Рецензия на фильм: Проверка на дорогах (1971)
Эффект русской пружины или три «Г» (Грани Гениальности Германа)

«Драпали…», — так с горечью говорила мне бабушка, проведшая в немецкой оккупации два года своего отрочества, о хаотичном, стыдливо паникёрском отступлении советских защитников в первые лета беспощадного урагана Великой Отечественной, захлестнувшего социалистическую империю. Описывала в красках ту тупую безысходную боль, то немое отчаяние в глазах и отчетливое вымученное выражение собственного позора, которые заволакивали лица двадцатилетних пацанов и сорокалетних мужей, облачённых в красноармейские пыльные лохмотья с потускневшими звёздочками и облинявшими узорами на погонах. Беззвучный вопль и едва сдерживаемый вой на рок, врага и начальство, прозевавшее напасть, читались на потускневших от уныния серых человечьих ликах. Когда она живо вспоминала эти чудовищные дни — с трудом пытался воссоздать, понять, представить себе пугающе беспросветное духовное наваждение, в которое погрузился советский фронтовик времен катастрофы нацистского блицкрига. Естественно — ничего не получалось за малостью лет, ничтожностью опыта и отсутствием зримых образов. Позже во многом благодаря Ремарку, Хемингуэю, Васильеву и Гроссману понимание пришло, но истинное озарение, близкое к культурному шоку, ощутил только после просмотра «Проверки на дорогах». 

Военные драмы, как в отечественной, так и в международной кинематографической традиции, можно условно поделить на три подгруппы: пафосно-героическая патриотка с неизменным сгущением красок над образом противника и лаковым снежно-бархатным покрытием «наших»; экранные размышления о бессмысленности и безумстве марсовых пирищ, противоестественных природе человека и гармонии бытия, обрамлённые неизменным рефреном — не для того нам Господь жизнь даровал; mixed-салат из морального порицания ратного насилия, бытописания военного времени и самоочевидных идей о солдатском долге, бесценности человеческой жизни, офицерской чести и т. д. К слову, последних — большинство. Германовское полотно объективно выпадает из вышеприведенной упрощённой классификации уже тем, что не заигрывает с приторным ура-отчизнолюбием, не потворствует лапидарным клише — борьбы между тотально правыми и повально виноватыми, не пускается в самозабвенные и категоричные рассуждения о могучии защитника Родины, вероломстве басурман и «грозности дубины народной войны». «Проверка на дорогах» как единичное в своём роде творческое извержение неформатного и запредельно далёкого от массовой аудитории доморощенного киномыслителя извлекает из недр полузабытья и выносит на суд просвещённой публики обойдённую вниманием западными художниками и табуированную для советского кино дилемму: может ли быть оправданно, понято и прощено предательство? 

Эта логическая конструкция, на первый взгляд, однозначно разрешаемая непреклонным отрицательным восклицанием, у Германа сплетается в клубок титановых струн морально-волевого и этического выбора, эмоционально-поведенческой непредсказуемости разумного существа перед угрозой расставания с собственной жизнью, примата ситуации над свободой поступка и личного жребия человека, брошенного вслепую кем-то неведомым. Тут же мастеровито и лаконично отдельной зазубриной высекается сопутствующий вопрос: «А судьи кто?». Из, казалось бы, витиеватой и лабиринтной схемы образуется многогранная и одновременно цельная фабула германовской «лебединой песни», которая вольно ли или ненароком проливает свет фактически на всё скопище вековечных вопрошаний о судьбе, душе, боге, менталитете, режиме, законе, справедливости, народе и глубинной потаённой роли всей этой махровой ядерной смеси в нашей выстраданной победе. 

Благодаря скрупулёзно отполированному до мельчайших деталей режиссёрскому стилю разворачивания сценарного материала и применения изобразительных средств создается резонирующий литографический оттиск военных будней, потрясающий живостью ролей и фирменным гиперреализмом Германа, которые буквально посекундно доводят до нас мысль за мыслью из потока режиссерского сознания. Вглядываться в это безбрежное течение идейных посылов тем интересней, чем ближе повествование подбирается к кульминационным точкам, плавно расставляя акценты и проводя сюжетные нити. Мерно развиваясь более половины отведённого хронометража как среднестатистическая советская военная киноповесть, история после идеально исполненного эпизода с баржей, заполненной русскими пленными, обретает совсем иную сущностную подоплёку и бесповоротно облачается в философские одежды. В последующие минуты ощущаешь на себе сход лавины смыслов, которая до основания потрясает весь фундамент устоявшихся воззрений на генезис крахов и триумфов «священной войны». 

Не все являются рафинированными героями без страха и упрёка. Далеко не каждый способен броситься на амбразуру или пойти на таран. Это удел моральных титанов, которые на войне, увы, умирают первыми. Малодушие и страх смерти чаще возобладают над достоинством и долгом. Война — это не рыцарский турнир и не поединок чести. Это мучительное нравственное истязание, ломающее об колено человеческие судьбы. «Имеет человек право один раз сначала начать, если с первого раза — жизнь осечку дала?». Политкомиссар, представитель власти Петушков отвечает на этот вопрос уверенно и безапелляционно: пленный равно предатель; пленный, надевший немецкую форму, равно предатель вдвойне, и его уничтожение есть необходимое благо. Лидер партизанского отряда Локотков на интуитивном уровне чувствует людей и видит без лупы, что человек — не винтик и не гвоздь. И мотивы его поступков не всегда столь очевидны, каковыми их желает видеть власть. Человек — это микрокосм, в котором кипит и борется множество тонких чувств, эмоций и умонастроений. И если тот, кто предал, сломался, отчаялся, струсил, осрамился перед страной и людьми способен прочувствовать свой позор, устыдиться и внутренне обозлиться на себя самого — он не изменник и не иуда — он сможет переродиться и воскреснуть. 

Эшелоны советских воинов маршируют по озаряемой ласковым светом европейской улице в строгом направлении на запад. Играет «Славянка», пробирая до мурашек. Из окон домов то и дело выставляются белые флаги. На лицах и в мимике воителей — молчаливая уверенность, твердая просветлённая убеждённость в скором завершении военной вакханалии. Глаза горят искрами неустрашимости и непоколебимой решимости в том, что со дня на день с врагом будет покончено раз и навсегда. Во взглядах читается блеск победителей. И ничего в этих лицах не заставит поверить, что ровно те же солдаты были на грани умопомрачения от душевных мук, гибельного унижения и чудовищного провала времен начала нацистского вторжения. Именно на этом духовном парадоксе выстроен шедевр Алексея Юрьевича Германа: доведённые до отчаяния, стоящие у края бездны, находящиеся в шаге от пропасти — мы обретаем точку равновесия, преодолеваем собственные колебания, собираем волю в узду, рвёмся изо всех сил и… побеждаем. Эффект русской пружины.
Общая оценка: Good