Рецензия на фильм: Догвилль (2003)

«И сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее»

(Лука 4:6)

Этот фильм не только заполнит нишу, мной для него приготовленную, но и разольется вязкой жижей по паркету сознания, проникая все глубже и глубже в трещины между плотно уложенными убеждениями. Уложенными так давно, что я и не припомню имен паркетчиков, не постеснявшихся набрать своими аккуратными дощечками мою вполне мозаичную картину мира. 

Созданная фон Триером феноменологическая притча насквозь пропитана символизмом и для пущей верности прошита библейскими аллюзиями, потому я не позавидую бесстрашному служителю церкви, смиренно принявшему волю небес и ослепшему от самодостаточной правды Догвиля, стоя на коленях. 

Сказочный акцент выставлен уже в самом начале и, представляю, как удивился Джон Хёрт, когда после записи детской аудиокниги вроде «Кота в сапогах» его пригласили на съемки серьезного, кажется, фильма. Нам остается только завидовать черной завистью иностранному зрителю не просто засыпающему под сладкий убаюкивающий голос, но и оценившего внутренний контраст фильма уже с первых минут.

Как-то грубо отодвинув ногой всю эту бытовую шелуху, нас окружающую, фон Триер стремится помочь нам подумать, абстрагировавшись от нее, и оголяет запылившиеся углы человеческих душ, куда ох как давно не заглядывала метла самого насущного стыда. Он насильно заставляет зрителя смотреть на то, что так же пошло, как давно высохший чайный пакет в кружке с именем ее обладателя. Весьма оригинальным художественным решением подчеркивается грязный быт этих кукольных провинциальных городков, когда все настолько на ладони, что невозможно утаить в себе хоть что-то от звериных соседских глаз, а резко очерченные границы съемочной площадки заявляют о жизни с нелепой отчужденностью от дикого внешнего мира. Да, один из персонажей куда-то ездит на машине, но зритель, так и не выходит с этой платформы, на которой стоят дома, деревья и жители города, словно миниатюры солдатиков, вросших в разлитое оловянное основание под собой. 

С самим городом нас знакомит пролог, представляя все в том же эфемерном ласкающем свете, в котором его видит таинственная гостья, узнавшая в скором будущем, все оттенки местного гостеприимства. Здесь фон Триеру явно не хочется вдаваться в подробности изжеванного Стейнбеком, типичного до банальности быта людей эпохи великой депрессии, и он тщательно выбирает фрагменты людей, характеризующие их как можно более живо и полно. Словно, работая скальпелем, он с дрожью выхватывает куски парного человеческого характера каждого догвильца, так и не решаясь освежевать его. И, зрителю, еще не успевшему надеть медицинские перчатки, предлагается изучить весьма аппетитное блюдо, торопливо поданное на этот раз в сыром виде. Мы видим простых в чем-то наивно-глупых и от этого очень милых людей. И, конечно, центральное место в галерее психологических портретов уделено молодому писателю с большой буквы Томасу Эдисону. 

Девять глав, как девять кругов ада знакомят нас и главную героиню с Догвилем, и первый круг едва ли говорил о жестокости девятого. И если Грейс застала Догвиль, с растрепанными волосами в разодранном платье, картинно воруя у собаки ее кость, то Догвиль застал Грейс, надев привычную для всех своих незнакомцев маску добродушной благонадежности, являя собой чистейший образец открытой улыбки одноэтажной Америки. И пока новорожденный писатель «пробивался сквозь субстанцию более неподатливую», взывая к внутреннему императиву жителей города, они питали сладкие иллюзии на счет посланной им свыше прекрасной незнакомки. И лишь самый хмурый обыватель города посмел выказать опасения ее пребыванию здесь. 

Фон Триер обращает наше внимание на каждое слово в диалогах, чтобы потом обязательно все припомнить и вернуть с героев их должок. И со временем зритель и Грейс начинают замечать, что милая угодливость догвильцев — не более, чем напыщенное ханжество, и слова соседа о прогнившем до основания городке у подножий гор несли в себе теперь какой-то особый, трансцендентальный смысл. 

Один за другим она проходит круги ада, а ведет ее за руку от главы к главе изо всех сил стремящийся обозначить свою заинтересованность в помощи Том. Молодой писатель, грезивший о свершении своего морального долга перед человечеством, ведомый в своем творчестве лишь одним наглядным примером, и признавшийся Грейс в особых чувствах. Его ощущение собственного величия не позволило подобрать слово, емко отражавшее его состояние, а его мещанская мелочность закрыла возможность насладиться величием момента, и, испугавшись ярости волны, окативших его переживаний, он стыдливо обрывает тончайший и путаный разговор. А ведь эта удивительная способность наслаждаться мельчайшими порциями счастья задушила все лучшее, что их связывало.

Грейс ворвалась в этот дивный мирок подобно не посмевшему хлопнуть форточкой теплому летнему ветру, и стоило появиться в котле лишь одному новому ингредиенту, как там, где когда-то царила прозрачная открытость человеческих отношений, расцвели вражда и лицемерие. Все смешалось, и если раньше здесь варился вишневый кисель, то теперь острый тайский суп, если раньше сосед доверял соседу, то теперь он перестает доверять самому себе.

Было время собирать камни, теперь настало время бросать их в Грейс. 

Выбор оставался только за Томом. С первого дня он плел вокруг неотразимой Грейс паутину своего влияния, жадно наслаждаясь ее наивностью, а затем безропотной подчиненностью, и был прав в том, что вместо любви приют в нем нашло совсем другое чувство. Его безвольность мешала объясниться с жителями Догвиля, а высокомерие заграждало от его взора ужасную моральную пропасть в нем самом, вместо туго натянутой струны нравственности, до того придававшую звучание его писательскому таланту. 

Девятый круг, и являются всадники апокалипсиса, с большим красным драконом во главе. Иуда приветствует их стоя, лукаво намекая на очевидные 30 серебренников, а сатана искушает миссию, требуя торжества справедливости. Называя высокомерие самым страшным грехом, он вопрошает рассудительности самой Грейс: «Ты считаешь, что никто не может достигнуть столь высокого уровня нравственности, поэтому и оправдываешь других… ты не даешь им шанса отвечать за свои поступки, и это есть высокомерие». Грейс дается право решить судьбу этого города, и она выходит на его улицы, но в пронзающем лунном свете не может найти и одного праведника, во имя помилования всех согрешивших. Ее подманивает Иуда, и, раскаиваясь в содеянном, призывает не судить людей только за их невинные страхи.

Фон Триер читает Библию завораживающе мрачным голосом. Заслуженное наказание не откладывается отныне до Божьего суда, справедливость должна вершиться здесь, где виновные отвечают перед потерпевшими. И под стрекочущий звук кузнечиков-томпсонов, среди догорающих кустов крыжовника и странно изогнутых кукольных тел, уцелел только мудрый пес Моисей, не простивший Грейс украденную кость, — грех, за который она отплатила всем, что когда-то имела.
Общая оценка: Good