Рецензия на фильм: Амели (2001)

Жана-Пьера Жене всегда привлекала французски-гастрономическая смесь жанров — вероятно, навязываемым ею художественным вызовом, подбивающим автора на создание кино-вкуснятины из, казалось бы, взаимно несочетаемых (если не откровенно неудобоваримых по отдельности) компонентов. В «Амели с Монмартра» принято видеть десерт эксклюзивного режиссерского кино-меню, логически следующий за закусками в виде «Деликатесов» и мясным блюдом из «Города потерянных детей». И по праву: ведь не фильм, а конфетка:)

В смысле смешения жанров «Амели» лучше всего характеризует определение городской идиллии, само в себе несущее зерно требующего разрешения противоречия. Ведь идиллия изначально — жанр буколический, пасторальный, предполагающий единение с природой, широкошумные дубровы, сень ветвей, журчанье струй, et in Arcadia egо. Сельские плезиры невинны, поскольку бесплатны. Городской же пейзаж — рукотворен, блага цивилизации — материальны и имеют каждое свою цену, выраженную, увы-увы, в денежном эквиваленте. Невероятная, сказочная жизнь Амели Пулэн состоит, если трезво на нее посмотреть, не из одних только «блинчиков» по воде канала Сен-Мартэн (бесплатных), приятных тактильных ощущений от соприкосновения руки со свежей фасолью (бесплатных) и хрустких корочек крема брюле (не бесплатных, но легко доступных). Убедительность авторского тезиса о том, что из этих-то забавных мелочей и складывается счастье, несоменно, сильно бы пошатнулась (в глазах зрителя во всяком случае), посели он свою Амели не в самом сердце Монмартра, в дизайнерски оформленной квартирке (подобную которой в грешной нашей реальности вряд ли можно снять дешевле, чем за две месячных зарплаты официантки), а в местах обычного обитания парижан из ее социальной среды со всеми вытекающими последствиями для стиля ее жизни, характера ее занятости, организации ее времени. Виньетки и завитушки воображения прелестной героини отнюдь не создают самоценных воздушных замков, не расцвечивают до неузнаваемости убогую действительность, нет — они лишь набрасывают легкую паутину своеобразия на уже имеющийся урбанистический ландшафт, и так лопающийся по швам от романтических красот, облизанный художниками, превращенный в живую открытку (да еще и основательно отмытый самим Жене от мусора бытового и.. . человеческого, ибо сложно не заметить, что в кадре его оператора Брюно Дельбоннеля этот уголок Парижа лишен рисущей ему на самом деле расовой пестроты). Увы, без солидной материальной базы и серьезных, регулярных денежных вливаний волшебный, до слез трогательный мир Амели Пулэн обречен: он испарится, как дым…

Колорит Монмартра Жене (постепенно разрастающийся в фильме до размеров всего Парижа, всей Франции), разумеется, не исчерпывается открыточными видами его кафе, булыжных мостовых, фонарей-киосков-мельниц. Идиллический этот уголок населен исключительно чудаками и оригиналами, жизнь которых, кажется, и заключается в том, чтобы рассматривать под микроскопом, благоговейно лелеять свои бесполезные, безобидные странности — больше им делать, похоже, нечего, да и не умеют они. Странность, оригинальность у Жене подменяют собой личность и индивидуальность, оправдывают их отсутствие. Игрушечный мир, в котором все серьезное искусственно замещено «блинчиками», артишоками, каруселями, садовыми гномами, коллекционированием отпечатков ботинок в свежем цементе, диктует обитателям свои законы жизни понарошку, вне взросления, в вечном, до старости детстве…

Разумеется, сам Жене, создавая свой кино-десерт, отнюдь не имел целью отразить в нем личное мировосприятие (и в «Амели» достаточно моментов, в которые режиссер с очевидным цинизмом тихохонько стебется в уголку над зрителем, попавшимся на авторскую удочку, и соотечественниками, живущими в таких вот кустарных «сказочных мирках»). Но именно успех «Амели» — фильма, несомненно, тонкого и талантливого, а эстетически так почти безупречного — фильма-китча, задуманного как насмешка над всякого рода идиллиями, немыслимыми в современном мире — настраивает на невеселый лад, ибо, как показывают опросы и отзывы, большинством фанатов жизненная философия Амели была воспринята дословно и всерьез, а то и взята на вооружение. Видно, прав был Ортега-и-Гассет: нынешний потребитель культурного продукта навечно остается в пятом классе.
Общая оценка: Neutral