79

Любимого парня у нее еще не было. Поэтому с фронта, как многие другие, она никого не ждала, отчего и не потеряла… Только, по окончании учебы, почти сразу после Победы ее с подругой неожиданно посадили в грузовую машину и повезли из родного города за 200 верст — в далекое село, с обнадеживающим разве что только своим добрым названием — Радовицы… — Перво-наперво нас привели в контору, которая была на втором этаже нынешнего братского корпуса. На нем во всю стену большой такой плакат был, прости меня, Господи: — «Религия — опиум народа!», — перекрестившись, вздохнула она. — Начальник встретил нас приветливо. Но — строго. И, как молодых специалистов, отрядил контролировать работы — мы даже ушам своим поначалу не поверили — военнопленных! Они как раз строили тогда поселок неподалеку от села. Там в основном находились бывшие австрийские воины и немного немцев. Ой, и страшно же мне было поначалу! А о подружке и говорить нечего — у нее ведь жених на войне погиб. Но ничего… К рядовым солдатам мы как-то потом привыкли и, вроде, как даже сдружились с ними. А фашисты из офицеров были надменными, хмурыми. Их даже свои боялись! Старушка посмотрела на меня, виновато спохватилась, что, наверное, рассказывает монаху лишнее из мирской жизни, от которой он и без того ушел в монастырь. И перевела разговор в более близкое, как казалось ей, для меня русло: — Я тогда даже и не сознавала, что совсем рядом с местом моей вынужденной первой работы находится такая святыня, как эта обитель! Иногда мы с подругами ходили в монастырь. Но не помолиться, нет! Об этом мы даже не помышляли. Просто так, из любопытства. В собор, который сейчас готовят к освящению, заходили. Кстати, там службу иногда вел священник, я только много-много лет спустя узнала его имя — отец Василий. Иконы там были. Фрески на стенах. Красивые такие… Видела и чудотворный образ Николая Чудотворца. Только даже в мыслях не было помолиться перед ним и тем более — приложиться к нему. Что бы обо мне тогда девчонки подумали?! Да и ведь совсем не это было для нас в монастыре главным! — А что? — уточнил я. Старушка развела руками и шепотом призналась: — Хлебушка, если повезет, там отведать! Хоть кусочек… Хлеб в пекарне, которая находилась в той половине корпуса, что сейчас еще не отреставрирована, признаюсь вам, был такой вкусный, какого я потом нигде и никогда больше не пробовала. И не потому, что время тогда было голодное. Нет! За свою долгую жизнь я перепробовала, наверное, все что только есть сорта хлебов и булочек: ржаные, ситные, сдобные, с шафраном… Все не то! Было в нем что-то такое, особенное… Неповторимое… Как запах детства! Я вот что по этому поводу думаю: скорее всего, хоть и разогнали монастырь, но благодать в нем осталась. Как не остаться? Ведь ему столько уже лет! — Почти шесть веков! — быстро подсчитав, сколько прошло с того времени, как на этот остров пришел иеромонах Пахомий, подсказал я. — Вот-вот! — подхватила старушка. — Скажу, забегая немного вперед, вам больше! Потом, когда, спустя год-другой объявили, что отменяются продовольственные карточки и хлеба можно будет брать не по скудной норме, а сколько кто захочет, мы ушам своим не поверили: да разве такое возможно? И разве ж его хватит?! Ведь наверняка каждый постарается взять столько, сколько сможет унести! А ведь хватило!!! Всем! Еще и осталось! Совсем как в евангельском рассказе, когда Христос насытил пять, а потом даже семь тысяч голодных людей, не считая женщин и детей. А тех, наверное, было никак не меньше, если даже не больше! Старушка, вздохнув, опустила плечи: — Но я и на это тоже не обратила тогда никакого внимания. Помню, только ела, ела этот хлеб. И никак не могла наесться… Она немного помолчала и снова вернулась к 45-му году. — В ноябре… нет, пожалуй, это было еще в октябре… Да, в самых последних