Рецензия на фильм: Амадей (1984)
Любовный треугольник: Бог, Моцарт, Сальери

Фильм, безусловно, сильный, насыщенный, цепкий. Режиссура, операторская работа, мастерски поданная музыка, сценарий, игра актёров, костюмы, декорации, грим, ощущение эпохи, даже дубляж (особенно Игорь Ясулович) — это дивный ансамбль, это пир для глаза и для слуха. Да, можно спорить о том, как выставлен в картине Моцарт (Том Халс), но ведь мы смотрим на него глазами Сальери (Фарид Мюррэй Абрахам), причём в стенах лечебницы — и это отличный режиссёрский ход: что в повествовании правда, а что плод больного воображения — решать исключительно зрителю. 

На мой взгляд, название фильма не отразило основной конфликт (да оно и не обязано, в общем-то). Дело ведь не в Амадее («возлюбленном Богом»), а в самом Боге, точнее, в сложных взаимоотношениях Сальери и Бога, а ещё точнее — в сложном представлении Сальери об отношении Бога к нему.

«Амадей», как любой по-настоящему достойный фильм, хорош своей многослойностью, и любой из слоёв можно выдернуть и сказать: вот этот — главный! Для меня главный слой — самоосознание, и то, что с самоосознанием можно вытворить. И в этом смысле Сальери мне на порядок интереснее Моцарта. До чего сильна его исповедь! Как объёмно и мощно Фарид Абрахам передал и манию величия («Вам известно кто я?!»; «Перед Господом все равны» — «Неужели?»); и упоение своим преступлением (о котором никто не подозревал столько лет); и неподдельные страдания (ведь его музыка истлевала и, как и он сам, оставалась в прошлом; а Моцарт жил); и покровительство посредственности на грани фарса («Я заступлюсь за всех посредственностей мира, я ведь среди них первый»); понимание, принятие и преклонение перед музыкой гения; тщеславие и гордость (ведь он был придворным композитором); и потребность быть любимым и одобряемым; и страшная обида на Бога; и самоуничтожение — было всё, кроме раскаяния. Ведь для Сальери Моцарт — лишь выражение воли Бога; убив его, он уничтожил триггер, но не решил проблему, поскольку проблема гнездится в уверенности, что Бог не просто отвернулся от него — Он насмехается над ним, Он никогда его не любил, и вся жизнь композитора, всё чего он добился — Богу не нужно. А кому тогда нужно? Никому.

Меня потрясло, как Сальери, будучи ребёнком, выторговывал у Бога дар: «Сделай меня великим композитором, позволь восславить тебя через музыку и восславиться самому». Ты — мне, я — тебе, это честная сделка, а в качестве бонуса — я буду образцом добродетели! И с каким треском расходится по швам эта добродетель, когда сталкивается с проверкой на прочность. Что в ней не так? Где изъян? По-моему, Сальери до конца жизни считал, что Бог ему что-то должен. Но как Сальери говорил о музыке! Это любовь, такая чистая и безусловная, что перестаёшь слышать и ощущать всё — кроме повествования. Это преклонение, и в моменты, когда Антонио совершенно искренне признаётся Амадею в любви к его искусству, видно, как падают заслоны, как стираются зависть и ненависть, как оба композитора поднимаются на необъяснимую высоту — и ступают по лунному лучу (как в «Мастере и Маргарите»), разговаривая о том, что не-музыканту не понять — но можно почувствовать. 

Мне понравилось и то, как был передан личностный рост Моцарта. Нужда шлифует человека… Вундеркинды — это чаще всего дети без детства, которые действительно похожи на «дрессированных обезьянок». У «обезьянок» нет времени на игры, на дружбу, на расширение кругозора — им выбрали стезю, стезя совпала с природным даром, а дальше — каторжный труд и признание, если повезёт. У Моцарта оно было. Он привык к нему и воспринимал, как естественную реакцию. При всё при этом в фильме он сохранил такую дивную наивность, непосредственность и нетерпимость, что возникал вопрос: а как он дожил до своих лет? В общем-то, вопросов возникло немало. Например, совершенно неясно, как согласуется бедственное положение Моцарта со съёмной квартирой, где он жил с женой? Расписная спинка кровати, кружево, иллюминация (свечи тогда стоили немало), наряды жены — всё это резко диссонирует с общей могилой для бедняков… А ещё мне интересно, что чувствовал Сальери, когда угасающий Моцарт просил у него прощения. Вообще, сцена смерти композитора очень показательна: в отличие от Сальери, рядом с Моцартом была его семья. Замечателен и финал: потрясённого священника — как потрясённого зрителя — саркастично успокаивает композитор, и тут же желание вскочить и сделать что-нибудь гениальное заступает на место ошеломлённости. Так что «Амадей» — это не только прекрасно поставленный трагифарс, но и прививка от лени :)
Общая оценка: Good