Рецензия на фильм: Дорога (1954)

Дуэт балаганного силача Дзампано — громадного, гориллоподобного Энтони Куинна — и его тоненькой помощницы Джелзомины, с по-детски подвижным лицом Джульетты Мазины, — так и напрашивается на биполярное определение, сравнение с какой-нибудь другой классической в своей двойственной противоположности парой. Например, «Девочка на шаре» Пикассо (раз уж мы в цирке). … Или можно перейти на более абстрактные понятия, как-то: сила и женственность, любых двух женских и мужских черт.

Но если задуматься, то окажется, что именно от противопоставления по принципу типично полового (или хотя бы того, что принято считать таковым) лучше отойти. И вот почему.

Скрипач Матто, пока не знающий, «для чего нужен этот камень», но знающий главное о людях, сказал как-то Джелзомине: «А ты уверена, что ты женщина?»

Действительно, разве является Джелзомина такой уж женщиной, как мы привыкли это понимать? Не женщина, но — девочка. Кидание в слёзы (точнее — в рёв), ультиматумы (детский максимализм?: «Я ухожу от вас!… Ну вот и всё. Я с ним ругаюсь ругаюсь, а ему хоть бы что… Я УХОЖУ ОТ ВАС!»), подростковая угловатость. «Взрослые» вокруг — отчитывают её, как подготовишку («Ты почему ещё не съела суп?»), и она соответствующим образом отвечает («Очень мне нужен ваш суп! Вот сейчас как дам ногой по тарелке!»). Выражаясь словами Марины Цветаевой, «Для мужчин она была опасный… ребёнок. Существо, а не женщина». 

Не потому ли так просто она находит общий язык с детьми, куда бы не заезжали они с Дзампано на своём «американском Дэвидсоне»? Как тут снова не вспомнить Цветаеву: «Её любили дети. Старики. Слуги. Животные. Совсем юные девушки», правда ряд нужно дополнить монахинями, для которых она уже не просто ребёнок, а дитя, та самая нищая духом, которая утешиться. Блаженная. 

Блаженная, но не ангел. Ангел в «Дороге» — тот самый, выше уже упомянутый Матто. Не спроста он — канатоходец (один из немногих способов ангелу во плоти — воспарить над землёй). Только не фресковый ангел итальянских мастеров возрождения, а скорее в народной традиции религиозных праздников и шествий, с фанерными крыльями на спине, балансирующий между слезами и шутками, и этот свой хрупкий баланс передающий Джелзомине с камешком, подобранным на дороге: «Слушай, Морковка, наверно, ты ему для чего-то нужна, раз он тебя держит. Он тебя любит, потому что если не ты, то кто же с ним будет? Всё, что существует на свете, для чего-нибудь нужно, всё: и камни, и звёзды, и даже ты, смешная Морковка». Любопытно, что Матто несколько раз задаёт ей вопросы, предполагающие возможность выбора из нескольких вариантов, но никогда никакого выбора ей не оставляет, тут же решая всё за неё. Решения эти сплетаются в сеть причин и следствий, определяющих дальнейшую судьбу Джелзомины (и, наверное, Дзампано тоже). Итак, первый риторический вопрос: «Будешь работать со мной?», на который Матто сам и отвечает утвердительно. Это ведёт к драке с Дзампано, исключению и его, и Матто из цирка и предложению Джелзомине остаться работать (вместо этих двух). Второй риторический вопрос (Матто задаёт его наедине ночью): «А если я предложу тебе поехать со мной? Можно ездить по всему свету, веселиться, отдыхать. Ты бы согласилась?» На этот раз ответ отрицательный. И потом: «Что ты решила: остаёшься с Дзампано или поедешь с цирком?» Решать Джелзомине опять ничего не довелось — Матто, конечно же, уже решил за неё: девушка оставляет всё, как прежде. Совсем скоро кибитка Дзампано и его хрупкой спутницы снова продолжит свой путь по дороге, неуклонно ведущей к драматическому финалу. Матто — проводник высшей, роковой силы.

Если Матто — ангел, Джелзомина — блаженная, то Дзампано — её пёс (сходство — и внутреннее, и внешнее — с собакой точно подмечено всё тем же Матто: «Он ведь как собака. Кажется, хочет заговорить, но не может и только лает»). Она — душа, он — инстинкт. Все его действия, даже оставление больной Джелзомины на берегу, даже убийство Матто, — всё руководствуется инстинктами (в первом случае, самосохранения, во втором — охрана территории). Дзампано не мужчина, он — зверь. Отсюда эта трудность с напрашивающейся биполяризацией, противопоставлением женского мужскому, о котором говорилось вначале: ни героиня, ни герой не являются воплощением свойств, присущих сугубо своему гендеру. 

У Людмилы Петрушевской есть сказка «Часы», про семью, в которой жизнь каждого её члена отмерялась старыми наручными часами. Пребывание на этой земле Матто завершилось с остановкой стрелки его наручных часов. Время было выпущено из под разбитого стёклышка циферблата, как джинн из бутылки, и под это, условно говоря, «правило наручных часов» попала Джелзомина, которая, в свою очередь, после смерти Матто стала стремительно таять. Может быть, не стоит искать знаковости в неореалистическом кино Феллини, но в данном случае это кажется мне необходимым (и очевидным). 

Но неверно было бы полагать, что Дзампано — отрицательный персонаж, ведь характеристика отрицательности/положительности преемлема лишь для людей, обладающих правом выбора между добром и злом, но никак не для животных (коим Дзампано и является), жестоких по необходимости. Лишь в самом конце фильма он приподнимается над своей звериной сущностью, когда осознание утраты «этой дуры Джелзомины» ведёт его, пьяного и плачущего (!), на берег моря. А ведь началось всё тоже на море. Вот так прямая дорога стала кольцевой. 

10 из 10
Общая оценка: Good