Рецензия на фильм: Гамлет (1964)
Что любовь, как акт, лишена глагола.

Этот фильм нужно смотреть в темноте. Идеально — в кинотеатре, но найдите, для начала, такой кинотеатр; реально — дома, где-нибудь на полу перед монитором. Не пить чай, не доедать семейные запасы печенья; Козинцев, конечно, не Тарковский, но тут если не режиссура, то актёрская игра требует предельного зрительского внимания. Словом.

Где-нибудь в интернете есть видео, где Смоктуновский, в гриме и костюме Гамлета, произносит «новогоднее поздравление для телезрителей» (судя по обстановке, самое начало фильма, речь Клавдия). Не нужно быть Человеком Проницательным, чтобы понять, насколько расстроенным он выглядит там, и как нервно подрагивает у него голос, и почему на других, съёмочных, кадрах, так зло спорит он со своим режиссёром, а тот лишь молчит с отстранённой улыбкой. Кратко очерчивая персональную позицию: Гамлет этот тот самый, которого я, читая пьесу, видела «в очах души своей», а ещё он, некоторым образом, сыграл длинный список ролей, преданно мной любимых… Наверное, Смоктуновский знал, как лучше. Но вышло, как записано в известных источниках, и что уж тут.

Эстетика чёрно-белого — вот, что, помимо вышесказанного, я люблю в этом фильме. Она совсем не такая, как, скажем, в экранизации с Лоуренсом Оливье: тоньше, острее, хруп… чее? И сами Принцы (раз уж я взялась сравнивать), какая странная штука: герой Оливье каждым движением излучает породу, но вот эта упоминавшаяся уже подкожная, вненациональная интеллигентность — у Смоктуновского, и только. И тихий голос. И отзвук князя Мышкина, которого он, в общем-то, считал героем куда высшего порядка, чем шекспировский борец за справедливость.

Много думать можно над Офелией Вертинской. Этот её переход в безумие — вначале после пьесы, когда отец бросает её, и когда хоронят Полония — с поднятыми к лицу руками, с таким странным выражением… будто она задыхается. Или тонет? Конечно, тонет. То, как она шарахается от Гамлета — ещё в самой первой, бессловесной их сцене. Бояться настолько может лишь человек, уже видевший насилие; не потому ли она так покорна брату и отцу? А ещё есть Клавдий, в сцене спектакля повторяющий движение сценического Луциана: правая рука его вливает яд из невидимого пузырька в невидимое королевское ухо. И Розенкранц, в «сцене с флейтой» стоящий позади принца, и медленно опускающий руки по мере того, как их с Гильденстерном положение становится всё более и более определённым: принц произносит «но играть на мне нельзя!», и ладонь Розенкранца накрывает эфес шпаги. И много других деталей, которые рассматриваешь, когда любовь к выходит на финишную прямую.

Для тех, кто привык оценивать Гамлетов по «быть или не быть»: не делайте этого. Не с этим фильмом. Если уж хотите сложить мнение за десять минут, посмотрите диалог с Полонием ("у вас есть дочь? не пускайте её на солнце, не зевайте, приятель…»), или выступление столичных трагиков ("взгляните, какой радостный вид у моей матери, а всего два часа, как умер мой отец!»), или сцену после убийства Полония ("король… не более, чем ноль»), или… впрочем, этого довольно.

Ещё несколько пересмотров, и я окончательно выучу наличествующий в фильме перевод Пастернака. Порадуйтесь, да, порадуйтесь за меня.
Общая оценка: Good