Екатерина II

Екатерина II ("aka" Великая) — расовая немка, ставшая не менее расовой русской императрицей. Щедрая и милосердная покровительница фаворитов, знатная секс-бомба, просветительница Руси-матушки и угнетательница крестьян в рамках доктрины просвещённого™ абсолютизма®. На досуге любила увеличивать территорию своего государства и уменьшать территории других, зачастую наряду с умножением на ноль последних. По версии лам Бурятии — земное воплощение Белой Тары.
Родилась сабж под именем "София Августа Фредерика фон Ангальт-Цербст-Дорнбург" (или кратко — "Фике", доставляет тот факт, что ficken в немецком значит ипаццо, что символизирует) во стольном граде задрипанного немецкого княжества Ангальт-Цербст — Штеттине. Княжество это было такое, что там княжны навроде сабжа сами на базар ходили. Отец, помимо эпизодического управления своей вотчиной, был большую часть времени занят на армейской службе у прусского короля, мать же была хитрожопой ГК, озабоченной главным образом красивой жизнью. Собственно, ей мы и должны сказать спасибо за Екатерину, потому что вся эта история с выдачей дочурки замуж за Петра III и была обусловлена жаждой Катькиной мамаши красиво жить, породнившись с какой-нибудь пафосной династией.
В рашкинской же политике в то время творилась феерия угара и чада кутежа, ныне известная под названием «Эпоха дворцовых переворотов». Пётр I, будучи молодцем былинным, оставил после себя славный закон о престолонаследии, согласно которому Императором становился тот, на кого было составлено завещание предыдущего Императора. Закон этот был что дышло, и в реальности вопросы престолонаследия решала состоявшая в основном из 20-летних и усатых лейб-гвардия — главным образом выпиливая непутёвых наследничков и сажая на престол какую-нибудь фапабельную тян. К тому времени на сём стульчаке уже успели посидеть три императрицы (первая Екатерина, Анна Иоанновна и благополучно здравствовавшая в те годы Елизавета) и одна регентша (Анна Леопольдовна).
Что до Лизаньки, она и сама была тёткой довольно доставляющей. "Дщерь Петрова" от шведской полковой шлюхи (первой Екатерины, тоже поцарствовавшей, но недолго), абсолютно не интересовавшаяся политикой и всё время проводившая в балах и прочих увеселениях, половой еблей занималась с расовым укрским козаком Разумовским, замуж не выходила и потому годных наследничков не имела. Поэтому из той же Гермашки она выписала дальнего родственничка "(спойлер: "на самом деле племянника - сына сестры вышедшей замуж за немца")" , голштинского принца Карла-Петра-Ульриха (Петю Третьего) по фамилии ВНЕЗАПНО фон Шлезьвиг-Хольштайн-Готторф, и объявила наследником его.
Оный Карл Ульрих был сказочнейшим долбоёбом — в наши времена жить ему было бы намного легче: сидел бы себе в интернетиках, фанател от вархаммера да строчил бы посты с ошибками в околовоенные ЖЖ-комьюнити, но поскольку тогда ничего этого не было, наследник престола проводил большую часть времени за расстановкой оловянных солдатиков и фапом на прусскую армейскую дисциплину. Писал по-русски с ошибками, к матану испытывал физиологическое отвращение, как, впрочем, и к русской истории и политике. Однако имеется особое мнение, что большая часть историй о долбоёбстве Пети происходит от катькиной нежной любви.
Как объект страсти они с Катериной друг друга совершенно не интересовали, но та брала от жизни всё и, в перерывах между интересными делами с красивыми молодыми офицерами, изучала русский язык, историю, православие, а также флюродросила Елизавете, чем создала себе имидж намного более привлекательный, чем у мужа.
И вот — Елизавета не дожила до весны посреди войны с Пруссией. Пётр III, взявшись за дело, немедленно свернул эту войну против обожаемого им прусского короля и начал наводить в Рашке свои порядки, которые очень скоро всем как следует остоебли. А больше всех — компашке гвардейцев по имени братья Орловы, с одним из которых наша героиня очень успешно крутила шашни. Братаны и примкнувший к ним сержант Потёмкин (этот персонаж вскоре ещё появится) быстренько устроили переворот, выставили Петю на мороз, а вскоре и вовсе обратили его в веру басурманского Пророка.
Ходят слухи, что сын Павел был рождён Екатериной не от мужа, а от Салтыкова, также как умершая во младенчестве дочь, но от Понятовского, что как бе намекает на рогатость Карла Ульриха. Об этом также намекнул Александр III, хорошенько потроллив во время крещения фразами «слава Богу — мы русские!» и «слава Богу — мы законнорождённые!», одновременно подтверждая и опровергая слухи о рождении Павла от Салтыкова.
 
Не надо думать, что императрица была тираном и хотела полного порабощения населения империи. На первых этапах царстования она желала дать крепостным свободу, но позже всё-таки была вынуждена пойти на поводу у помещиков. Началось с того, что ещё до Екатерины Елизавета в интересах заселения Сибири законом 1760 года предоставила помещикам право «за предерзостные поступки» ссылать крепостных здоровых работников в Сибирь на поселение без права возврата. Позднее Екатерина законом 1765 года превратила это ограниченное право в право ссылать крепостных на каторгу безо всяких ограничений (sic!) на какое угодно время с возвратом сосланного по желанию к прежнему владельцу.
Потом в 1767 году произошло событие, которое заставляет либерастов впадать в ужас и трепет: Екатерина после инициативы Сената издала указ, объявлявший всякую жалобу крестьян на своих помещиков государственным преступлением. Таким образом, дворянин становился в своих владениях полновластным судьёй. Через 4 года для прекращения неприличной публичной торговли крестьянами издан был закон, запрещавший продажу крестьян без земли за долги помещиков с публичного торга, «с молотка». Но, как известно, строгость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения: Сенат не настаивал на его исполнении, и закон оставался без действия. Более того, торговля крепостными душами с землёй и без земли развилась сильнее прежнего.
В начале царствования Катюхи, при покупке целыми деревнями, душа с землёй оценивалась в среднем в 30 рублей, после учреждения в 1786 году заёмного банка цена поднялась до 80 р., а в конце екатерининской эпохи вообще трудно было купить имение дешевле 100 р. за душу. При розничной продаже здоровый работник, покупавшийся в рекруты, стоил 120 деревянных в начале царствования и 400 в конце оного. После 1785 года крепостной крестьянин по сути признавался составной частью сельскохозяйственного помещичьего инвентаря.
По Уложению и законодательству Петра крепостное право превратилось в потомственную зависимость крепостных от землевладельцев по закону, обусловленную обязательной военной и государственной службой землевладельцев. При Екатерине крепостное право получило новую форму: оно превратилось в полную зависимость крепостных, ставших частной собственностью землевладельцев, притом уже без обязательной службы дворянской части последних. Вот почему Екатерину можно назвать виновницей крепостного права не в том смысле, что она создала его, а в том, что это право при ней из колеблющегося факта, оправдываемого временными нуждами государства, превратилось в признанное законом право, ничем не оправдываемое. В конце царствования Екатерины доля крепостных в центральной части страны достигала 69%.

Разумеется, превращение крестьян де-факто в рабов наподобие ниггеров на плантациях в Америке вызывало пожароопасную ситуацию. Главной её формой было бегство, ибо других вариантов для них не было: закон и государство смотрели весьма свирепо и с недоумением. Часто бежали в казачьи ебеня, на Урал, в Сибирь, на Украину, в северные леса. Создавались «разбойные шайки», которые не просто грабили корованы, но и сжигали помещичьи усадьбы, уничтожая документы на владение землёй и крепостными. Потом стали открыто бомбить и обычные крестьяне, захватывая помещичье имущество, избивая и устраивая неслыханный доселе беспредел.
Помимо прочего, самозванцы росли как грибы после дождя. Претенденты на трон объявляли себя то сыном царя Ивана, то царевичем Алексеем, то Петром II. Особенно много было «Петров III»: до 1773 г. «наплодилось» целых шесть штук, что неудивительно, ибо Пётр III облегчил положение старообрядцев, пытался перевести монастырских крестьян в государственные, а также был свергнут дворянами. Люди верили, что он пострадал за заботу о простом народе, однако лишь одному из них удалось стать знаменитым шатателем <del>сервака</del> империи.
Остро стояла проблема яицкого казачества: они активно копротивлялись перед правительством, пытавшимся лишить их привилегий. В 1771 казаки потеряли автономию, права на торадиционные промыслы (рыболовство, добыча соли); кроме того, нарастала рознь между богатыми казацкими паханами и остальными «петухами». Пошли вбросы, мол, «манифест о вольности крестьянской» был уже одобрен царём, но «злые дворяне» решили его предать анафеме и пытались отправить императора в биореактор, однако он чудом спасся и только и ждал момента, чтобы объявиться новым Иисусом Христом перед народом и повести его на борьбу за Правду™, Духовность™ и возвращение трона. Наконец, в 1772 году прошла бурная сходка яицких казаков, окончившаяся пидорением атамана и ряда старшин. Казаки оказали сопротивление карательным войскам, но были благополучно опущены. Обстановка на Яике накалилась до предела, особенно усилившаяся после крысиса, вызванного серией эпичных русско-турецих боданий.
И тут в 1773 году паханом становится Пугачёв, обещавший жаловать казакам «реки, моря и травы, денежное жалованье, свинец» и прочую комунистическую малафью. Не будем вдаваться в подробности буйства казацких бокланов — это вы можете прочитать в загнивающей, — скажем лишь, что в итоге после неудачной осады Царицына, понимая неизбежность разгрома (в котором немного поучаствовал САМ Суворов), Емельян взял вину на себя под давлением его собратьев. 10 января 1775 революционер сотоварищи сложил буйную головушку на Болотной, где два века спустя соберутся (не)достойные продолжатели его дела. Стоит отметить, что после заговорщика-неудачника Мировича эта казнь была самой православной за всё время правления Екатерины.
Каждый понимал, что победа Пугачёва означала бы истребление единственного образованного слоя — дворянства. Уничтожение образованного и экономически активного ядра государства вернуло бы духовные скрепы России, только вставшей на путь белого Запада, обратно к Смутному времени, а то и вовсе к временам нанайских мальчиков. С другой стороны, для крестьян всё-таки случился и профит, ибо война вынудила помещиков и правительство умерить степень эксплуатации, поэтому можно сказать, что дело Пугачёва не пропало зря.
Именно во времена правления Екатерины Второй произошёл — в 3 этапа — полный анальный распил Польши между Россией, Пруссией и Австрией.
В 1764 г. Екатерина добилась избрания польским королём своего бывшего фаворита С. Понятовского, что привело к возникновению в Польше сильной кокозиции, начавшей бурление говн и, как следствие, борьбу с новым королём и русскими войсками, введёнными в Польшу для подавления любой гражданской активности шляхетского быдла. В 1772 состоялся первый распил Польши между Австрией, Россией и Пруссией. К первой отошла Западная Украина, к последней — Поморье. Наша же славная держава присоединила восточную часть Белоруссии до Минска и часть Ливонии.
Второй распил произошёл после принятия в 1791 Сеймом Речи Посполитой новой демократической Конституции, огорчившей русских оккупантов. Рашковойска вошли в Польшу и устроили опиздюливание, а пшеки смирно встали раком и отдали Правобережную Украину с Центральной Белоруссией и Минском. Пруссия получила Гданьск и часть земель по рекам Варта и Висла.
Годом позже местное быдло снова решило поиграть в национальную свободу — восстание польских поцреотов во главе с Т. Костюшко было подавлено русскими войсками под командованием А. В. Суворова. Ещё через год состоялось окончательное решение польского вопроса, и государство сие было ликвидировано как таковое. К России отошли Литва, Курляндия, Волынь и Западная Белоруссия. Пруссия захавала центральную Польшу с Варшавой, Австрия же — Южную Польшу и Галичину.
После Кючук-Кайнарджийского мирного договора, по которому Российская Империя получила выход к Чёрному морю, была создана Днепровская оборонительная линия, Крымское ханство, которое на протяжении нескольких веков троллило окраины России, было аннексировано, а Речь Посполитая уже встала раком и с трепетом готовилась к <del>тройному проникновению</del> распилу между европейскими державами. Добавим к этому, что между низовыми казаками и царским правительством, приступившим к этому времени к активному освоению земель Новороссии, частенько возникали конфликты. К тому же, после восстания Пугачева, в котором участвовали запорожские казаки, российское правительство, боялось того, что восстание перекинется на Запорожье.
Таким образом, запорожская сечь стала рудиментарным образованием, которое могло принести много проблем в будущем. В итоге манифестом императрицы 14 августа 1775 года «Об уничтожении Запорожской Сечи и о причислении оной к Новороссийской губернии», Запорожская Сечь приказала долго жить. Земли запорожцев стали раздавать русским и украинским помещикам, а местное население в добровольно-принудительном порядке отправлялось в анальное рабство или превращалось в государственных поселян. Многие казаки бежали в турецкую Добруджу, где основали свою Задунайскую Сечь и числились на султанской службе.
Впрочем ликвидация такого крупного воинского формирования, как Запорожская Сечь, не могла пройти безболезненно. Около 12-ти тысяч запорожцев остались в подданстве Российской империи, многие не выдержали дедовщину в регулярных армейских частях. При этом, все ещё сохранялась и внешняя военная угроза со стороны Турции. Посему, было решено восстановить казачество: Александр Суворов занялся формированием нового войска из казаков бывшей Сечи и их потомков. Так появилось «Войско верных Запорожцев». Войско Верных Запорожцев, переименованное в 1790 году в Черноморское казачье войско, участвовало в Русско-турецкой войне 1787−1792. По окончании войны, в знак благодарности от Екатерины II-й, им была выделена территория левобережной Кубани, которую они заселили в 1792-93 годах. Собственно, так и появилось кубанское казачество, но это уже совсем другая история.
После знатного опиздюливания Турции в войне 1768—1774 годов, помимо прочих профитов для России, Турция объявила о независимости Крымского ханства, что открыло путь к присоединению полуострова к империи. Вскоре в Крыму не без помощи русских войск воцарился российский ставленник хан Шагин-Гирей. Прежний хан Девлет-Гирей попытался сопротивляться, но потерпел фейл и съебался в Турцию. Но и у Шагин-Гирея тоже не совсем задалось правление — его реформы по европейскому образцу были приняты населением в штыки и привели к восстанию, начавшемуся на Кубани и перекинувшемуся на Крым. На полуострове начался экономический и политический хаос, который сыграл на руку России, государство впало в предсмертную агонию. В итоге 8 апреля 1783 Екатерина с распростёрными объятиями оприходовала Крым, новоприсоединенные крымские владения назвали Тавридой. Фаворит императрицы Григорий Потемкин (уже ставший князем Таврическим) был назначен заботиться об их заселении и развитии хозяйства. В июне 1783 князь Потемкин принял присягу на верность России от крымской знати и представителей всех слоев крымского населения, крымское ханство перестало существовать. Главной базой создаваемого русского Черноморского военного флота должен был стать Севастополь в Крыму. Этот город строили на земле древнего Херсонеса, известного в русских летописях под именем Корсунь.
Когда Россия официально уведомила европейские державы о присоединении Крыма, с протестом выступила только Франция. Это не стало неожиданностью для президента коллегии иностранных дел И. А. Остермана, который напомнил французскому посланнику, что Екатерина II в своё время смотрела сквозь пальцы на захват Францией Корсики. На том конфликт был исчерпан.
Церковную политику самой Екатерины хорошо характеризует одно замечание, сделанное ею до восшествия на престол: «Уважать религию, но ни за что не допускать её в дела государственные». Екатериной были сделаны первые шаги по отделению церкви от государства, и духовенство стало зависеть от светской власти, не в состоянии осуществлять самостоятельную экономическую деятельность. Плюс ко всему российское законодательство при Екатерине не стесняло религиозную жизнь новых народов, входивших в состав Империи, ибо без этого было бы невозможно успешно расширять её границы. Их традиционные исповедания рассматривались как законные, им гарантировалась защита со стороны государства, но при этом создавались государственные гарантии того, чтобы возможным прозелитизмом они не наносили урон православной церкви и не вызывали вражду на национальной и религиозной почве.
При Екатерине муллам и ламам выделялись средства из бюджета, которые иногда превышали средства, выделяемые на православное духовенство. За содействие же распространению буддизма в России Екатерина II была причислена ламами Бурятии к одному из проявлений Белой Тары. Мусульмане получили свободу строить мечети и свои религиозные школы, и правительство помогало им в этом. В Оренбургском крае, где местные киргизы (ныне казахи) ещё пребывали в полуязычестве, светская власть даже поддерживала миссионерские усилия мусульманского духовенства; то же касалось и ЕРЖ. При этом стоит отметить, что после 1791 года была введена черта оседлости (и действовала вплоть до 1917), за пределами которой евреям и цыганам появляться не рекомендовалось.
Фаворитизм™®© — пожалуй, мега-мем, порождённый Катериной. Феномен сей возник на Руси ещё в допетровские времена, культивировался им самим, был поставлен на широкую ногу Анной Иоанновной с её Бирончиком, но подлинного расцвета и фактически узаконивания достиг лишь при сабже. Фаворит — это некоторый альфа-самец, к которому императрица проявляла так называемый «фавор», включавший в себя как половую еблю, так и совместное ведение важных и не очень государственных дел. Есть гипотеза, вполне претендующая на истинность, что она на самом деле действительно сильно и страстно влюблялась в каждого из них, окружая каждого заботой и вниманием. Роман обычно начинался «со вспышки её материнской любви, немецкой сентиментальности и восхищения красотой нового возлюбленного». Ни один из потерявших её фавор любовников, даже изменявших ей (sic!), не подвергался серьёзной опале — обычно их отсылали из столицы с большими подарками в пожалованные имения, что почти неоспоримо свидетельствует, что Катенька действительно сохла по своим возлюбленным. Современники и историки (в особенности советские) высчитывали суммы, которые Екатерина тратила на осыпание своих ёбарей презентами, и называли колоссальные цифры.
Обычно со своими фаворитами Екатерина проводила по нескольку лет, расставаясь с ними из-за несовместимости характеров, плохого образования фаворитов, их измен или недостойного поведения. Сохранившаяся до наших дней переписка Екатерины с любовниками выдаёт «её безудержную чувственность», но, судя по всему, она никогда не вступала в связь без любви. Нет никаких свидетельств тому, что она когда-либо приближала к себе мужчину, не веря, что вступает в долгие и серьёзные отношения. Вероятно, случался и одноразовый секс в поисках подходящего спутника, но эти случаи были редки, поскольку во дворец практически невозможно было кого-нибудь ввести и вывести, минуя многочисленный обслуживающий персонал, который всенепременно подмечал и комментировал любые поступки императрицы.

Прежде чем говорить о фаворитах, следует вспомнить последнего короля <del>Шотландии</del> Польши — Станислава Понятовского. Узнав про его роман с тогда ещё Великой княгиней Екатериной Алексеевной, Варшава назначила его посланником Речи Посполитой при русском дворе. Они собирались использовать эту близость для profit'а Польше, ещё не зная, что примерно через 40 лет Польша перестанет существовать как государство при активнейшем участии данного персонажа.
Роман у них был довольно бурный, но из-за высокого дипломатического статуса любовника он становился рискованным, а потому ещё более сладким. Понятовский постоянно проникал к ней в покои, причём сперва незамеченным, аки японский ниндзя. Но вскоре императрица Елизавета Петровна заподозрила Екатерину и канцлера Бестужева-Рюмина в заговоре, и за княгиней стали следить придворные шпионы. Как-то раз ночью во дворце стража захватила графа Понятовского в тот щекотливый момент, когда он воровато стелсил по стеночке в сторону покоев супруги наследника. Его приволокли к Петру Фёдоровичу, который приказал вытолкать его взашей, да так, чтобы тот ещё и скатился по лестнице. История получилась позорная, некрасивая, и вскоре Понятовский вынужден был покинуть Петербург, даже не получив отзывной грамоты у императрицы Елизаветы Петровны. Екатерина высрала кирпичей, пострадала немного и почти забыла его.
Узнав в Варшаве о её вступлении на престол, Станислав-Август начал собирать чемоданы, чтобы съебать в Рашку. Ему казалось, что теперь-то перед ним открываются невиданные перспективы, он будет другом, может, даже супругом русской императрицы, ведь как она его любила, как любила! Но Екатерина ВНЕЗАПНО не горела желанием видеть Понятовского и написала ему пару писем, суть которых сводилась к следующему: я на троне, у всех на виду, меня окружают враги, ко всем прочим проблемам мне ещё недостает любовника-иностранца. Но полностью мосты она не сожгла, пообещав блага для него и его семьи. Реально пиздострадавший Понятовский высрал кирпичей, поставил себе целью приехать в Питер во что бы то ни стало и упасть к ногам своей богини. Самовлюбленный, он был уверен, что она его любит по-прежнему и что их воссоединению мешают только внешние обстоятельства. Но у Екатерины тем временем начался новый упоительный роман, появился другой непревзойдённый самец — Григорий Орлов.
Шло время, уже ставшая императрицей тоже была не лыком шита, ей был нужен Пшекостан лояльный и полезный, поэтому она всячески форсила выборы Понятовского, чем в некотором роде предвосхитила укрскую историю с Проффесором. Пшекостан в то время был выборной монархией, по сути — республикой с пожизненным президентством. В итоге мы видим Понятовского на польском троне, который он получил при неслабой поддержке российской императрицы. Можно назвать это подарком Екатерины и искуплением вины перед ним «за предательство любви». В итоге впали в когнитивный диссонанс не только сам Понятовский, осознав, что теперь он марионетка, но и вообще все, ибо посчитали что она сошла с ума, «предаваясь воспоминаниям старой любви». Императрица знала, что он тряпка и не отважится на решительный поступок. А ещё она знала, что как человек честолюбивый и тщеславный Понятовский никогда не откажется от престола, не вырвется из своего золотого капкана.
После третьего распила Польши вся его недвига оказалась на территориях, отошедших России. Опасаясь за своё имущество, которое мог отобрать тогдашний фаворит Зубов, поехал в Петербург налаживать общение с императрицей. Та, в свою очередь, вполне себе нормально приняла Понятовского. Согласно его же воспоминаниями, Екатерина предложила ему руку великой княжны Александры, намереваясь привязать его к России, но тот отказался. Провёл оставшуюся жизнь в Питере; после смерти императрицы жил в мраморном дворце, подаренном ему Павлом I, пописывая мемуары.

Обладающий в полной мере природной красотой и силой, Григорий Орлов уже в Семилетней войне отличился в сражении при Цорндорфе: не покинул поле боя даже после трёх ран. В 1759 году понаехал покорять <del>Москву</del> Питер, где прославился подвигами уже не ратными, а на балах и гулянках. Продемонстрировав «отчаянную смелость и безрассудство», замутил с княгиней Куракиной, по которой пиздострадал его прямой начальник граф Пётр Шувалов, но отделался лёгким испугом в виде перевода в фузилёрный гренадёрский полк. После всей этой истории им заинтересовалась императрица, в тот момент ещё жена цесаревича Петра.
В конечном итоге движущей силой дворцового переворота, происшедшего 28 июня 1762 года, стали именно братья Орловы. Все скиллы у него имелись: Григорий одним своим решительным видом способен был перетянуть на свою сторону колеблющихся. В результате и военные, и чиновники присягнули на верность императрице Екатерине II, которая сразу после восшествия на престол осыпала Орловых вообще и Гришку в частности сотнями нефти. Чины, должности, награды, деньги — у Григория Орлова было всё и в придачу искренняя, до поры до времени, любовь Екатерины.
Сколько перья не цепляй — цыплёнком не станешь: переделать себя Григорий не мог. Грубоватый храбрец и кутила, лично преданный императрице, он мог лишь усердно выполнять её поручения. Екатерине хотелось большего — умного и деятельного советчика, способного развить её идеи, предложить что-то новое. Именно такого человека позднее Екатерина найдёт в Григории Потёмкине, но не будем забегать вперёд.
Между тем братья Орловы всерьёз помышляли о том, чтобы узаконить отношения Екатерины и Григория, сделав его официальным мужем императрицы. Для этого Гриша нашел в укрских ебенях старого Разумовского и потребовал у него документ о (имевшем место быть) морганатическом браке с Елизаветой (прецедент же!). Разумовский, понимая, откуда ветер дует, и взирая на Орлова, как на говно, сказал: ничего-де подобного не было, и вообще вы, сударь, хуйню пиздануть изволили. Как бы то ни было, сама Екатерина так далеко заходить не собиралась и сумела обставить свой отказ так, будто бы причиной тому не её собственная воля, а мнение общества. И даже залёт не склонил Екатерину к мысли о замужестве за Орлова. Отказав Григорию в праве на трон, Екатерина продолжала осыпать его наградами и назначать на новые должности, побуждая к государственной активности, но он оставался лишь исполнителем воли императрицы. После успешного подавления чумного бунта и устранения последствий эпидемии чумы в Москве императрица вновь осыпала Григория наградами, а в Царском Селе, по дороге в Гатчину были воздвигнуты деревянные ворота с надписью, изображавшей его подвиг, со стихом поэта Майкова: «Орловым от беды избавлена Москва». Это был последний триумф Орлова — вскоре Екатерина отняла у него статус официального фаворита.
 
Был красаучегом, на 14 лет младше Екатерины и на редкость бескорыстным малым. Впрочем, этим список его достоинств исчерпывается; императрица считала его просто скучным. После двух лет отношений вышел с неслабым профитом: 100к руб., драгоценностей на 50к, 7к лапотных душ крестьян, плюс 10к рублей за выкупленный дом Глазова на Дворцовой площади, который был подарен ему самой же Екатериной.
Суть одним предложением от английского дипломата Роберта Гунинга
 
Помните этого товарища на подхвате у братьев Орловых? Он с ними эпично посрался и получил в глаз за подкатывания к Екатерине, да настолько, что с тех пор окривел. Вообще насчет потемкинского одноглазия ходили легенды еще тогда. По самой вменяемой версии — никто Потёмкину глаз не выбивал, болезнь это была (запущенный ячмень, скорее всего, в лечение глазных болезней тогда вообще никто и нигде как следует не умел), усугубленная «народным лечением». А повязка просто прикладывала очередное «лечение» к глазу. Кстати, у Кутузова — то же самое, но не будем отклоняться от темы. Поразмыслив над тем, чтобы помолиться, попоститься и послушать песнопения, Гриша решил, что ну его нахуй, мое время еще придет, и поехал на вовремя подоспевшую войну с турками. Там Потёмкин пришёл к успеху, дослужившись до генерала, а Екатерина внезапно вспомнила, что был там такой интересный сержантик и камергерчик… кстати, где он? Получил Потёмкин письмецо с просьбой срочно вернуться и согреть одинокую императрицу, и всё заверте...
Наверное, самый фундаментальный фаворит Екатерины, несмотря на то, что был моложе на 10 лет. Почти все её последующие фавориты были представлены Екатерине им же лично и отстаивали при дворе потёмкинские же интересы. Она требовала от фаворитов беспрекословного подчинения Потёмкину — при нарушении этого правила фаворит получал отставку. Биограф Потёмкина писал, что треугольник «Екатерина — Потёмкин — молодой фаворит» составлял «семью» императрицы. Комнаты Потёмкина по-прежнему соединялись с апартаментами императрицы, он имел право входить без доклада, и текущий фаворит в любой момент мог столкнуться с необходимостью терпеть его общество или даже съебаться нахуй. Судя по всему, Екатерина и Потёмкин до конца жизни не прерывали «супружеских отношений». Некоторые мемуаристы именуют его «фаворит-аншеф», а остальных — «унтер-фаворитами». Есть даже гипотеза, что Екатерина была тайно обвенчана с Потёмкиным в 1775.

Был на 10 лет моложе бойкой анператрицы, по результатам фаворитства получил профит в виде должности генерал-майора и 4к крестьян в Могилёвской губернии, но додумался совместно с секретарём по международным делам А. Безбородко организовать «партию», препятствующую инициативам Потёмкина. Тот скооперировался с княгиней Дашковой и подсуетился (об этом разделом ниже).
Судя по всему, Петруха реально пиздострадал по императрице и по-настоящему ревновал её, что и повредило ему в её глазах. После лишения статуса официального фаворита продолжал хранить верность Екатерине, к которой питал страстную любовь ещё десять лет, а когда построил дворец в Екатеринодаре (не там, а в имении в нынешнем селе Ляличи в Брянской области), с 250 комнатами, фарфоровыми изразцами, малахитовыми каминами и роскошной библиотекой, его главным украшением стала статуя Екатерины в натуральную величину. Уже после смерти возлюбленной был — почти до собственной смерти — первым министром народного просвещения всея Руси.

Красавец гусар сербского происхождения, на 16 лет младше императрицы, отличился в Русско-турецкой войне 1768‒1774. Семён Зорич командовал разведотрядами и должен был препятствовать переправе турецких войск через Дунай и Прут. Сёма даже провёл несколько удачных операций против численно превосходящих сил противника, но однажды турки оказались сильней. Современник так описывал тот бой: «Храбрый майор Зорич был окружён турками, защищался мужественно и решился дорого продать свою жизнь. Многие пали от руки его, наконец, видя необходимость уступить и поднятые над собою сабли, он закричал, указав на грудь свою: „Я капитан-паша!“ Это слово спасло ему жизнь. Капитан-паша у турок — полный генерал, почему и отвезли Зорича в Константинополь, где он был представлен султану как русский генерал. Его ум, важный вид, осанка, рассказы о его мужестве — всё побуждало султана отличить его».
Зауважавший Зорича султан просил его перейти к нему на службу, но ни обещанные награды, ни угрозы не смутили его: гордец отверг предложение и содержался в Константинополе около пяти лет, до обмена пленными. Возвратился в Россию в 1775 году и тут же был отправлен с важными депешами в Стокгольм.
В Питере Зорич стал искать поддержки князя Потёмкина, который хорошо его знал по службе в армии. Князь как раз искал человека, способного занять место графа Завадовского при дворе, и 30-летний храбрый красавец гусар вполне подходил для этой миссии. Последовала череда повышений в чинах, и Потёмкин добился своего: Семён Зорич стал фаворитом Екатерины вместо графа. Почести, награды, богатство посыпались на него.
Он занимался только своим полком, не участвовал в решении каких-либо важных государственных дел, проёбывал в карты дарованные ему ништяки, что вызывало у Екатерины боль. Кроме того, позже неблагодарный щусёнок Зорич попытался освободиться из-под влияния всесильного Потёмкина.
Лишился Зорич статуса фаворита примерно в мае 1778 года. В качестве отпускного пособия она подарила ему белорусский Шклов, ранее принадлежавший Потёмкину, с огромным имением, и отстегнула нехилую сумму денег на выплату всех карточных долгов и дальнейшую жизнь. Не особо расстроившись, Зорич покинул Петербург и отправился путешествовать за границу, не забывая, впрочем, и развивать подаренную вотчину: к примеру, построил там благородное училище и крепостной театр.
 
Вышеприведённая цитата как бы символизирует отношение к нему Екатерины. Молодой красавец-капитан польских корней, с приятным голосом, мастерски играющий на скрипке и на 25 лет младше императрицы, приглянулся Потёмкину, а затем и ей самой в качестве замены предыдущего фаворита. Как и прочие, получил кучу бабла, бриллиантов, жемчугов и крестьяшек, тысячи их, а также орден Белого Орла, должность генерал-адъютанта и другие посты. Почти идеальные отношения (Потёмкин не считал его опасным для себя) длились недолго: Катюха спалила его с другой. После потери фавора остался было в Петербурге и по гостиным рассказывал о своей связи с императрицей, чем уже окончательно задел её гордость — скрипач стал не нужен, и охладевшая августейшая любовница отослала его в Москву.
 
Отличался полным равнодушием к дворцовым интригам, что, впрочем, не помешало ему сколотить капиталец в 7 лямов деревянных и получить кучу незаслуженных орденов и званий. Но интересен герой-любовник тем, что с него Катюху потянуло уже на совсем молоденьких мальчуганов (22 vs 51 lvl на момент первого соития). Однако молодость не мешала ему обладать хилым здоровьишком вообще и, вероятно, в постели в частности: в целях максимального ублажения императрицы он злоупотреблял шпанской мушкой. По одной из версий, которая вполне себе претендует на истинность, скончался от злоупотребления данным препаратом, ибо он наносит вред даже в малых дозах. Расплатой за хороший стояк стали убитые почки, что и привело к летальному исходу. Nuff said.

Стал фаворитом в том же возрасте, что и предшественник, но Катьке-то тогда уже стукнуло 60; пробыл на этой должности 7 лет. Этот матёрый милфоёб окружил императрицу всевозможными ласками и получил максимум профита из всех фаворитов. О всяческих наградах, орденах и должностях говорить даже не стоит, тут всё понятно. После смерти Потёмкина, при котором Платоша всё же ещё побаивался сильно лезть в государственные дела, значение Зубова начинает расти как на дрожжах, и под него переходят многие из прежде потёмкинских должностей. На закате правления Екатерины получает громадные поместья в новоприсоединённых польских областях — Шавельскую экономию в 13к крепостных крестьян с доходом в 100 тыр. А вскоре, после аннексии Курляндского герцогства, Зубову был пожалован герцогский дворец Руэнталь, построенный Растрелли. Французский дипломат с говорящей фамилией Массон писал про фаворита, что тот был столь обильно увешан всякой хуетой, что походил «на продавца лент и скобяного товара».
После смерти императрицы Павел I гопанул у него все имения, и вообще к Платоше относились подозрительно, учредив над ним и графом Паниным тайный полицейский надзор. В 1800 году Кутайсов (фаворит уже Пахана) подсуетился — Зубов вернулся в Россию, получил обратно свой конфискат, и в итоге стал участником убийства императора. С 1814 года жил в своём имении в Виленской губернии; обладая огромным состоянием (30к+ душ крестьян; 20кк рублей), последние годы жизни только и знал, что богател ещё: входил в подряды, промышлял контрабандой, барыжил. Притом был патологически жаден, экономя буквально на всём — позже Гоголь опишет такой типаж в известном бессмертном произведении; к 50 годам бывший ёбарь-террорист выглядел дряхлым стариком.

Протягивая руку дружбы тогдашнему культурному ядру европейского общества, она руководствовалась интересами государственными, а не личными, как это может показаться на первый взгляд. Екатерина рассчитывала на поддержку просветителей в реализации своих политических замыслов. И она не ошиблась в ожиданиях — Вольтер, д’Аламбер, Дидро и Гримм верно служили её интересам, оправдывая в глазах общественного мнения Европы даже раздел независимой Польши. Но нельзя забывать, что принадлежность Екатерины II к европейской политической культуре никоим образом не коррелировала с её резко негативным отношением к внешней политике Франции и лично к королю Людовику XV.
Говоря о Вольтере, надо отметить неистовый шлик на него со стороны Екатерины в прямом и переносном смыслах. Вольтер едва ли не первый стал говорить о греческом проекте, что Екатерина должна взять Константинополь, освободить его и воссоздать отечество Софокла и Алкивиада.
После смерти Вольтера, испытав сожаление от того, что французские власти в порыве маразма отказались хоронить тело «безбожника», императрица попросила барона Гримма выкупить его библиотеку в количестве 6902 томов вместе с её письмами. Лулз вышел ещё и в том, что племянница Вольтера госпожа Дени, якобы проявляя жест доброй воли, милостиво согласилась отдать библиотеку своего дяди в дар и принять от Екатерины ответный подарок — когда Гримм и граф Шувалов узнали о её требованиях, они немного фрустрировали. Но главная драма заключалась в том, что личные письма, публикации которых императрица боялась как огня, исчезли. Однако не бесследно — позже выяснилось, что переписку спионерил господин Бомарше. Несмотря на чмольбы Екатерины не печатать её откровений, автор «Женитьбы Фигаро» в итоге цинично и с чувством глубокого удовлетворения опубликовал всю переписку.
Кроме Вольтера, «северная Семирамида» также активно переписывалась с авторами «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбером, последнего даже приглашала стать воспитателем для своего <del>выбл…</del> отпрыска Павла Петровича. Как знать, прими Жан Лерон это предложение, и история России могла бы пойти совсем другим путём. Но скромный и тихий д’Аламбер отнёсся к эдакой перспективе настороженно, и в Страну медведей так и не поехал. Вольтер, несмотря на посулы и обмен любезностями, также не отрывал жопу от своего уютненького поместья в Ферне.
В итоге на вояж в Россию удалось развести лишь лидера энциклопедистов Дидро. Была у него одна милая, безобидная черта: когда он начинал говорить, его невозможно было унять. Весёлый и жизнерадостный Дени во время попизделок с Катей болтал без умолку, активно жестикулировал и так увлекался, что через короткое время после начала разговора у Екатерины всё тело оказывалось в синяках, так что ей приходилось огораживать себя столиком от импульсивного француза. «Ах, друзья, что за государыня, что за необыкновенная женщина: это душа Брута в образе Клеопатры!» — захлёбывался восторгом Дидро по возвращении из России.
 
Геополитический план Екатерины, включающий в себя анальное покорение тогдашней Османской империи с последующим алчным распилом всех её территорий между Россией, Венецианской республикой и Священной Римской Империей. Реализован в 1782 году.

После Первой Архипелагской экспедиции во время Русско-турецкой войны (6-й по счёту из 12), закончившейся, как водится, былинным бугуртом турок, греческая диаспора возопила, чтобы Катерина освободила их как бэ исконную родину. На будущий проект повлияла и тупая мода на древнюю Элладу. Вольтер же и вовсе посоветовал Кате дойти до Стамбула, вновь превратить его в Константинополь и вообще поставить Турцию раком, освободив от её давления балканских христиан. И присовокупил: для <del>пафосного</del> большего сходства со старыми добрыми традициями Византии, которую потеряли, использовать в степных боях против турок колесницы. Эдак будет эпичнее.
В письме Иосифу II, императору вышеназванной СРИ и королю ряда европейских стран по совместительству, не без помощи Потёмкина и её личного секретаря графа Александра Безбородко Катя изложила план беспардонного захвата всей Османской империи и заодно передел всей Юго-Восточной Европы, приправив басню красочным описанием художеств турок. Мол, в османской диванной канцелярии нагло пиздят казну и притом не пущают русские корабли через Босфор и Дарданеллы, паши плюют на автономные права дунайских княжеств, разбойнички грабят целые города и сёла, янычары торгуют какой-то хуйнёй в лавках, откуда их, гадин, и за шкирку не вытащишь; христиане же баттхёртят, готовые восстать и устроить тотал экстерминатус. После шли убедительные очковтирания насчёт справедливых решений, мол, всё будет «в соответствии с официальными договорами». Затем предлагалось запилить «буферное» христианское государство Дакию — позже его нарекут Румынией.
Потёмкин ретиво взялся помогать любимой в спешном сколачивании государства для её скромного внучка Константина. Он планировал взять Крым, затем на тот момент османскую крепость Очаков — и пафосно навалять туркам. К 1783 году он таки выпилил почти всех крымских татар во главе с ханом Шахином Гераем, добровольно-принудительно присоединив полуостров к России, за что и получил от Кати титул «князь Таврический», то бишь «Крымский». В 1787 же году, уже в ходе очередной русско-турецкой войны после долгой осады взял Очаков. От новости сей у султана бомбануло аж до апоплексического удара, и спустя 4 месяца он повторно принял учение Пророка.
Турции пришлось оставить России не только Крым и Очаков, но и вообще всё до Днестра, а также раскошелиться на приличную контрибуцию в размере 12 млн пиастр. Однако вышеупомянутый Безбородко от имени своей хозяюшки демонстративно отказался от получения последней, тем самым как бэ говоря туркам: «Живите пока, неудачники. После вас выпилим.».
Планы по возрождению Византии вызвали неистовый баттхёрт и у французов, связанных с турками союзом и торговыми отношениями, и у англичан, которым было сцыкотно терять «баланс сил» в Европе и способствовать российскому контролю Восточного Средиземноморья. Английский премьер-министр Питт-младший самоуверенно тявкнул в своём парламенте о «захват­нических планах» России в отношении Константинополя и, для пущего бурления говн, стал плести о планах дикого медведя хапнуть до кучи Египет и всю Индию. В итоге клубок противоречий, возникший на мировой политической арене между сочувствующими туркам и желающими прижать их к ногтю, привёл к тому, что греческий проект оказался мыльным пузырём со статусом «лопнувший», а Османская империя просуществовала аж до 1922 года и затем с треском развалилась, брызнув во все стороны десятком более мелких государств с Турцией в авангарде.
Карлович использовал «греческий проект» как пугало для Турции, Ирана и даже французского сената, в целях плодотворного с ними сотрудничества в становлении собственной империи. Он напирал на предположение, что ежели восстановить греческую корону с её контролем Балтийского и Средиземного морей, то это создаст угрозу нападе­ний «фанатиков и варваров» на французские провинции с последующим неизбежным пиздецом всему цивилизованному миру. В то же время, ещё до небезызвестного своего похода на Россию, он ехидно поддразнивал «греческим проектом» сначала Павла I, а потом и Александра І, суля им горы ништяков при его осуществлении.