Рецензия на фильм: Мальчик в полосатой пижаме (2008)

«Как хорошо, что можно сказать: я не виноват, я был обманут, меня заставили. Можно с полным основанием умыть руки, как дисциплинированные немцы, которые лишь выполняли приказы, как светлокосые девы, рыдавшие при виде своего фюрера. Невиновны, говорите? Как бы ни так. Тот, кто порождает, приветствует и поддерживает, — виновен. Виновен даже тот, кто молчит».
Артуро Перес-Реверте

Снятие с себя всякой ответственности — это признание вины. Неслучайно отец Бруно и другие офицеры лагеря называют себя солдатами. Этим приуменьшением они сводят к минимуму свою роль в принятии решений, прикрываясь начальством. Назвавшись солдатами, они зарываются в проекты усовершенствования печей концлагеря и с полной отдачей вникают в технические подробности. Придя домой к своей благополучной и благонадежной семье, комендант лагеря может быть собой доволен, он хорошо поработал — он выполнил приказ. 

И ведь отец Бруно, мальчика, нашедшего друга по ту сторону ограды, отнюдь не маньяк и не фанатик. Этот человек танцует, выпивает, играет с детьми, следит, чтобы на нем выгодно сидел мундир, а на работе он добросовестно думает над тем, как добиться того, чтобы можно было быстрее убивать больше людей. Новое назначение кажется ему почетным и многотрудным заданием, возможностью отличиться. Он не говорил жене, что за дым идет из труб, которые видно из окон их дома, не потому что ему претит любое упоминание о том, чем занимаются в лагере, а потому что истерики в доме ему ни к чему. Убежденность в том, что, несмотря на свой высокий чин и немалое влияние, он всего лишь солдат, позволяла коменданту не стыдиться своей работы. Возможно, он смаковал слово «солдат» и по другой причине: так он ощущал причастность к славной и необходимой тысячелетнему Рейху войне. Чем дальше фронт, тем комфортнее «солдату», а руководить концлагерем — тоже вклад в общее дело.

Характер отца Бруно определяет, наверное, худшее для военного сочетание — исполнительность и трусость. Эти черты с лихвой компенсируют ему отсутствие идейности. Если бы он травил заключенных газом, а потом сжигал их по причине жгучей своей веры в превосходство арийской расы, — он был бы, по крайней мере, честен с собой. В этом случае служебные обязанности коменданта не были бы таким шоком для его жены. Поняв же, что ее муж возглавляет фабрику смерти с непостижимой отстраненностью, героиня Веры Фармиги принимает на себя вину за то, что долгие годы она жила с ним и ничего о нем не знала. Она родила детей от палача.

Все с той же вдумчивостью, с какой комендант проводит в лагере пробные марши в газовые камеры, на которых заключенные и охранники доводят до автоматизма порядок действий, он обеспечивает своим детям должное по меркам военного времени образование. Новую программу могут вместе осваивать его сын и дочь, между которыми четыре года разницы: никогда не рано начинать знакомство с официальной пропагандой. Бруно и его сестра Гретль должны вместе усвоить, чем же так провинились евреи. Хотя самого коменданта нельзя причислять к идейным, он давно понял, что пропаганда хорошо себя зарекомендовала. Например, с ее помощью можно снять постановочный фильм-страховку о том, какое концлагерь на самом деле гуманное и полезное заведение. К тому же комендант опасается, как бы его дети не отстали от сверстников в изучении доктрин партии. 

Что до трусости, то в этом комендант не одинок. С нее все начиналось. Страх перед коммунистами и неверие в себя после поражения в Первой Мировой и последовавшей инфляции заставил немцев приветствовать фашистов. Но на смену относительной стабильности слишком уж быстро пришел страх куда как более липкий. Боялись уже не абстракции в виде серпа и молота, а донельзя конкретных и необратимых мер, принятых на вооружение национал-социалистами. Едва ли можно лучше, чем Ремарк, описать чувства тех, кто еще недавно с энтузиазмом вскидывал руку в фашистском приветствии, а теперь делает это, внутренне содрогаясь. А Ремарк сказал, что настали времена, когда прямоугольник бумаги, повестка в гестапо, мог заслонить собой целый мир.

С этой точки зрения, война и фашизм одинаково несправедливы для всех. Как предостерегал родных комендант, стало опасным открыто говорить о своих убеждениях. Но и за молчание и роскошь непонимания, которую слишком долго позволяла себе мать Бруно, пришлось платить. Родители обносили лагеря колючей проволокой и приглашали за свой стол человека, который на глазах детей избивал заключенного. Они, как водится, действовали по принуждению. Но с кого спросят дети, если, конечно, останутся живы, за то, что их причесывали на косой пробор и позволяли им вешать на стены плакаты с фюрером? Повзрослев, они будут чувствовать вину только уже за это.
Общая оценка: Neutral