Похмелье

Похмелье — состояние, испытываемое после употребления алкоголя в количествах, превышающих способности организма нейтрализовать их. Последствия — сильные головные боли, тошнота, сухость, вкус говна во рту, желание (и способность) выпить литр воды, и классическое «Вчера было так весело, а сегодня так стыдно». Поциент испытывает слабость и хреновое настроение. Обычно длится не более суток, но в особо запущенных случаях (либо наоборот, в первый раз) может продолжаться и дольше.
Следует различать «постинтоксикационную астению алкогольного генеза» — собственно «похмелье» (ощущения, вызывающие НЕНАВИСТЬ наутро, характерные для приема любого яда, а не только крепленого + отвращение к алкоголю) — и «бодун» (он же «алкогольный абстинентный синдром», он же «синдром зависимости от алкоголя, состояние отмены», он же F10.3)— когда для нормализации самочувствия необходимо выпить ещё. Последнее — верный признак алкоголизма. Алкоголь в малых дозах вызывает эйфорию сразу. При увеличении дозы эйфория не растет, вследствие нарастания симптомов отравления. А вот тревога или депрессия настигнет поциента уже где-то через сутки, в зависимости от количества выпитого. При попытке лечить подобное подобным конец немного предсказуем.
 

Естественно, такое состояние нужно лечить. Ниже перечислены основные средства, научные и не очень:
В целом, похмелье — процесс гораздо более сложный и ответственный, нежели предшествующий ему процесс пития. Всё вышесказанное имеет смысл только в том случае, если вы не алкаш. Ну, или алкаш на совсем начальной стадии. Чем больше развивается зависимость, тем меньше вышеназванных способов работают. Особо упоротых от похмелья спасает разве что полусмертельная доза алкоголя, чтобы отрубиться и ничего не чувствовать. А потом — ежедневные капельницы и куча уколов во все места в наркологической больнице — дней через пять отпустит. Но не расстраивайтесь — до такого доживают немногие. Скорей всего, гораздо раньше вас закопают два нетрезвых гробовщика, и бедные маленькие кротики будут стукаться головками о ваше жилище. Но вам будет уже все равно.

При соблюдении вышеназванных мер можно безбоязненно употребить до 700 граммов в одно лицо и получить наутро всего лишь сушняк (или не получить даже его — последний способ для вас).
У Вас IV резус-отрицательная группа крови? Congratulations!!! У Вас самая адаптированная к приему алкоголя печень, цирроз схватить можно, лишь запивая водку ацетоном в течении 5 лет, при ежедневном употреблении. Ваше похмелье будет гораздо легче, чем у Вашего собутыльника. Увы, но количество счастливцев составляет не более 0,2% от общего количества человеков на этой Планете.
У алкоголиков похмелье (даже не отягощённое абстинентным синдромом) отличается от похмелья здорового человека примерно так же, как пневмония от насморка. Да что говорить, большинство бухариков попадает в больничку или в страну вечных застолий не во время пьянки, а именно на отходняках. Виной всему метаболизм.
У здорового человека печень перерабатывает бухлоэтанол в ацетальдегид, который затем трансмутирует в относительно безобидную уксусную кислоту. Печень же алкаша, охуев от обильных и частых возлияний, в один прекрасный момент говорит «Кря!» и бросает все оставшиеся силы на переработку алкоголя, то бишь выработку фермента алкогольдегидрогеназы. В итоге на расщепление получившегося ацетальдегида силёнок уже не хватает, да и увеличенный объём этого вещества в печени не помещается. В результате организм быстро и качественно засирается йадом, который, к слову, в 10 раз токсичнее самого алкоголя. Опохмелка временно помогает, так как алкоголь обладает анестезирующим и успокаивающим действием, а также, как и любой наркотик, влияет на выработку всяких там серотонинов и эндорфинов удовольствия. Проходит несколько часов, и становится ещё хуже, ибо йада прибавляется и действует он дольше. Тогда алкаш бежит за следующей бутылкой — и всё повторяется снова. Этим запой и отличается от развесёлых многодневных пьянок, характерных для здоровых людей.
Справедливости ради отметим, что фалабаном можно не только стать, но и родиться. Например, няшные чукчи отлично переваривают трупный яд из копальхема, но вот ацетальдегид в уксусную кислоту сработать не могут. Из-за этой особенности метаболизма они либо не пьют вообще, охуев с первого же похмелья, либо спиваются сразу и в полное говно.
Вот она, наполненная жизнь!
После тусклой недели литературной работы. Наконец…
Солнце ударило из зенита. Вчерашнее стоит столбом. Трудно вспомнить, так как невозможно наморщить лоб. Только один глаз закрывается веком, остальные — рукой.
Из денег только то, что завалилось за подкладку. Такое ощущение, что в руках чьи-то колени. Несколько раз подносил руки к глазам — ни черта там нет.
От своего тела непрерывно пахнет рыбой. Чем больше трешь, тем больше.
Лежать, ходить, сидеть, стоять невозможно. Организм любую позу отвергает. Конфликтует тело с организмом, не на кого рассчитывать.
Пятерчатка эту голову не берет: трудно в нее попасть таблеткой. Таблетки приходится слизывать со стола, так как мозг не дает команды рукам.
Дважды удивился, увидя ноги. Что-то я не пойму: если я лицом вниз, то носки ботинок как должны быть? И сколько их там всего?
И хотя галстук хорошо держит брюки, видимо, несколько раз хотел во двор и, видимо, терял сознание. Видимо, не доходил, но, видимо, и не возвращался.
И что главное — немой вопрос в глазах. Моргал-моргал — вопрос остается: где, с кем, когда и где сейчас? И почему в окне неподвижно стоят деревья, а под кроватью стучат колеса?
И выжатый лимон с лапками. Видимо, канарейку выдавил в бокал.
Будем ждать вспышек памяти или сведений со стороны.
М. Булгаков]]
— Дорогой Степан Богданович, — заговорил посетитель, проницательно улыбаясь, — никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу, — лечить подобное подобным. Единственно, что вернёт вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской.
Стёпа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил, что раз уж его застали в таком виде, нужно признаваться во всём.
— Откровенно сказать… — начал он, еле ворочая языком, — вчера я немножко…
— Ни слова больше! — ответил визитёр и отъехал с креслом в сторону.
Стёпа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сервирован поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые маринованные грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в объёмистом ювелиршином графинчике. Особенно поразило Стёпу то, что графин запотел от холода. Впрочем, это было понятно — он помещался в полоскательнице, набитой льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.
Незнакомец не дал Стёпиному изумлению развиться до степени болезненной и ловко налил ему полстопки водки.
— А вы? — пискнул Стёпа.
— С удовольствием!
Прыгающей рукой поднёс Стёпа стопку к устам, а незнакомец одним духом проглотил содержимое своей стопки. Прожёвывая кусок икры, Стёпа выдавил из себя слова:
— А вы что же… закусить?
— Благодарствуйте, я не закусываю никогда, — ответил незнакомец и налил по второй. Открыли кастрюлю — в ней оказались сосиски в томате.
И вот проклятая зелень перед глазами растаяла, стали выговариваться слова, и, главное, Стёпа кое-что припомнил.
«Москва-Петушки». В. Eрофеев

Бодун придёт как Командор:
Огромный, мрачный злой.
Раздавит вас как помидор
Тяжёлою рукой.
Штирлиц до сих пор помнил то страшное ощущение похмелья, которое наступало утром; просыпался в темноте ещё, часа в четыре; давило незнакомое ему ранее, тревожное чувство надвигающейся беды; обострённо воспринимался любой шорох; редактор Ванюшин, пригласивший тогда Штирлица жить в своём огромном трёхкомнатном «люксе», угадывал в темноте состояние своего любимца, заставлял похмелиться: «Ты рюмашку протолкни, Максим, сразу тепло ощутишь, пот высеребрит, — и спокойно уснёшь». Действительно, стало легче, бросило в пот, захотелось поговорить с Ванюшиным, сделать ему что то доброе; несчастный, мятущийся человек, сколько таких на Руси?! Понимает, что не туда идёт, не с теми, но как изменить это, как принять решение, не умеет, страшится, не может.
Штирлиц помнил и то страшное забытьё, которое наступало, когда медленный, серый, осенний рассвет вползал в номер, словно ощупывая каждый предмет, будто слепец, попавший в незнакомую комнату. Сон был тревожным, ещё более страшным пробуждение, голова звенела, сердце молотило тяжело, с замираниями; на третий день он мечтал уже только о том, чтобы настало утро и Протасов, достав факирским жестом из шкафа зелёный штоф, разлил по граненышам , а там и до обеда недолго, горячие щи с чесноком, смех генерала: «Да, остограмься, соколик, остограмься, полегчает!» Не оглянешься, как время ехать в «Версаль»; постепенно день стал разделяться на провалы, когда надо было что то делать, читать, пытаться писать, и минуты бездумного облегчения, которое несла с собою рюмка.
…Дверной звонок гремел настырно, въедливо. Тяжёлыми ударами ломилось в рёбра огорчённое страхом и пьянством сердце.
Я приподнялся на постели, но встать не было сил — громадная вздувшаяся голова перевешивала тщедушное скорченное туловище, и весь я был как рисунок человеческого тела в материнской утробе. В огромном пустом шаре гудели вихри алкогольных паров, их горячие смерчики вздымали, словно мусор с тротуара, обрывки вчерашней яви. Мелькали клочья ночного кошмара, чьи-то оскаленные пьяные хари — с кем же я пил вчера? — и вся эта дрянь стремилась разнести на куски тоненькую оболочку моего надутого черепа-шара. Кости в нём были тонюсенькие, как яичная скорлупа, и я знал, что положить её обратно на подушку надо очень бережно.
Пусть там звонят хоть до второго пришествия — мне следует осторожно улечься, очень тихо, чтобы не разбежались длинные чёрные трещины по скорлупе моей хрупкой гудящей головы, натянуть одеяло повыше, подтянуть колени к подбородку, вот так, теснее, калачиком свернуться — так ведь и лежит в покое, тепле и темноте многие месяцы зародыш. Я зародыш, бессмысленный пьяный плод рода человеческого. Не трогайте меня — я не знаю ничьих тайн, оставьте меня в покое. Я хочу тепла и темноты. На многие месяцы. Я ещё не родился. Я сплю, сплю. В моей огромной пустой голове шумит сладкий ветер беспамятства…
Проснулись поздно.
Все смотрели друг на друга с еле скрываемым презрением, ненавистью, отвращением.
— Здорово вчера дрызнули, — сказал Буйносов, из которого уже, вероятно, улетучилась вся драгоценная влага.
— Сейчас бы хорошо освежиться!
Я сделал мину любезного хозяина, послал за закуской и вином. Уселись трое с помятыми лицами…
Ели лениво, неохотно, устало.
«Как они не понимают, что нужно сейчас же встать, уйти и не встречаться! Не встречаться, по крайней мере, дня три!!!»
По их лицам я видел, что они думают то же самое, но ничего нельзя было поделать: вино спаяло всех трех самым непостижимым, самым отвратительным образом…
На другой день Филипп Степанович проснулся в надлежащем часу утра… У каждого человека своя манера просыпаться утром после пьянства. Один просыпается так, другой этак, а третий и вовсе предпочитает не просыпаться и лежит, оборотившись к стенке и зажмурившись, до тех пор, пока друзья не догадаются принести ему половинку очищенной и огурец.
Мучительней же всех переживают процесс пробуждения после безобразной ночи пожилых лет бухгалтера, обремененные семейством и имеющие склонность к почечным заболеваниям.
Подобного сорта гражданин обыкновенно, проснувшись, долго лежит на спине с закрытыми глазами, в тревоге, и, ощущая вокруг себя и в себе такой страшный гул и грохот, словно его куда-то везут на крыше товарного поезда, подсчитывает, сколько денег пропито, сколько осталось и как бы протянуть до ближайшей получки. При этом коленки у него крупно и неприятно дрожат, пятки неестественно чешутся, на глазу прыгает живчик, а в самой середине организма, не то в животе, не то под ложечкой, образуется жжение, сосание и дикая пустота. И лежит гражданин на спине, не смея открыть глаза, мучительно припоминая все подробности вчерашнего свинства, в ожидании того страшного, но неизбежного мига, когда над диваном (в громадном большинстве случаев подобного сорта пробуждения происходят отнюдь не на супружеской постели) появится едкое лицо супруги и раздастся хорошо знакомый соленый голос: «Посмотри на себя в зеркало, старая свинья, на что ты похож. Продери свои бессовестные глаза и взгляни, на что похож твой пиджак — вся спина белая! Интересно знать, в каких это ты притонах вывалялся так!».
Боже мой, какое унизительное пробуждение! И подумать только, что еще вчера вечером «старая свинья» катил через весь город с толстой дамой на дутых колесах, со шляпой, сдвинутой на затылок, и облезлым букетом в руках, и прекрасная жизнь разворачивалась перед ним всеми своими разноцветными огнями и приманками, и был сам черт ему не брат!
Какое гнусное пробуждение: справа — печень, слева — сердце, впереди — мрак. Ужасно, ужасно!..