Рецензия на фильм: Жизнь других (2006)
Мы, живущие.

Система контроля и сыска учреждена на Восточном Берлине. Скучно звучит? Ты — анекдот, тебе — срок. Всё ещё скучно? Расклад: министерский приказ о постановлении на прослушивание квартиры известного драматурга; его исполнять поручено капитану Герду Визлеру, опытному сыскному агенту. Ничего крамольного Георг Драйман в своих пьесах не пишет, но проверить бы не помешало. Плохое окружение Драймана вынуждает. Хотя женщину он отхватил знатную — сама Криста-Мария Зиланд живёт вместе с ним в квартире, а она — театральная актриса, у которой множество поклонников, в том числе и сам министр. Расклад понятен? 

Герд Визлер — человек себе на уме: сконцентрированный исключительно на работе, не проявляющий сильных в эмоциональном плане отклонений; замкнутый, добросовестный сотрудник системы, от которого слышен резкий выговор за опоздания или монотонный монолог о правилах допроса с университетской кафедры. Смех давно за этими стенами — призрачными оковами призрачного порядка — умер, осталось умение академически выбивать из человека необходимые сведения. Что выводит из строя давно отрегулированные механизмы? Почему мгновенно меняется их установка? Или нам, зрителям, медленно, лениво, тоскливо текущее время кажется мгновением?

Стёрты лица. Но таятся болезненные воспоминания. Вглядываясь в таинственную аббревиатуру, силимся понять — разве за этими несколькими буквами кроется личность? Извивающейся ухмылкой проползает «чистосердечное признание», останавливается с хмурым взглядом, обращённым на нас и, вздыхая, спешит в пустоту, где окончить своё бытие ему назначено. Слышатся клацкания двух печатных машинок: вдохновенный звук в квартире, где что-то красивое и трогающее душу созидает драматург, и методичный стук в обшарпанной комнате, где начертано с помощью «жучков» разрушить чужую судьбу.

В своей недолговечной жизни последнюю партию разыгрывает немногословный в фильме Ульрих Мюэ. Лицо непримечательное, взгляд блеклый, жесты минимальны. Его герой смотрит и слушает. И не столь ужасающа его невзрачность, сколь пронзительно существование этой славной пары — драматурга и актрисы. Старческие руки к верёвке тянутся, а руки Герда Визлера — к наушникам. И становится страшно. Легко читать военные романы, но трудно — свыкнуться со своими воспоминаниями. Ветеран войны рассказывает об ужасе: слушатели уйдут, а он — наедине со страхами — останется. И каждому, испытавшему косвенно или прямо последствия войны, приходится оставаться один на один с воспоминаниями, прокручивая бессознательно снова и снова одну и ту же плёнку тех же роковых событий. Одинаково ничтожный в любом кадре, Ульрих Мюэ показывает незримо совсем характер: покорён герой судьбе, но устал он слышать, как ломается жизнь других. Он Бертольта Брехта читает, слушает и сострадает фортепианной музыке; механизм сломался, и смирился он с этим. Но не с жизнью других. Лучшая у Мюэ роль, но не об этом думает зритель, посмотрев фильм Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка. Не помнит он длинного имени режиссёра. Что помним? Пропасть разверзлась меж поколениями: старики не забыли, но не помнят молодые. Одни живут воспоминаниями, другим нечего вспоминать. 

Имена, имена, имена… Вздрагивая, бежит по улице нашего мировосприятия робкая музыка Гэбриела Ярда, всё в красный цвет окрашивая — нам серость видится, Драйману и Зиланд — красноречивое бессилие своё. Мы живём иначе: не испытывая дрожания перед стуком в дверь, по тысячу слов пулемётной очередью в минуту выкладывая, без запинки, без осторожности, бездумно и напрасно. 

Но, конечно, вы уже знаете: у мячей не бывает имён.

Посвящается: хорошему человеку — Zeke.
Общая оценка: Neutral