Рецензия на фильм: Иваново детство (1962)

После просмотра фильма А. Тарковского «Иваново детство» у меня сложилось впечатление, что более антивоенного фильма просто не существует. Фильмы о войне вообще часто повествовательны, реже — психологичны, но режиссёров-поэтов уровня Гёте — единицы. Можно живописать ужасы войны в духе экспрессионизма, как у Э. Климова в «Иди и смотри», с помощью спецэффектов, или вообще — снять про войну комедию.

В фильме Тарковского уже есть вся поэтика, в последующих работах, растворённая философствованием, в нём уже не так важен сюжет, как и во всех его позднейших фильмах. Это кино о предельной захваченности войной маленького человека, чувствующего ответственность за исход битвы со злом. Вся воля его выкована, как сверкающий меч. Маленький Рыцарь, призванный силами добра — тема толкиеновской трилогии, которая писалась на протяжении второй мировой. Мир Тарковского не сказочный, это и типизация реальности, здесь есть включения документальных кадров о войне, но это также метафизика добра и зла, а её не выразишь описательно. Вполне, казалось бы, реалистичные элементы у него получают некие связи, некую организованность, весьма далёкую от обыденного. Гениальный художник, постигнув сущность явления, через свою поэтику, через коды искусства, открывает нам то, на что реальные факты прямо не указывают. «Иваново детство» — кино не только о кошмаре войны и хрупкости человека, но — и о его стойкости, оно мобилизует духовные силы, ведь «передовая» всегда в наших сердцах. Злу должен противостоять герой, кошмар должен уравновешиваться трезвым, мудрым восприятием жизни. В этом плане односторонен фильм Э. Климова «Иди и смотри», он может вызвать чувство безысходности, ужаса, пассивности перед «непостижимым» злом.

В «Ивановом детстве» суровая реальность подчас неуловимо трансформируется в детские сны, в которых все ещё живы, но и они оканчиваются кошмаром. Но сны уже проникают и в явь. Иван видит мать и себя самого, а вокруг — немецкая речь и крики, это наваждение, повторяющееся снова и снова пока… не зазвонит колокол, звука которого боится всякая нечисть. Мальчик бьёт в набат, чтобы все услышали, чтобы услышали наконец эти глухие взрослые, которые «ничего не понимают», чтобы собрались светлые силы. Детская невинная душа встала на пути у тьмы со всем своим сердцем, и болью, и гневом. В чистом сердце нет компромиссов, оно — бесстрашно. Но это — ребёнок, и уже видно, что он устал, и будто уже что-то предчувствует. Дети ведь не должны быть солдатами.

Пейзажи войны почти сюрреалистичны, всё может исчезнуть, всё зыбко, даже во внешне вполне спокойных сценах, ведь война распространяет свой яд повсюду. Всё может измениться в любое мгновение: раз, и — нет деревеньки, а есть сумасшедший старик, ждущий свою жену на пепелище, раз, и — нет Катасоныча, обещавшего Ивану финку. Вместо блиндажей и окопов может оказаться груда земли и тел, и берёзовая роща, такая мирная и домашняя, превратится в хаос изувеченных стволов. И только крест, сквозь который просвечивает невозмутимый диск солнца, устоит, да кусочек фрески с Богоматерью и Младенцем останется даже после этого ада, устроенного людьми. От церкви — командного пункта — остался один подвал, но это островок спасения, где лежит колокол — на полу — до поры до времени, но даже здесь — эта предсмертная надпись на стене.

В финальных кадрах — проволочные удавки в пыточной гестапо и Ваня катится по земле бездыханный. Но вот он уже бежит и смеётся, бежит, обгоняя девочку — надо принять всё на себя — худенькая рука тянется вперёд и опрокидывается тьма, и дальше — безвестность.
Общая оценка: Good