogue on Genocide: Efforts by Armenian and Turkish Scholars to Understand the Deportations and Massacres of Armenians During World War I” presents R. Suny’s reflections on his efforts to initiate a Turkish-Armenian academic dialogue. The project started as a lecture he gave at Koç University, during which he saw that at least some Turks were beginning to rethink the unthinkable: to question their own nation’s past in order to make possible a more acceptable future. Suny’s initiative as well as his publications on the history of the 1915 Genocide provoked strong criticism from both Armenian and Turkish journalists and scholars. Next came the discussion of Suny’s reading of the Genocide in the journal The Armenian Forum , where three historians – two of Turkish origin, one of Armenian – got an opportunity to critique his article “Empire and Nation: Armenians, Turks, and the End of the Ottoman Empire,” based on his talk in Istanbul. In the article, and in his responses to all three scholars, Suny argued that his treatment of the events of 1915 was an attempt at an explanation that moves beyond the usual understanding of deep-seated Turkish racism, Armenian provocation, an imputed civil war, or a clash of nationalisms. It was a plea for a kind of enriched, thickly described, empirically-grounded study of the Genocide that had largely eluded us in the past. Employing some of the recent discussions of empire, nation, and identity-formation, he was trying to free the discussion from the constraints of the nationalist paradigms that had distorted older accounts. “Dialogue on Genocide” traces the success of this project by evaluating the discussions that took place at three workshops bringing together Armenian, Turkish, and other scholars: “Armenians and the End of the Ottoman Empire” (Chicago, March 17–19, 2000); “Contextualizing the Armenian Experience in the Ottoman Empire: From the Balkan Wars to the New Turkish Republic” (University of Michigan, March 8–10, 2002); the third Armenian-Turkish workshop (University of Minnesota, March 28–30, 2003).

Thus, what had been an untouchable topic in the late 1990s had by 2002 become an acceptable, legitimate subject for discussion in the academic community and more broadly in the Armenian-American community.
Between two Worlds: The Jewish Cemetery in Warsaw as a Cultural Text (1850–1900)
Authors: Jagodzińska Agnieszka
Published: October 2015

SUMMARY:
Статья Агнежки Ягодзинской посвящена истории еврейского кладбища в Варшаве на Окоповой улице (самого большого еврейского кладбища в Европе). Прочитывая его культурный код, автор показывает динамику еврейской аккультурации и модернизации, социальных и культурных перемен в жизни варшавских евреев. Исследователь рассматривает модернизацию ритуала, предпринятую по инициативе реформистски настроенной части варшавской еврейской общины во второй половине XIX века. Наиболее яркие проявления модернизации, свидетельствующие также о культурной ориентации евреев, разделявших ценности Хаскалы – еврейского просвещения, автор обнаруживает не только в появлении семейных захоронений в реформистской части кладбища, не только в насаждении на кладбище деревьев или в изменении формы и традиционной ориентации к Иерусалиму надгробных камней ( мацевот ), но также в содержании и языке эпитафий (немецком, а позднее – польском). А. Ягодзинская подчеркивает, что “текст кладбища” повествует о возникновении и нюансах формирования польско-еврейской идентичности. Она приходит к выводу, что научное изучение варшавского еврейского кладбища – один из путей сохранения этой информации, исчезающей вместе с самим “местом памяти”. В то же время семиотика кладбища выявляет проблему “отсутствия еврейского присутствия” в современной Польше.
Вместо Утраты: Материализация Памяти и Герменевтика Боли в Провинциальной России
Authors: Ушакин Сергей
Published: October 2015

SUMMARY:
By analyzing the activity of the Altai Committee of Soldiers’ Mothers, the article explores how people deal with the political trauma caused by the Chechen and Afghan wars in a situation of public ambiguity about the policies that led to these casualties. The author examines why the Committee’s response to the losses produced by state-organized violence is framed almost exclusively in terms of family relations, biographical facts, and personalized emotional events. In this case, the domestication and materialization of loss function first of all as a means of self -organization, capable of shaping otherwise amorphous groups. The lack of civic discourse, the article suggests, is often mitigated by powerful and emotionally charged rituals of remembrance and commemoration.
Исторический Текст Ad Marginem или Разделенная Память Разделенных Городов?
Authors: Бредникова Ольга
Published: October 2015

SUMMARY:
Virtually all researchers of borderlands, independent of their specific focus, note the special status of border territories. On the one hand, the unique situation of a borderland is connected with its external and domestic isolation. On the other hand, it is also connected to the proximity of a neighboring state, which leads to mutual interaction and influences. The new, post-Soviet borderlands appear as a unique object for social research. This work explores the interrelations between Ivangorod and Narva, two cities straddling the Russian-Estonian border. The author discusses differences in the manner of creating historical images of the once unitary municipal space. At the center of the author’s attention is a narrative presented in museums and in mass produced souvenirs that represent the past. The author argues that Narva and Ivangorod “look in two different directions”. Narva addresses Europe directly, while Ivangorod “looks to Russia” and participates in a domestically inspired national project. Neither the shared pre-Soviet nor the Soviet past can provide a point of mutual reference for the post-Soviet historical narratives of the two cities.
Центрально-европейский этнонационализм и сионистский бинационализм
Authors: Вайс Йфаат
Published: October 2015

SUMMARY:
Yfaat Weis’s article seeks to historicize the concept of bi-nationalism in Zionism and locate its heritage and tradition within Central European perceptions of space. This is done through a close examination of the “Brit Shalom” organization, which was a principal advocate of bi-nationalism in Palestine in the 1920s. Weis argues that it is the liberal Jewish criticism of the illiberal turn to ethno-nationalist practices in Central Europe (rather than the liberal spirit of Central Europe) that gave rise to a synthesis in the spirit of conciliatory Zionism. To prove this, the author breaks down “Central European heritage” into its diverse geopolitical and cultural components, by focusing on two of the key “Brit Shalom” figures – Hans Kohn and Arthur Ruppin. In the case of the former, Weis also recovers the Central European and Zionist “heritage” of his famous typology of nationalism. She concludes that for Hans Kohn, the national escalation between Czechs and Germans that he had experienced in his youth from a minority position constituted a negative example, from which he hoped to save Zionism by means of a bi-national structure. Ruppin’s starting point in supporting bi-nationalism was different. He chose the experience of the Posen border area, which he had experienced out of identification with the Prussian position, as a model to be copied in Palestine. The article’s deconstruction of a monolithic “Central European heritage” supports the validity of the contextualized approach and the general view that Western nationalism was no more able to accommodate ethnic diversity than the Eastern one.
“Ислам”, “Ϻусульмане”, “Государство” в Российском Исламоведении
Authors: Хизриева Галина
Published: October 2015

SUMMARY:
Galina Khizrieva’s article analyzes terminological inconsistencies and methodological problems of Islamic studies through research into “the core of the Russian ummah ”, that is, into the worldview of those believers whose relationship to Islam is not mediated through national or political identity.

Khizrieva argues that the methodology of Islamic studies in Russia is caught by controversial and ambivalent discourse, which opposes “good” Islam (moderate, regional, popular, scholarly, etc.) to “bad” Islam (radical, extremist, bookish, foreign, etc.). The author notes the impossibility of identifying those who confess “pure” versions of any of these types. Making scholarly discourse on Islam part of political ideologies obscures the problem even more. Khizrieva argues that the current state of research and methodology in Russian Islamic studies cannot grasp the dynamics of the development of supra-ethnic institutions in the Caucasus (in particular under Shamil) interrupted by the Russians. For Khizrieva, the Russian ummah has overcome a period of acute radicalization in the past decade, built a more tolerant system of Islamic education, and even attempted to adjust Russian law to the needs of Muslims (without infringing upon the constitutional principles of Russia). Still, Islamic studies in Russia follow the Eurocentric approach borrowed from the West and sees Islam as an ultimate Other.

Khizrieva sees the solution in studying the worldview of Muslims in Russia, mostly through research into oral traditions. The author’s particular case study in this article is based upon fieldwork in Ingushetia (with materials related to vird , or spiritual orders of Sufi Islam).

Khizrieva concludes that her research into oral traditions of Ingush tarikats reveals three different levels of Islamic discourse. The first (universal Islamic discourse) has to do with general issues of belief and is related to classic sources of Islam. The second level is represented by the oral tradition of tarikat and is related to stories about teachers and murids , stories about the extraordinary capacities of true Muslims, etc. Finally, the third and “pragmatic” level reflects individual positions of Muslims, and their political and social views in the quickly changing world. It is these different levels of discourse that are mixed by the indiscriminating terminology of Islamic studies.
Omissions of National Memory: Russian Historiography on the Golden Horde as Politics of Inclusion and Exclusion
Authors: Halperin Charles J.
Published: October 2015

SUMMARY:
В статье Чарльза Гальперина обсуждается проблема создания национального исторического нарратива посредством исключения из доминантного исторического дискурса прошлого национального меньшинства, сыгравшего важную роль в формировании российского государства и культуры. Гальперин прослеживает динамику эволюции воззрений российских историков на наследие Золотой Орды и ее влияния на российскую историю. Проследив эту динамику от Н. М. Карамзина до современных исследователей, Гальперин приходит к выводу, что предрассудки историков помешали им использовать в полной мере значительное количество знаний, накопленных востоковедами, археологами, и нумизматами. На многочисленных примерах Гальперин доказывает необходимость выхода российской исторической науки из дисциплинарной изоляции, что поможет созданию более инклюзивного исторического нарратива.