Мессианские мотивы проходят через всё творчество Беньямина. В эссе «Теолого-политический фрагмент» (1921) Беньямин использовал образ противоположно нацеленных стрел: одна — на профанный порядок счастья (история) и другая — на мессианский порядок (Царство Божие). Только Мессия завершает историю и создает её отношение к мессианскому: Царство Божие есть не цель истории, а её конец. Уже в этом фрагменте Беньямин порывает с теологической или прогрессистской концепцией Царства Божия как исполнения истории (Кант или Герман Коген). Профанно-исторический порядок не может отсылать к мессианскому порядку, поэтому его следует построить на идее счастья ("Glück"), а не на божественной или мессианской. В свою очередь, идея счастья не является телосом (регулятивная идея Канта или либеральный утилитаризм в Декларации независимости США), дополнением к существованию или эмоциональным состоянием. Скорее это принятие земного удела, осознание бренности мирской жизни, случайность и быстротечность самого счастья, счастливый случай. В других ранних работах диалектика счастья — это отношение между уникальностью нового опыта и возвратом к уже испытанному, к «тому-же-самому» (одна из метафор — оппозиция гимна и элегии). Примеры диалектики уникального и повторяемого, мгновения и вечности Беньямин находил в доктрине вечного возвращения у Ницше и Бланки. Мимолетность счастья описывалась в эссе о Прусте (1929), фрагменте «Agesilaus Santander» и в эссе «О некоторых мотивах у Бодлера» (метафора падающей звезды).