Достоевский

Фёдор Михайлович Достоевский (бояр. " " ) — искушённый препаратор темнейших закоулков человеческой души и смакователь пороков оной, безнадёжно распиаренный в этой стране и вне её (последнее — в масштабах, сравнимых, пожалуй, лишь с Толстым) как эталонный романист, адепт Истинного Православия, светоч Духовности™ и апологет русского менталитета.
В особо клинических случаях духовно богатые буржуины учат русский язык специально для чтения сабжа в оригинале. Основатель движения почвенников, стремящихся в некотором роде к компромиссу между западниками и славянофилами — разумеется, ближе ко вторым. Совесть нации, эпилептик со стажем, заслуженный игроман России, умеренный антисемит и просто хороший человек.
Было бы весьма легкомысленно обойти вниманием виновников бытия Фёдора Михайловича, случившегося в 1821 году от Рождества Христова аккурат на Настасью Овчарницу. Маменька Феди изволила отойти в мир иной ещё в пору его отрочества от чахотки (в один год с Пушкиным), и засим он со старшим братом были сплавлены с глаз долой в СПб, учиться военно-инженерному делу. Папенька же, род которого восходит к крещённому Дмитрием Донским басурманину, как и любой уважающий себя хирург гошпиталя для бедных, был не дурак приложиться к <del>рюмашке</del> графину и под пеленой алкогольного помутнения потворить бесчинства средь холопов, за что, собственно, и поплатился:
воспоминания Ф.М.
Таков он, русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Есть версия, что персонаж Ивана Карамазова отчасти автобиографичен, сублимируя неспособность Феди в своё время помочь непутёвому папаше. Приключилась сия незадача 2 года спустя после безвременной кончины маман, и вскоре Достоевский, приобретший в казармах звание полевого инженер-прапорщика и — ввиду предпочтения переводов Бальзака и безудержного чтения попойкам офицерья — репутацию «нелюдимого чудака» в довесок, подал прошение об отставке и уже всецело посвятил себя более прельстивым занятиям.
Истинная отдушина охочему до творчества вьюноше нашлась в доме Лопатина, где собирался небезызвестный кружок Белинского и воздух был пропитан свободолюбивыми идеями французских социалистов-утопистов Фурье и Сен-Симона, да и самого неистового Виссариона . Аусвайсом в уютненький кружок для него стал эпистолярный роман «Бедные люди» — согласно одной из легенд, с поддавшимся на уговоры друга показать рукопись Некрасову и изведшим себя дурными предчувствиями накануне Федей случился презабавнейший казус: в 4 утра одухотворённым самумом ворвались к нему в комнату тот самый друг вместе с Николаем Алексеичем самолично и по брежневской методе расцеловали восходящую звезду изящной словесности.
Впрочем, более судьбоносным стало для ФМ участие в другом кружке, собиравшемся у Петрашевского, где чтение вслух письма Неистового Гоголю — реакционного содержания — позволило впоследствии причислить незадачливого Фёдора ко врагам народа в числе группы петрашевцев.

Как водится, даже среди благороднейших людей нередок хитрый крыса-кун. Не обошёл сей зверёк своим скромным вниманием и наших героев, по сути, занимавшихся достаточно невинными вещами по сравнению с идейными последователями и даже предшественниками — декабристами. В этой истории всех сдал один престарелый мемуарист, уже набивший фискальническую экспу на философском письме Чаадаева. Просвещённая элита страны сёрфила в то время на гребне второй — после декабристов — волны моды на вольнодумство, подобных кружков было немало, и множества участников зачастую пересекались. Суммарно они образовывали некую прогрессивную Тусовку™, к которой принадлежал и сабж, а посему после обнародования некоторых документов находился опасносте. Разным членам досталось за разное, Достоевскому — за недонесение о том самом злосчастном письме. Кстати, сам Виссарион предусмотрительно помер от той же чахотки примерно за год до процесса, в который раз продемонстрировав современникам прозорливость. В результате всех фигурантов приговорили к смертной казни — и тут Николашка I и K° знатнейше над донами поглумились.
"Приговор смертной казни расстрелянием, прочитанный нам всем предварительно, прочтен был вовсе не в шутку; почти все приговоренные были уверены, что он будет исполнен, и вынесли, по крайней мере, десять ужасных, безмерно страшных минут ожидания смерти…"
Кроме того, ФМ с детства страдал приступами эпилепсии, которые во время заключения сильно участились. В общем, вся эта вакханалия, как и последующая 4-летняя каторга с забриванием в рядовые, наложила неизгладимый отпечаток на личность и творчество нашего героя. Возможно, это и подарило нам его позитивный стиль творчества: аргумент «А если бы вас так?» сабж мог юзать без зазрения совести, сам получив к нему иммунитет.
Из мемуаров Фёдора можно заключить, что разделение зэков на рецидивистов и политических было модным в этой стране задолго до Шаламова, Довлатова и Солженицына: «…Всякий из новоприбывающих в остроге через два часа по прибытии становится таким, как и все другие, — вспоминал он. — Не то с благородным, с дворянином. Как ни будь он справедлив, добр, умен, его целые годы будут ненавидеть и презирать все, целой массой». Чтобы окончательно не сойти с ума среди убийц и насильников, сабж истово ударился в религию, а точнее, в болезненную форму православия, идеализируя простой русский народ на основании возведённых в куб редких проявлений человечности в омуте всеобщей звероподобности. Стоит отметить, что местом каторги был Омск — кто знает, может, именно наш герой зарядил будущую Мекку Полуёбков энергией своих чакр? Судя по его письму брату, атмосфера города как нельзя лучше способствовала тому жизнеутверждающему стилю писателя, что мы можем лицезреть в его поздних произведениях:
"Омск гадкий городишка. Деревьев почти нет. Летом зной и ветер с песком, зимой буран. Природы я не видал. Городишка грязный, военный и развратный в высшей степени. Я говорю про чёрный народ. Если б не нашёл здесь людей, я бы погиб совершенно."

Помимо дел любовных, подружился там с будущим великим казахским учёным, историком, этнографом и прочая, Чоканом Валихановым. Впрочем, фигура действительно знаковая — во всяком случае, в масштабах Казахстана, ибо в Императорское Русское Географическое Общество® всякое отребье не зачислят. Теперь в городе стоит общий памятник друзьям — на зависть да в назидание квасным и кумысным фошыстам.
 
Прежде всего, стоит обозначить, что вклад писателя в русскую и не только культуру столь же огромен, сколь и противоречив. Его писательский авторитет признан Эйнштейном и Ницше, Джойсом и Хемингуэем; Вирджиния Вульф выше ставит разве что прозу Шекспира. Вообще список знаменитостей мира искусства, величавших маэстро своим учителем, весьма внушает. Правда, тут имеется небольшая загвоздка: до овладения Великим и Могучим лишь ради наслаждения прозой Мастера упомянутые знаменитости не снисходили и вынуждены были довольствоваться переводами, в первую очередь в исполнении Констанс Гарнетт. Не умаляя её заслуг по популяризации русской прозы за рубежом как таковой, заметим, что Бродский отзывался об уровне её мастерства следующим образом: "Причина того, что англоговорящие читатели едва ли могут объяснить разницу между Толстым и Достоевским, заключается в том, что они читают не прозу первого или второго. Они читают Констанс Гарнетт."
Почти каждый из романов породил кучу экранизаций и театральных инсценировок, а также оперы, спектакли и неисчислимые статьи разнообразных авторов этой планеты с попытками анализа, дифирамб и критики различной степени успешности, авторства диапазона от не менее маститых писателей до профанов и дилетантов… вроде этой, ага.

Признанный виртуоз подцепить на крючок интриги лихо закрученного сюжета, завлечь приманками недосказанностей, Фёдор Михайлович вместе с тем настойчиво, а порою даже назойливо, навязывает простодушному читателю своё ви́дение мира и предназначения человека в нём. Попробуем всё же разобраться, почему так сложно заставить себя сопереживать героям автора. ДА ОНИ ЖЕ ВСЕ НАГЛУХО ЕБАНУТЫЕ
 
Закалённый в горниле каторги, наш герой <del>переметнулся</del> переродился, и тлетворные либерастические веяния более не отравляли благородно-возвышенные помыслы. Отныне Достоевский стал искренне привержен идее популяризации трёх китов национального русского самосознания — Православия, Самодержавия и Народности™. Средством же для этого он избрал живописание деяний и — в куда большей мере — внутренних переживаний разношёрстных душевнобольных, экстраполируя их терзания да перипетии юдолей на остальных.
Так, четыре героя произведений писателя, подобно ему самому, страдают или наслаждаются падучей, то бишь эпилепсией: князь Мышкин, к тому же педантичный почти до ОКР ; Смердяков из «братьев Карамазовых», помимо этого не гнушавшийся в детстве развлечься примерно в стиле Маски-тян; Кириллов из «Бесов» с манией самоубийства и Нелли из «Униженных и оскорблённых». Далее, две Лизы — лицезреющая в снах чертей Хохлакова из «Братьев Карамазовых» и Тушина из «Бесов» — являют собой клинические случаи истерии, это не считая того, что почти все женские персонажи в творчестве склонны к проявлениям сего расстройства.
Патологический пиздобол генерал Иволгин болен старческим маразмом, усугублённым и, возможно, порождённым алкоголизмом — не исключено, что и тут налётом автобиографичности дают себя знать воспоминания об отце. Интересно также, что антураж истории со старухой-процентщицей внезапным эхом отозвался в судьбе — точнее, в завершении оной — сестры писателя, сущей Коробочки IRL.
На психопатов же всех мастей житница творчества кумира моралфагов всего мира и вовсе богата, аки Украина чернозёмом. Тут и эротоман Рогожин, и неврастеник Раскольников, и средоточие всевозможных пороков Ставрогин… В забракованной ████████ «Русского вестника» главе «У Тихона» этот матёрый человечище обстоятельно рассказывает о своём изнасиловании 14- (в другом варианте главы — 10-летней) лоли: «Но тут я вдруг опять спросил себя: могу ли остановить? и тотчас же ответил себе, что могу». "(спойлер: "SHE DIES!")" 
Наибольший же интерес представляет то, что представители калейдоскопа столь замечательных людей в большинстве своём не меняются на протяжении сюжетов — даже Раскольников, во многих интерпретациях предстающий чуть ли не эталоном нравственной метаморфозы, на поверку испытывает преображение в основном внешнее. Персонаж был и остался тем, кем автор страшился стать:
Кропоткин По отзывам ряда критиков — да и без них, собственно, от пытливого глаза это не укроется — гениальный психолог и философ и вместе с тем весьма посредственный стилист, то есть ждать именно что Искусства с этой стороны от столпа русской словесности не приходится. Яркий пример фальшивой элоквенции — преисполненное дешёвого пафоса «Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги», где творец явственно акцентирует внимание читателя на контрасте «жития святых» и описываемого «священнодейства» закоренелых грешников. При этом ставя на одну ступень простую беззлобную шлюху и мясника, обработавшего <del>напильником</del> топориком беззащитную бабку и заодно некстати подвернувшуюся беременную слабоумную.
Тема же духовного очищения чрез физические страдания, красной нитью пронизывающая произведения ФМ, возможно, несёт в себе отголосок личной жизненной трагедии автора, каторжные злоключения которого ледяными пальцами старушки Судьбы затушили горевший в душе начинающего писателя фитиль бунтарства? Или четыре года кормления клопов в остроге, в окружении отчаянных головорезов, детоубийц и насильников, которые нередко, за избытком времени, делились деяниями, среди которых и сочные рассказы о детишках, сотрясавшихся в предсмертных конвульсиях под ножом злодея, заставили усомниться в правильности понимания малообразованного общества и желания установления всеобщей справедливости путём революционным?
Что предшествовало изменению мыслей антимонархических на идею всепоглощающей борьбы Великого инквизитора со Христом? «Если бога нет, то всё позволено» — вот девиз революционера, внушённый умелыми манипуляторами. Убивай, воруй, насилуй. Свобода и равенство, как идеалы утопические, способны стравить неокрепшие умы в кровавом терроре. «Возьми топор и отними блага угнетателей» — кричали листовки.
4 года лицезрел писатель «свободных людей», пьющих горькую за Россию и Бога, притом способных за луковицу душу чужую к богу отослать. «Луковица — ан копейка, люди говорят. Сто душ, сто луковиц — вот те и рубль».
Корень зла надобно искать не в монархии, не в экспроприаторах, а в сладостном сосущем чувстве собственного возвышения над ближним. Не нужен Христос сильным мира сего, ибо заменяет его Великий инквизитор. Властный, с кривой полуулыбкой на лице, наблюдает он за подчинившимися, принявшими его цели, образ и суть: контроль сильных над слабыми, потворство всякому преступлению, коль скоро оно направлено на жертвоприношение власти, деньгам и равнодушному цинизму.
Но правда абсолютная, Христова, всегда олицетворяет собой в произведениях Достоевского нечто близкое, уютное и правильное. Напротив, правда Великого инквизитора, наиболее очевидная и лёгкая, отталкивает, веет могильным холодом. Потому-то и вызывает симпатию Раскольников, а Лужин, не совершавший юридических преступлений, но имеющий холодный расчёт в отношении полулюдей, — отвращение.
А Соня Мармеладова, Настасья Филипповна, Грушенька? Не Мария Магдалина ли, из любимого Нового Завета, стала основой персонажей? Не хотел ли Достоевский самою мысль обозначить относительно падшей женщины, сохранившей душу и готовой к смерти и позору, ради чистоты духовной? Когда чьи-то грязные помыслы и действия разрушают зачатки любви в ещё только зреющем детском сознании, происходит перевоплощение натуры, не способной простить свой позор даже себе, и с надрывом несёт она разрушение в окружающий мир.
Не только Достоевского, но и, к примеру, Толстого («Воскресенье») занимал вопрос: откуда столько правильных взглядов и чистоты у, казалось бы, настоящих уже грешниц? Падшая женщина — это был реальный приговор общественного мнения. Не то что сегодня. Сохранить душу, несмотря на общественное порицание и продажу тела, ради пропитания, ради того, чтобы младшенький покушал что-то вечером… «Нет, широк человек — делится Дмитрий Карамазов — я бы сузил».
Какая тут революция? Какие декабристские планы на всеобщее равенство, если больное общество со студентами, кричащими о том, что надобно разрушить семейные ценности и дозволить топору вольно гулять по головам, даже и случайно попавшимся, прямиком катится в пропасть своих заблуждений? Лечить надобно и отогревать заблудшие и оскорблённые души, всеми силами своей любви к ближнему. А как донести идею-то? Если даже видные мужи задирают подол матери своей — России — «прилюдно, публично, да ещё с энтузиазмом. Детям-то — матери своей…» Нет пути, всё тлен…

Трудно не заметить (особенно тем, кто только это и замечает), что в духовных исканиях Достоевского очень много педофилии: в «Бесах» Ставрогин признаётся в изнасиловании десятилетней девочки, в «Преступлении и наказании» несовершеннолетняя занялась проституцией, Свидригайлов изнасиловал глухонемую сиротку, в «Неточке Незвановой» две десятилетние девочки влюбились друг в друга, в «Братьях Карамазовых» Грушенька рассказывает как в четырнадцать лет отдавалась барину, в одном непечатном варианте романа Иван убил отца из-за содомских пристрастий последнего в малолетстве Ивана… И даже «святому» Алёше Карамазову не удаётся избежать этой темы, ведь влюбившейся в него до исступления Лизе Хохлаковой ещё только четырнадцать лет… А ещё Лиза признается Алеше, что с садистским восторгом думает о распятом, четырёхлетнем мальчике: "«Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть»".
И что интересно: все эти герои как бы и близки Достоевскому: взять «двойника» Раскольникова Свидригайлова, также замешанного в нескольких душегубствах, и сравнить их обоих с всего лишь жадным, пытавшимся устроить женитьбу Лужиным, а по сути самым отрицательным персонажем романа, не вызывающим сочувствия даже если поднапрячься.
Видимо, духовная проповедь без педофилии невозможна или совершенно не действенна. Но существует и другое, не вызывающее сомнений авторитетное мнение Невзорова, что Достоевский таки сам был педофилом, что как бы многое объясняет (особенно Невзорову).
Впрочем, письмо критика Страхова к Толстому действительно существовало. Так что обвинить в педофилии можно любого. Впоследствии был ответ жены Достоевского, пожалуй, всё прояснил, но Колесо Фортуны уже раскрутилось, и нонче на эту тему пишут монографии.
Как бы то ни было, Фёдор Михайлович по праву считается одним из ключевых бытописателей Северной Пальмиры, причём если у раннего Достоевского столица является средоточием художественного континуума России и её «лицом» перед внешним миром, то со временем образ города на Неве эволюционирует в нечто совершенно непригодное для обитания человека.

Так, в «Преступлении и наказании» жилью главгеров даются такие ласковые эпитеты, как «гроб» (съёмная хата Родиона), «сарай» (Соня), «прохладный угол» (Свидригайлов). Cамый воздух города пропитан давящей атмосферой полнейшей безысходности, ментального тупика сильнее, чем голландский кекс гашишем. Нет, Фёдор не забыл о роскошных дворцах, созданных известными зодчими, о прелестных парках и прочем архитектурном наследии города. Но герои его романа, обитатели убогих квартир в трущобах Питера — «петербургских углов», где скромная паранджа романтизма кокетливо приоткрывает завесу тайны над грязным и порочным ликом реализма — с опаской минуют «оград узор чугунный» аляповатых домов богачей, сторонятся Невского проспекта — красоты пушкинского «града Петрова» остаются для них за семью замками.
В «Братьях Карамазовых» город уже изображён как болезненный нарыв на теле России, безликой бездной, куда вакуумом засасывает богатства и энергию пока ещё пышущей здоровьем страны — без всякой отдачи. И если поэты XVIII века — Ломоносов, Сумароков, Державин — воспевают Северный Рим, наследие Петра и город будущего, подобно тому, как в послевоенном СССР многие были охвачены эйфорией победы вкупе с кажущимися столь реалистичными мечтами о построении коммунизма, то в XIX веке город, как и советские быдлократические реалии, явил творцам своё истинное нутро — либо же они просто стали иногда сворачивать с центральных проспектов. Достоевский продолжает реалистические традиции Гоголя (СПб — «страхи и ужасы» России) и Некрасова (собственно, автора мема «петербургские углы», сочно жизнеописующего крестьян и прочих вилланов по духу), но в своей неповторимой манере, о чём подробнее интересующиеся могут почитать Анциферова, автора самого выражения «Петербург Достоевского».
— Что везешь?
— Дрова. 
— Как дрова, дурак, это сено. 
— Коль сам знаешь, так чего спрашиваешь?
— Как ты смеешь так отвечать! Чей ты?
— Женин, батюшка. 
— Дурак! Я говорю, чей ты? Кто у вас старше, кто всех больше?
— Никита длинный всех больше, батюшка, вытянулся. 
— Дурак! Я спрашиваю, кто старший, кого вы боитесь?
— А у соседа Михайлы сучка есть, презлющая! Без палки никто не ходи.
«Скверный анекдот»
Но на пятом разе бабушка совсем соскучилась.
— Брось этот пакостный зеришко к черту. На, ставь все четыре тысячи гульденов на красную, — приказала она.
— Бабушка! много будет; ну как не выйдет красная, — умолял я; но бабушка чуть меня не прибила. (А впрочем, она так толкалась, что почти, можно сказать, и дралась). Нечего было делать, я поставил на красную все четыре тысячи гульденов, выигранные давеча. Колесо завертелось. Бабушка сидела спокойно и гордо выпрямившись, не сомневаясь в непременном выигрыше.
— Zéro, — возгласил крупер.
Сначала бабушка не поняла, но когда увидела, что крупер загреб ее четыре тысячи гульденов, вместе со всем, что стояло на столе, и узнала, что zéro, который так долго не выходил и на котором мы проставили почти двести фридрихсдоров, выскочил, как нарочно, тогда, когда бабушка только что его обругала и бросила, то ахнула и на всю залу сплеснула руками. Кругом даже засмеялись.
— Батюшки! Он тут-то проклятый и выскочил! — вопила бабушка, — ведь эдакой, эдакой окаянный! Это ты! Это всё ты! — свирепо накинулась на меня, толкаясь. — Это ты меня отговорил.
— Бабушка, я вам дело говорил, как могу отвечать я за все шансы?
— Я-те дам шансы! — шептала она грозно, — пошел вон от меня.
— Прощайте, бабушка, — повернулся я уходить.
Ещё немного щюток тут.
Из мемуаров второй жены Фёдора Михалыча можно заключить, что IRL Достоевский тоже был не дурак попрактиковать светский троллинг. Так, по воспоминаниям второй жены, проснувшись как-то поутру, он пожаловался, что ему всю ночь мешал спать некий мышонок. Все домашние стали истово искать данного мышонка, вплоть до того, что вынесли всю мебель из спальни Феденьки. Сам же Достоевский изволил тем временем попивать кофеёк, светло улыбаясь в бороду. Часа через три он признался, что это была шутка и никакого мышонка не существовало. Такой вот весёлый человек был наш Ф. М…
Мод-тян известна своей любовью изменять имя анонимуса в тематических разделах по умолчанию на что-нибудь оригинальное. Вот и здесь /l/ Ычана не стал исключением: имя Анонимуса меняется на Ф. М. Достоевский . Потом создавать при реквестах топик с обращением "Фёдор Михайлович" вместо стандартного «анон» стало уже традицией. Для треда доски сделали даже отдельный фавикон в виде книжечки с зелёной и жёлтой страницами. Не верите?

Во время осенних падений Нульча в 2012 некто запостил в /b/ Нультиреча пасту: «Читал Достоевского. Кал ебаный.» Фраза на удивление пришлась Легиону по нраву, далее форс перешёл в /bo/ восставшего из пепла Нульчана, где Достоевским был взят 400-гет, и даже вылился в небольшую войну правок на Педивикии.

Здесь не всё так однозначно, как может показаться из эпиграфа. Суть отношения сабжа к евреям можно прочитать в этой статье. Если вкратце, Ф. М. негодует в ней по поводу ярлыка жидоненавистника, который на русский народ вообще и на него в частности пытаются навесить жидожурналисты и сочувствующие.
К слову, в употреблении термина «жид» ничего плохого Фёдор Михалыч не видел — хоть и сознавая уничижительный оттенок оного, ловко отмазывался: мол, это лишь для обозначения известной идеи жидовского царства. Достоевский бравирует тут тем, что не понаслышке знаком с плотью и кровью Русского Народа™, в том числе и в остроге, и может с уверенностью поведать о том, что как раз таки русские с пониманием относятся к стилю жизни и религии иудеев, а вот те, напротив, брезгуют жрат с русичами из одной плошки и т. п. Насколько это было правдой, оставим на откуп специалистам. Пример цитирования (как водится, с передёргиванием фактов) сабжа фошыстами можно лицезреть здесь.
В целом обличитель признавал, что некоторые ЕРЖ по отдельности — люди вполне достойные, но обстоятельно прошёлся по историческим прегрешениям мирового еврейства, прямо намекая на теорию заговора и предвосхищая создание ZOG. В этом ключе особенно интересно нарочитое ПГМ сабжа, постоянные религиозные реминисценции к месту и не к месту — мы-то ведь знаем, откуда растут корни у православия? Есть подозрение, что автор одновременно заложил плодотворную основу для будущих срачей и вроде как сам от них устранился, добродушно, хоть и не без хитрецы, оглаживая густую бороду и мудрым взглядом прозревая что-то своё…

"Этот раздел был добавлен по требованию моего куратора из ZOG."