Маяковский

Что делал Маяковский до революции? А до революции Маяковский был интеллигентом. Ну, только такого, своего, маяковского пошиба.
Началось всё в 1912 году, когда до этой страны наконец-то добрался манифест футуризма, выпущенный аж в 1909 расовым итальянским стихосложителем Филиппо Маринетти. Кучка молодых человеков с жаждой славы быстро просекла фишку, что таким образом можно самоутвердиться путём втаптывания в грязь классиков и «старого» (короче, вообще всего) искусства. Сначала ударились в живопись (этакий девиантарт своего времени), но как-то не совсем получилось, и тогда русские футуристы — Бурлюк, Хлебников, Кручёных, имя им легион — ушли с головой в пейсательство.
И таким образом, дабы обратить на себя внимание, футуристы и Маяковский в частности ударились в лейтературный троллинг. Поскольку этих ваших интернетов тогда не было, троллить пришлось вживую, всякими там «пощёчинами общественному вкусу». Норот тогда был непуганый, на троллинг падкий. Разночинцы, как мухи известно на что, слетались на жёлтую кофту и символические плевки в аудиторию, а литературную элиту рвало ненавистью в СМИ. Что, собственно, и требовалось, и футуристы некоторое время ловили лулзы и печатались.
Потом внезапно пришла Первая мировая война, и выяснилось, что в новых условиях троллить как-то уже не тянет. У тогдашних писателей en masse начался поцреотический угар. В не очень ФГМнутой форме — и Маяковского. Он ударился в словотворчество. Очевидно, занятие это как-то повлияло на его моск — он и раньше нагромождал в каждую строфу такие причастные обороты из метафор, что при чтении на потоке людям просто сносило парсер, а теперь в его строках попёрли всякие «изъиздеваюсь» и «декабрый». И Маяковский увидел в себе некоего пророка, призванного объявить обывателям (ну любил он это слово) о приближении Великого не-пойми-чего.
Впрочем, ещё до этого, в 1913 году, нотки такого самомнения проявились в трагедии «Владимир Маяковский», в которой он, как ни странно, исполнил главную роль имени себя. А в 1915-м Владим Владимыч написал винрарную поэму «Облако в штанах» (первоначально — «Тринадцатый апостол», что как бы намекает на ЧСВ аффтара), чуть менее чем полностью посвящённую себе любимому, в которой высказал свою позицию как воинствующее 22-летнее небыдло: «Вы все обыватели, а я — д’Артаньян».
Нам, здоровенным,
с шагом саженьим,
надо не слушать, а рвать их —
их,
присосавшихся бесплатным приложением
к каждой двуспальной кровати!
<…>
Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы;
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!
Потом, конечно, критики придумали, что он на самом-то деле вовсе и не презирал книги, и не призывал понедельники и вторники окрасить кровью в праздники, и «Мария, дай!» — это не проявление спермотоксикоза. Это всё так, метафора и троллинг, а вообще-то он тогда был белый и пушистый. Впрочем, взаимоисключающие параграфы в стиле «им нельзя, а мне, винрарному, можно» присутствуют чуть ли не во всех креативах Маяковского.
Я в Париже. Живу, как денди.
Женщин имею до ста.
Мой хуй, как сюжет в легенде,
Переходит из уст в уста.

Многих очень радует отношение Маяковского к детям, которое он выразил в стихотворении «Несколько слов обо мне самом».
Я люблю смотреть, как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я —
в читальне улиц —
так часто перелистывал гроба том.
И особенно радуют эти строки тех, пришлёпнутых культурой, для которых «ромашка — промокашка» — это поэзия.
Да ещё тех, кто способен только на то, чтобы свою жопу, которую они целыми днями просиживают перед экранами мониторов, подтереть этой промокашкой, а потом всем показывать, размешать в каком-то «общественном туалете» подобно этой статье и говорить: «Смотри, как я нагадил! Ляпота!»
И вы считаете себя оригиналами? Креативщиками? — Вы вторичны, вас легко предугадать. Маяковский предвидел это и писал, что
Я,
обсмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.
В «Облаке» Маяковский с упоением писал, как «в терновом венце революций грядёт шестнадцатый год». А шестнадцатый год поступил с ним просто по-свински: взял да и грянул без венца. Зато венцом революций внезапно обзавёлся год семнадцатый, да так обзавёлся, что до сих пор расхлёбываем.
Маяковский только обрадовался. Он уже устал к тому времени ненавидеть вообще всё, а появление классовых врагов наконец-то дало возможность ненавидеть что-то конкретное. И Остапа понесло, в стиле «Всех убью — один останусь!» (см. «150 000 000»). В конце концов сам Ленин спохватился, и неутомимому крушителю всего старого добровольно-принудительно, путём непечатанья, предложили умерить пыл. Что он в конце концов и сделал, но долго ещё брыкался.
Когда р-р-революционный футуристический порыв у Маяковского прошёл, внезапно выяснилось, что кругом, вообще-то, гражданская война, да и вдали от фронтов новые власти благополучно просрали все полимеры. И на-гора пошёл агитпроп: былинные плакаты «Окна РОСТА», частушки для красноармейцев, «мы говорим Ленин — подразумеваем партия…» Впрочем, нет, это последнее появилось уже в 1924 году, когда всё более-менее устаканилось и Маяковский вместе с группой «Леф» переключили внимание на бесконечный флейм с недостаточно левыми пейсателями.
Вообще весёлые выдались 1923—1928 годы. Бодался Маяковский и с критиками, которые всё утверждали, что рабоче-крестьянские массы его ниасилят, а он — что таки наоборот, он читаем, его любят, в общем, пипл хавает. Ездил в Юсландию, в которой увидел эксплуатацию трудовых масс, а также много положительных моментов. В Париж ездил, привёз личную машину и откопал уже в этой стране личного водителя, чем вызвал бурление говн в тех самых массах, обвинивших его, и не без оснований, во взаимоисключающих параграфах.

В конце концов В. В. опять-таки внезапно понял, что он «левее Лефа», и ушёл от товарищей-футуристов, как Колобок от дедушки. В 1929 году на останках Лефа организовал Реф, который подверг невозбранной чистке, но уже через несколько месяцев ушёл и из него, вступив вместо этого в Ассоциацию Пролетарских Писателей. Такая уж у него была потребность, во всё вступать (в партию, кстати, тоже вступил, но в возрасте 15 лет и, отсидев за убеждения, быстренько вышел).
В то же время он постепенно, аки Штирлиц, начал смутно понимать, что с новой властью что-то не то. И ударился в сатиру. Появились пьесы «Клоп» и «Баня» с винрарными антагонистами — гламурным кисо Присыпкиным и офисным планктоном Победоносиковым. Пипл внезапно не схавал, а Главрепертком и вовсе забанил пьесы. Маяковский обиделся.
Последний, 1930 год выдался так и вовсе швах. Откололись преданные ему (и им) пейсатели, выставку зафэйлил, из СМИ стали выпиливать, да и на выступлениях — то он сам всех троллил, и вдруг массы стали троллить его. А тут ещё и отъезд Бриков, и Полонская. В конце концов товарищ впал в депрессию и ливернулся из жизни, весьма оригинально и с оттенком трагизма — прострелил сердце, перед этим написав записку: «Не сплетничайте. Покойник этого не любил.». А ещё через пять лет Сталин опомнился (Лиля Брик в своем письме надоумила) и высочайше объявил его поэтом всех времён и народов, и понаставили ему более 9000 памятников и в школах разучивали до посинения. Только не того Маяковского, жившего, а выдуманного агитпропом.
Мне бы
Заложил бы
Ненавижу
Обожаю
Так-то.
Особенно интересна личная жизнь поэта. Особенно он любил поебывать Лилю Брик... Причем как пишет она сама на глазах ее мужа, и на оборот Что уж за формы эксгибиционизма/вуайризма колбасили эту троицу не понятно. Такая канитель продилиась до 32 го года пока Брик не развелась с осипом.
Маяковскому в интернете приписывают чуть ли не все матерные стихи, если они написаны хоть с малейшей сбивкой ритма. Сеть настолько засрана этими стихами, что найти подлинный первоисточник зачастую не представляется возможным.
Я лежу на чужой жене,
Одеяло прилипло к жопе.
Я штампую кадры стране
Назло буржуазной Европе
Жену свою я не хаю,
И никогда не брошу ее.
Это со мной она стала плохая,
Взял-то ее я хорошую.
Вы любите розы?
а я на них срал!
стране нужны паровозы,
нам нужен металл!
Товарищ,
не охай,
не ахай!
Не дергай узду!
коль выполнил план,
посылай всех
в пизду
не выполнил -
сам
иди
на
хуй.
Мы, онанисты, ребята плечисты!
Нас не заманишь титькой мясистой!
Не совратишь нас пиздовою плевой!
Кончил правой, работай левой!!!
Эй, онанисты, кричите «Ура!» -
машина ебли налажена,
к вашим услугам любая дыра,
вплоть до замочной скважины!!!
Не те бляди,
что хлеба ради
спереди и сзади
дают нам ебти,
Бог их прости!
А те бляди — лгущие, деньги сосущие,
ебать не дающие —
вот бляди сущие,
мать их ети!
Били копыта]].
Пели будто;
— Гриб.
Грабь.
Гроб.
Груб.

Если оставить в стороне детей совка и их восторженное преклонение перед «певцом революции», то для современного человека Маяковский известен:
Никогда!
Довели!
Кроме того, был растаскан на цитаты, ИЧСХ, в наше время в основном ироничные. Одни только широкие штанины пародировались более 9000 раз:
Я достаю из широких штанин,
Француз достаёт из узких.
Смотри, шираковский гражданин,
Не провоцируй русских!
Я достаю из широких штанин,
Херню непонятного цвета.
Смотрите, завидуйте, я гражданин,
Государства которого нету.
Духу суровой мужественности Маяковского посвящены другие пародии:
Чего бы достать из широких штанин?
Свой хуй или Паспорт Советский?!
Смотрите, завидуйте: я — гражданин,
И хуй у меня очень веский!
Я хуем могу разбивать кирпичи,
Таскать им пудовые гири!
Могу я часами ебать и дрррочить!
Я самый муЩЩинистый в мире!
Жопа метр на метр,
В магазине стоит продовольственном.
Мне б сейчас хуй с километр,
Я б доставил ей удовольствие.
Баба с жопой метр на метр,
расположилась,
как ларек продовольственный,
Я б ей доставил удовольствие,
Если б у меня х-й был с километр.)
Люблю я женщин в белом,
А впрочем, какая разница?
Поставишь ее раком к дереву —
И В ЗАДНИЦУ! И В ЗАДНИЦУ!!!
Крошка сын к отцу пришел,
И сказала кроха:
«Щас бы няню хорошо!» —
«Да, сынок, неплохо!»
Я достаю из широких штанин
(А мне все кричат «Вы чего, гражданин?!»)
нечто, похожее на дуло танка)
(Хуй длиннее пожарного шланга)
(Хуй толщиной с дуло танка)
(Размером с консервную банку)
(Хуй толщиной с трехлитровую банку)
(Чуть короче пожарного шланга)
(Чуть толще, длинее пожарного шланга)
Залупу с консервную банку.
Смотрите! Завидуйте! Я — гражданин!
А не какая-нибудь гражданка!
Я достаю из широких штанин
Не ради тупой мастурбации.
Смотрите! Завидуйте! Я — гражданин
Российской, блядь, Федерации!
Я достаю из широких штанин
дубликатом бесценного груза.
Я горжусь им, я рад, я его господин —
волосатое, жирное пузо!
А позже подобные пародии так намозолили всем глаза, что стали появляться пародии на пародии:
Я достаю из широких штанин
Размером с консервную банку
Консервную банку!

Стихи «под Маяковского» имели определённую популярность на Дваче:
Считаешь себя
Не пость хуиты,
 
Разворачивайтесь в марше,
Словесной не место кляузе!
Тише, ораторы!
Ваше слово, товарищ маузер!
Довольно жить законом,
Данным Адамом и Евой!
Клячу истории загоним!
Левой!
Левой!
Левой!