Словотворчество в поэтике Хармса и ВведенскогоВалерий Гречко
Словотворчество и использование так называемого заумного языка являлось
одним из основных приемов в творчестве русских футуристов. Создателизаумного языка исходили из мысли, что существующий язык не является
адекватным средством отражения мира. Как отмечает Ж.-Ф. Жаккар, “когдаКрученых писал Дыр бул щыл и Хлебников - Зангези, они отделяли фонемы с тем,чтобы заново их переорганизовать, чтобы с заново созданным языком выросла
вероятность постичь действительность” (1990, 35). Иначе говоря, в языковом кодевыделялись новые значимые единицы, которые, по мысли их создателей, должныбыли выразить невыразимое обычным языком содержание. Таким образом, однойиз характернейших особенностей заумной поэзии является употребление
незафиксированных ранее в языке фонемных цепочек (заумных слов), которые неявляются в конвенциональном языковом коде значимыми смыслонесущимиединицами.
Традиция русского футуризма оказала сильное влияние на Хармса иВведенского. Непосредственная связь с этой традицией прослеживается дляВведенского, в частности, через Игоря Терентьева, создавшего в 1923 году вИнституте Художественной культуры (ИНХУКе) фонологическую лабораторию,которую посещал поэт (см. Мейлах 1991, 363). Кроме того, Хармс и Введенский
некоторое время входили в “Орден заумников”, возглавлявшийся А. Туфановым,автором книги “К зауми.” В творчестве Хармса прослеживаются следы
несомненного влияния одного из основоположников футуризма В. Хлебникова,которого Хармс прямо называл своим учителем (Хармс 2, 203) и к которому оннеоднократно возвращался в своем творчестве (например, Хлебников появляетсясреди действующих фигур в сценической поэме Хармса “Лапа”).
В целом можно отметить, что словотворчество и использование элементов
зауми широко свойственно для ранних произведений Хармса. В меньшей мере этоотносится к Введенскому, хотя заумный язык не был чужд и его поэтической
палитре. Если в “Манифесте Обэриу” 1928 года можно прочесть: “Нет школыболее враждебной нам, чем заумь” (Milner-Gulland 1970, 70), то эту резкость тонаможно объяснить скорее полемическим задором и личными разногласиями
Введенского и Туфанова, чем действительным положением вещей. И в 1928 году,и после распада Обэриу, заумь остается одним из художественных средств в8творчестве этих поэтов, а ее элементы можно проследить даже в произведениях
конца 30-х годов.1
Использование заумных новообразований в произведениях Хармса иВведенского весьма разнообразны и с трудом поддаются классификации.
Важнейшим критерием здесь может служить степень семантическойнеопределенности, которая возникает в результате их употребления. В сущности,в пользу такого подхода высказывался уже Флоренский, который подразделял
заумные слова “по возрастающей степени новизны” (1988, 111). В нормальномслучае элементы языкового кода (лексические единицы) более-менее однозначнои устойчиво связаны с элементами внеязыковой действительности, т.е. имеют
определенные значения. В обычном языке значение слова является комплексной
величиной и складывается из его референциальной соотнесенности сопределенным объектом или явлением (собственно лексическое значение), егопринадлежности к определенной грамматической категории (грамматическоезначение), а также отчасти связано с его звуковой формой (фонетическоезначение). В заумных словообразованиях некоторые из этих аспектовразрушаются, в результате чего их значение становится менее определенным.
Значение как бы “расслаивается”, и степень неопределенности во многом зависитот того, какие компоненты значения сохраняются в возникшем неологизме. Нижемы рассмотрим примеры заумных новообразований, в которых преимущественно
сохраняется лексическое, грамматическое или фонетичекое значение, а также
пограничные случаи.
Пограничные случаиК пограничным можно отнести те случаи, где появляющиеся в тексте звуковые
комплексы не позволяют однозначно определить, имеем ли мы дело соспециально созданными заумными словами, или изменение языковой нормы
мотивировано другими причинами.
Так, на границе с заумью находится такой способ фонетическойдеформации, когда существующее в языке слово разрывается на несколькоотрывков, причем полученные части могут являться, а могут и не являтьсясловами русского языка:Да Махмет, не фунт изюму,вдруг он при со во купил (Хармс 2, 4)
1Любопытно отметить, что согласно протоколам допросов именно использование заумного языка

было главным пунктом обвинения Хармса и Введенского в “антисоветской деятельности” вовремя их первого ареста в конце 1931 года.

9Подобное “рассечения слов” (Якобсон 1979, 335) часто имеет целью
подчеркивание ритмической структуры слова, как это имеет место при скандовке,или же является средством иконического изображения ритмов, вторгающихся извнешнего мира, например, “без у мец” (Хармс 3, 26), где стихи явно имитируютритм музыки (они были написаны во время концерта М. Юдиной, см. примечаниеМейлаха, стр. 187).
Нельзя однозначно отнести к зауми также и те случаи, где употребление
некодифицированных лексем мотивировано дефектами артикуляционного
аппарата говорящего:Зверь:

вылю плю на кулю кокудулю в каку кику пулюЩепкин: Да что же это такое?!
Человек, похожий на колбасу: Он без зубов потому что (Хармс 1, 120)Своеобразную разновидность нарушений языковой нормы, тяготеющую кзауми, составляют примеры, в которых стирается граница между именами
собственными и нарицательными:Доктор двинул головойпосмотрел в фому свирепо (Хармс 1, 198)Возникающая здесь двусмысленность вызвана тем, что имя собственное“Фома” употреблено таким образом, что оно практически переводится в разряд
имен нарицательных. Об этом говорит не только написание его с маленькой
буквы, но и управление глагола: “посмотреть в” требует неодушевленногодополнения (для одушевленного было бы “посмотреть на”).
Обратным случаем является употребление имен нарицательных в значении
собственных. Хотя в принципе любое слово может получать значение имени
собственного, все же можно усомниться, соответствуют ли подобные примеры
языковой норме:Два воробья одного звали
федором другого арбузом (Введенский 1, 87)22

При цитировании всюду сохраняется оригинальная пунктуация, которая, в особенности уВведенского, нередко значительно отличается от нормативной.

10Наконец, как своего рода заумь можно рассматривать немотивированную(или мотивированную лишь формально, например, рифмой) замену слов русскогоязыка словами из каких-либо иностранных языков:Наутро, в час утрагде нынче шевелятся арбры (Введенский 1, 87)В данном случае сам автор дает указание, что слово имеет смысл в другом
языке: “Арбр - по франц. дерево” (Ibid.). В других же случаях слова, которыезвучат как непонятная заумь, могут обрести для читателя смысл только если онзнаком с данным иностранным языком:Дума длинных долгих курпередо мной лежала нур (Хармс 3, 136)где с известной долей уверенности можно предположить немецкое “nur” “только” (особенно учитывая знакомство Хармса с немецким языком).
Неологизмы с лексическим значением
Обширную группу заумных новообразований составляют такие, которые
обладают лексическим значением. Несмотря на то, что такие слова отсутствуют вязыковой норме, их значение легко определимо, так как они сохраняют
отчетливую связь с нормативными лексемами, от которых они образованы.
Подобный вид зауми Hansen-Loeve называет “sem-zaum” и отмечает, что она“...использует имеющиеся грамматические и семантические структуры данного
языка ... путем реализации тех комбинаторных возможностей ипарадигматических ‘пробелов’, которые хотя и присутствуют в языковой системе,но не поднимаются до уровня языковой нормы” (1978, 101).
Заумные слова образуются из нормативных, например, в результате
изменения или пропуска отдельных звуков (“драми”, “дханию” вместо “дырами”“дыханию” - Хармс 3, 178 - очевидно как имитация неполногласияцерковнославянского языка), слияния двух слов в одно (“пыхот слышался машин”- Хармс 1, 26 - где неологизм “пыхот” очевидно образован от слов “пыхтеть” и“рокот” ). Используются также существующие в языке модели словообразования,с помощью которых по методу аналогии создаются отсутствующие в языке
формы, например:уж не ты ли путник тутхочешь буквами абевеги11из чернил приделать кнут (Хармс 2, 69)
где “абевега” образована как калька слова “азбука”. В словосочетании“генеральский целовок” (Хармс 1, 33) неологизм “целовок” образован аналогично
формам “бросок”, “скачок” и т.д. Интересно отметить, что с определенной точкизрения этот неологизм обладает рядом преимуществ по сравнению с нормативнойформой “поцелуй”. Его морфологическая структура содержит указание наоднократность и быстроту протекания действия, что явно соответствует егозначению.
Однако создание неологизмов с помощью аналогий не обходится и безосложнений. Так, на первый взгляд слова “костяк” в значении “покойник, скелет”(Введенский 1, 94) или “земляк” - “житель Земли” (Хармс 2, 91) (аналогичносибиряк - житель Сибири) звучат убедительно, однако эти слова уже имеются врусском языке и обладают другими значениями. Имея в виду подобные случаи,Флоренский предостерегал поэтов “не пойти по легкому пути поверхностныханалогий, и тем затемнить какие-нибудь глубокие различия, которые непозволили в языке возникнуть предлагаемому данному новшеству” (1988, 111).
Во всех подобных случаях читатель, опираясь на свою языковуюкомпетенцию, может довольно легко и однозначно “вычислить” значение новыхслов. Однако в более сложных случаях неологизмы теряют непосредственнуюсвязь с имеющимися в языке словами и их значение становится более
неопределенным:(Статуя на крыше хватает земляка и делает его легким)Земляк: Я ле! Птицы не больше перочинных ножиков.
Ле! Откройте озеро, чтобы вода стала ле! (Хармс 2, 91)Можно предположить, что это “ле” произведено от слов “летать”, “легкий” исодержит в себе их обобщенное значение. Употребление “ле” вместо обычныхслов подчеркивает необычность, мистичность происходящего, для чего не годятся
повседневные, “профанные” слова. То, что Хармс видит в первых звуках слованоситель его концентрированного значения, созвучно идеям Хлебникова,писавшего: “Первая согласная простого слова управляет всем словом приказываем остальным. Слова, начатые одной и той же согласной, объединяютсяодним и тем же понятием” (1972, 235-236). Любопытно, что Хармс, так же как иХлебников, связывает семантику слов, начинающихся на “л”, с ослаблением
тяжести, легкостью.
Хотя во всех приведенных примерах языковая норма была нарушена, этинарушения были не так сильны, и референциальное значение заумных
новообразований все же можно было приблизительно реконструировать с12помощью языковой компетенции. В следующих примерах референциальные связи
также удается восстановить, однако только языковой компетенции здесь
оказывается недостаточно, и мы вынуждены использовать какие-либодополнительные источники. Простейшим случаем такого рода является
эксплицитное объяснение значения неологизма в самом тексте произведения:Лебедя. Этоновая звезда -Власть: Опусти агам к ногам.
Земляк: А что такое агам?
Власть: Разве ты не знаешь?... На небе есть четыре звезды
северный крест. Недавно среди них появилась
Лебедь Агам (Хармс 2, 90-91).

Также весьма определенным значением обладает слово “ны” из следующегоотрывка, так как далее в тексте оно заменяется на конвенциональное и таким
образом оказывается объясненным:моя милая хорошая ныкрепкая как орешекмоя добрая старушка ныславная обкуренная трубка (Введенский 2, 192)Здесь мы практически имеем дело с идеолектом, приватным языком поэта.
Хотя слова этого языка и имеют значение, оно не является конвенциональным.
Без подобных указаний в тексте это значение остается собственностью автора,разве что в результате специальных филологических исследований его творчества
удается что-нибудь прояснить. Так, например, происходит со стихотворением:Галя С галина КоНиколая галя ман... (Хармс 2, 16)где выяснение обстоятельств его написания (оно обращено к ГалинеНиколаевне Леман-Соколовой) позволяет увидеть за казалось бы лишенными
всякого значения словами элементы имени.
Неологизмы с грамматическим значениемВ отдельную группу можно выделить случаи, где связь с семантической системой
языка оказывается полностью нарушенной и встречающиеся в тексте неологизмы
практически лишены какого-либо лексического значения. Однако связь сграмматической системой языка все еще остается ощутимой, поэтому можно13говорить о том, что подобные новообразования обладают по крайней мереграмматическим значением. Хотя в таких случаях нельзя сказать, что конкретно
означает тот или иной неологизм, представляется возможным идентифицироватьих более абстрактно, причислив их к классу объектов, действий, качеств и т.д., таккак они обладают морфологическими признаками и находятся в синтаксическойпозиции,свойственнойсуществительным,глаголам,прилагательныместественного языка. Неологизмы с таким типом значений неоднократно
использовались в литературе и лингвистике, достаточно вспомнить “Jabberwocky”
Льюиса Кэррола или “глокую куздру” академика Щербы. С аналогичными
примерами встречаемся мы у Хармса:Гахи глели на менясынды плавали во мне (Хармс 1, 60)
Не имея ни малейшего понятия, каково лексическое значение слов “гахи” и“сынды”, благодаря совокупности грамматических признаков (окончание,согласование с глаголом, начальная позиция в предложении) можнопредположить, что это какие-либо объекты, совершающие действия.
Однако такие грамматические маркеры часто представляют собой зыбкуюпочву и не допускают однозначных интерпретаций, что хорошо видно изследующего примера:Бежала лошадь очень быстроее хозяин турондулно вот уже Елагин островим путь собой перегородил (Хармс 1, 60)Слово “турондул” одинаково хорошо допускает его истолкование как глаголв форме прошедшего времени или же как существительное. Хотя употребленныйв следующих строках глагол “перегородил” дает больше оснований по аналогии
считать этот неологизм глаголом, это может остаться только предположением.
Фонетическое значениеДо сих пор были рассмотрены примеры таких новообразований, которые, вразной степени нарушая языковой код, все же использовали его лексическую играмматическую систему в качестве своей основы. Благодаря этому подобные
неологизмы сохраняли элементы значения, хотя нередко его и было трудно
определить. Однако в большом количестве случаев не удается проследить
никаких определенных связей между употребляемыми в текстах Хармса и14Введенского заумными новообразованиями и естественным языком (заисключением того, что они используют одну и ту же фонологическую систему).
Таким образом, если в предыдущих примерах можно было говорить онарушениях, то здесь мы имеем дело практически с полной отменой кодаестественного языка и его системы значений.
Это однако не означает, что такие неологизмы бессмысленны. Хотя ихзначение и не опирается на систему естественного языка, оно привносится за счетизобразительных и иных ассоциаций, вызываемых звуковым составом подобных
новообразований. 3 Отсутствие референциального значения позволяет сближать
тексты такого типа с абстрактной живописью (на что обращал внимание ещеМалевич) или музыкой.4
В творчестве Хармса, который был лично знаком и находился под влиянием
Туфанова и Малевича, также можно найти элементы “фонической музыки”:Руа реокио лаукони фиупеу боу (Хармс 2, 64)Однако такое сведение текста к чисто фонетическому значению все жепредставляет собой скорее исключение. Как отмечает Hansen-Loeve, “Впротиворечии с чистой беспредметностью ... и с часто подчеркиваемым отказомот символической ономатопеи, практика звуковой зауми также с самого началанасыщенаимитирующими,звукоподражательными,эмоционально
мотивированными элементами” (1978, 103).
Интересным случаем использования Хармсом имитативных возможностейфонетического значения является эпизод возвращения Земляка с неба на землю всценической поэме “Лапа”. Непосредственно за словами “Земляк падал на землю”начинается длинный ряд заумных слов. Очевидно, имитируя передвижение
Земляка сверху вниз, эти слова располагаются одно под другим, в каждой строке
только одно слово. Но не только графическое расположение слов на странице
изображает падение, об этом свидетельствует также и фонетический состав
используемых слов. Иконически изображая, как по мере приближения к земле
3

В этой статье мы оставляем в стороне сложный вопрос о звукосимволизме. Отметим только, чтосуществует много свидетельств в пользу того, что отдельные фонемы могут иметь
самостоятельное значение, связанное, очевидно, со сложными синестетическими ассоциациямиили образами, возникающими под воздействием движения органов речи.
4

См. призыв Туфанова: “следует ... перейти к композиции фонической музыки из фонем

человеческой речи” (1923, 7).

15плотность и сопротивление воздуха увеличивается, Хармс располагает слова
следующим образом: вначале следуют короткие звуковые последовательности спреобладанием гласных (“мои, вои, кои...”), затем появляются сочетания
согласных (“плие, плее, флюе...”), далее многосложные слова (“кляпафео,пельсипао, гульдигрея...”). Этот длинный ряд заумных слов завершаетсяследующим образом: “Фокен, покен, зокен, мокен. Таким образом, земляк
вернулся на землю” (Хармс 2, 100-101).
Это “фокен, покен, зокен, мокен” является еще одним интересным примеромтого, как Хармс использует имитативные возможности заумных слов. Длярусского читателя, даже мало знакомого с иностранными языками, эти слова
однозначно ассоциируются со звучанием немецкой речи, а следовательно и совсем кругом расхожих представлений о немцах, свойственных русскому
общественному сознанию (прагматизм, мещанство и т.д.). Не случайно именноэти слова завершают падение, то есть оказываются наиболее близкими к земле.
Они также становятся постоянной характеристикой такого “приземленного”персонажа как Утюгов, который “меняет свою жилплощадь на большую” ирадуется, что “обед прошел благополучно”.
Таким образом можно отметить, что среди поэтических приемов в произведениях
Хармса и Введенского словотворчеству отводится значительное место.
Создаваемые ими неологизмы очень разнообразны как по способам ихобразования, так и по степени семантической неопределенности. В данной статьеэти неологизмы были вычленены из ткани художественного произведения ирассмотрены каждое в отдельности. Необходимо отметить, что такой подход
может быть полезен на начальном этапе исследования, однако он не является
исчерпывающим. Очень важным моментом является определение функций,которые выполняют заумные новообразования в художественных текстах.
Очевидно, что использование зауми, например, у футуристов определяется ееособой функцией в рамках их концепции по созданию нового поэтического языкаи всего комплекса новых эстетических установок. В этой связи можно отметить,что функциональная направленность словотворчества в ранних произведениях
Хармса и Введенского приближается к футуристическим поискам нового языка.
Однако в их более позднем творчестве неологизмы несут уже иную нагрузку ислужат скорее средством продемонстрировать несовершенство языка иневозможность коммуникации между людьми, т.е. поднимают проблематику,свойственную для литературы абсурда. Таким образом, определение функцийсловотворчества представляется весьма важной и интересной задачей, однако еерассмотрение выходит уже за рамки данной статьи.

16ЛитератураВведенский, А. (1980-1984). Полное собрание сочинений, тт. 1 - 2, Ann Arbor.
Жаккар, Ж.-Ф. (1990). “Даниил Хармс: театр абсурда - реальный театр”, Russian
Literature, 27, 21-40.
Мейлах, М. (1991). “Обэриуты и заумь”, Л. Магаротто (ed.) Заумный футуризм идадаизм в русской культуре, Bern, 361-365.
Milner-Gulland, R. (1970). “Left Art in Leningrad: the OBERIU declaration”, Oxford
Slavonic Papers, new series 3, 66-75.
Туфанов, А. (1923). “Освобождение жизни и искусства от литературы”, Красныйстудент, 7/8, 7-12.
Флоренский, П. (1988). “Антиномия языка”, Вопросы языкознания, 6, 88-125.
Hansen-Loeve, A. (1978). Der russische Formalismus, Wien.
Хармс, Д. (1978-1988). Собрание произведений, тт. 1 - 4, Bremen.
Хлебников, В. (1972). “Наша основа”, Собрание сочинений, т. V, Мюнхен, 228243.
Якобсон, Р. (1979). “Новейшая русская поэзия. Набросок первый: Подступы кХлебникову”, Selected Writings, V, The Hague, 299-354.

17