Рецензия на фильм: Персона (1966)
«Поговори со мной хоть несколько минут. Хоть одну минуту!»

Снятый в 1966 году фильм выдающегося шведского режиссера Ингмара Бергмана «Персона» стал третьим в моем личном знакомстве с этим кинодеятелем. Просмотру этой картины предшествовали «Из жизни марионеток» (1980) и «Шёпоты и крики» (1972). Темы, поднятые в двух этих кинолентах — отчаянного одиночества и колоссальной внутренней неустроенности успешного на первый взгляд человека («Из жизни марионеток») и тема ужасающего равнодушия близких людей, нежелание и неумение ответить на любовь другого («Шёпоты и крики») — поднимаются и в «Персоне».

Сюжетная линия начинается с рассказа главврача больницы, в которую поступила известная актриса Элизабет Фоглер, неожиданно замолчавшая во время спектакля (стоит заметить, что играла актриса Электру — здравствуй, дедушка Фрейд, психоанализ и отце, в данном случае матерененавистничество). Больше женщина не проронила ни слова, хотя все обследования показали, что она здорова как физически, так и психически. К пациентке приставляется медсестра Альма, которая сразу же начинает сомневаться в своей способности (как видно, не зря) выпытать хоть слово у давшей обет молчания: «Я боюсь, что не справлюсь. Она решила молчать сознательно, а для этого нужна огромная сила духа». Принимается решение отправить Альму вместе со своей пациенткой в домик у моря, дабы улучшить состояние Элизабет. Но Бергман не отпускает зрителя, не дав ему никакой информации о персонажах. Первоначальное знание раскрывается как минимум в трех эпизодах. Эпизод первый — Элизабет наблюдает по телевизору кадры самосожжения. Женщина в ужасе забивается в угол, страх написан на ее лице. Она умеет сочувствовать. Эпизод второй — Альма дома в состоянии отхода ко сну. Медсестра отчаянно пытается убедить себя в том, что ей нравится ее нынешняя жизнь: «Выйду замуж за Карла-Генриха, у нас будет много детей, которых я стану воспитывать. Мне не о чем волноваться. Всё ясно и просто. Еще у меня есть работа, которой я довольна, которая мне нравится. И здесь все хорошо». Больше напоминает самовнушение, чем довольство происходящим. Эпизод третий — разговор врача с госпожой Фоглер перед ее отъездом к морю. Здесь режиссер не юлит, а сразу вкладывает в уста доктора причину молчания Элизабет — та устала от социальных масок и думает, что полное молчание поможет избежать фальши в ее жизни, поможет перестать играть ту, кем героиня не является. Собственно с такими представлениями о действующих лицах мы и отправляемся вместе с ними на море, где и разворачивается основное действие.

Оказавшись в такой близости друг к другу, женщины сразу попадают в своеобразный тигель. Их только двое, а море располагает к откровенности намного лучше, чем больничная палата. Режиссер раскрывает внутренние миры двух женщин абсолютно по-разному. Если Альма, подкупленная тем, что ее впервые по-настоящему слушают (чем не способ вызвать доверие и привязанность человека, послушав о его проблемах?), болтает без умолку и откровенна как на исповеди, то Элизабет в течение фильма говорит всего 3 раза, однако о ее «тараканах» мы узнаем не меньше, чем о внутренних противоречиях Альмы. У госпожи Фоглер на первый взгляд все хорошо — она талантлива, красива, у нее нет проблем с самореализацией, зато есть любящий муж. Что же гнетет эту женщину? Огромный комплекс вины. Элизабет не абсолютно бесчувственна, зря ее упрекает в этом Альба. Она может и умеет переживать, сострадать (кинокадры сожжения, фотография мальчика, на которого наставлено ружье; она, в конце концов, актриса и умеет прочувствовать свои роли). Ее проблема в другом — участливая к иным, она не может возлюбить ближнего своего. Это видно как по ее отношению к собственному ребенку, так и по отношению к медсестре, которая обрела в своей молчаливой соратнице что-то вроде духовного учителя. Элизабет «молчит» и в любви. Поделиться частью своей души с тем, кто к ней привязан — выше ее сил. И поэтому она постоянно меняет личины — любящей матери, жены, подруги, личины всех своих героинь.

По-иному нам представлена Альма. Ей льстит общество известной актрисы, которая так внимательна к ее проблемам, слушает и вроде бы понимает их. Медсестра настолько доверяет своей пациентке, что даже немного влюбляется в нее (верно заметила актриса). Абсолютно платонически, разумеется. И, конечно, Альма не может пережить предательства со стороны госпожи Фоглер, которая разболтала ее секреты. Вспышки агрессии со стороны Альмы, сцены потасовок и даже драк наполняют оставшееся время. Девушка, которая по понятным причинам привязалась к своей пациентке, теперь самым естественным образом требует взаимной любви. Но Элизабет ее дать не может, она фригидна в проявлении чувства к рядом находящемуся. Элементарные извинения привели бы Альму в чувство, однако своего «молчания любви» актриса ради нее не нарушает. И, естественно, человек полюбивший, которому вроде бы как давалась надежда на взаимность, чувствует себя обманутым, преданным и использованным. Гнев Альмы более чем понятен. Ее переживания — переживания человека, тщетно пытающегося вызвать хоть какую-то реакцию на рушащееся взаимопонимание. Все попытки Альмы, тем временем, вытащить хоть слово из Элизабет ни к чему не приводят. Кроме одного случая. «Нет, не надо» — кричит она, лицезрея медсестру с ковшиком кипятка. Только личная опасность способна вызвать у Элизабет реакцию, хотя Альма и повествовала своей новоявленной подруге о вещах совсем уж личных — случайной связи с незнакомцем и последовавшем аборте. Этот поступок роднит Альму с Элизабет. Именно поэтому она кричит после сцены «изобличения» о том, что умеет любить — у нее тоже комплекс вины относительно ребенка. Именно поэтому она собирается нарожать с Карлом-Генрихом кучу прелестных сорванцов. После двойной речи Альмы (опасение-подтверждение) лица героинь соединяются в одно целое. Это говорит нам о том, что режиссер не только антогонизирует здесь умение любить и душевную фригидность, исповедь и молчание, но и о том, что проявление и Альмы, и Элизабет могут жить одновременно в каждом человеке. Страстное желание любви может соседствовать с неумением эту любовь отдавать, искренность и исповедальность со сменой масок. А страдают те, кому так нужна наша любовь. В этом контексте мальчик, гладящий экран за неимением настоящей мамы рядом (финальный кадр) смотрится трагично. 

Хоть и прошло уже почти полвека с момента снятия этого фильма, он, конечно, не теряет ни своей актуальности, ни силы воздействия на зрителя. Картина устареет только в том случае, если все поголовно научатся как любить, так и принимать любовь, понимать друг друга с помощью слов и без, принимать в ближних как их настоящих, так и их защитные реакции в лице масок. А это, как ни печально, произойдет вряд ли.

10 из 10
Общая оценка: Good