Первые дни чернобыльской аварии. Личный опыт.
Николай КарпанEx-deputy chief engineer of Chernobyl NPP, Kyiv

26 апреля 1986 годаС 21 апреля 1986 года я был в Москве, находился в служебной командировке по вопросусоздания на блоках 1 и 2 ЧАЭС резервных пультов управления энергоблоками. Обратный билетдомой, в город Припять, был куплен на пятницу 25 апреля. Но в четверг утром у меня сильноразболелась голова, эту боль не удалось снять даже медикаментами. Быстро закончив служебныедела, вечером я поехал на вокзал, переоформил билет и сел в поезд, чтобы уехать домой на деньраньше. К моему удивлению, головная боль прекратилась, как только поезд тронулся с места.
Посчитав это хорошим знаком, я лег спать, и утром 25 апреля был в Припяти. Это был последнийрабочий день недели, пятница. Погода была чудесная, по-летнему теплая, солнечная ибезветренная. Позвонив на работу начальнику отдела ядерной безопасности Александру Гобову,узнал, что могу в этот день отдыхать после командировки. Он сообщил, что первые триэнергоблока работают на номинальном режиме, а четвертый к концу дня остановят на плановопредупредительный ремонт. После недельного отсутствия я был рад провести день в семье, моемусыну тогда было всего три года, а дочке один год. День пролетел мгновенно, поздно вечером вселегли спать, не предполагая, что следующий день надолго сломает привычный порядок жизни.
Об аварии я узнал в четыре часа утра, когда позвонила родственница из Чернобыля.
Спросила - что случилось на станции? Ей рассказывали страшные вещи о каком-то взрыве. По еесловам, двое ребят (соседи) приехали раньше времени с работы (ночная смена) и переполошили
весь дом. Они работали строителями на промплощадке ЧАЭС и были свидетелями взрыва. Яуверил ее, что никакого взрыва быть не могло. Рассказал, что звонил в пятницу на станцию и узнал,что четвертый блок будут останавливать. А перед остановом обычно выполняют проверку работыпредохранительных клапанов с выбросом в атмосферу большого количества пара, что создает
шумовой эффект похожий на взрыв. Успокоил ее, но у самого в душе осталась какая-то тревога.
Начал звонить на станцию - на четвертый блок. Ни один из телефонов не отвечал. Позвонил натретий блок - мне сказали, что взрывом снесло крышу центрального зала над четвертым блоком.
Вышел на улицу и увидел... изменившиеся контуры здания четвертого энергоблока...
Сев на велосипед, я поехал на работу. Но доехать не смог. На дорогах уже была выставлена
милиция, которая всех тормозила и возвращала в город.
Вернулся домой, начал обзванивать свих начальников. К моему удивлению, Александр Гобов
находился дома. Ему, начальнику отдела ядерной безопасности, об аварии на станции почему-тоне сообщили, как и начальнику ядерно-физической лаборатории Анатолию Кряту. Я зашел кГобову, мы дозвонились на АЭСдиректору Брюханову, и он предложил приехать вместе с1начальником ЧПНП (наладочное предприятие) Александровым, за которым уже выслана машина.
Мы вышли к дороге, где на выезде из города нас ждал Анатолий Крят. Так, вчетвером, мы иприехали на ЧАЭС в восьмом часу утра, и сразу зашли в бомбоубежище под станцией, гдерасполагался штаб ГО (гражданская оборона) и находилось

начальство – директор, главныйинженер, секретарь парткома, их заместители и руководители некоторых подразделений.
Первое, с чем я столкнулся в бункере, и что мне показалось очень странным, - это отсутствие
какой-либо определенной информации. Нам ничего не рассказали о случившемся, о подробностях
аварии, о выполняемых и запланированных работах. Да, произошел какой-то взрыв, но о людях иих действиях, совершенных в ту ночь, мы не имели ни малейшего представления, хотя работа полокализации аварии шла с самого момента взрыва. В бункере ГО нам ничего не рассказали о том,что творится в центральном зале, в машзале, кто из людей там был, сколько человек эвакуированов медсанчасть, какие там, хотя бы предположительно, дозы...
Все присутствующие в бункере разделились на две части. Часть руководителей находилась взаметно заторможенном состоянии - директор, главный инженер. Но были и те, кто пытался как-топовлиять на обстановку, активно на нее воздействовать. Изменить ее в лучшую сторону. Такихбыло меньше... Что же произошло в ту ночь? Вот что мне удалось узнать.
Когда случился взрыв, рядом со станцией находилось несколько десятков людей. Это иохрана, и строители, и рыбаки, ловившие рыбу в пруде-охладителе и на реке. С теми, кто был внепосредственной близости, я разговаривал, спрашивал их - что они видели, что слышали? Ихбыло немного, около десяти человек, тех, кто видел взрывы и начало катастрофы со стороны, наблизком расстоянии. Свидетельства их очень важны. Мне поручили побеседовать с ними изаписать их рассказы. Вот один из них. В момент взрыва на пруде охладителе рыбачили двоеработников ЧАЭС, хорошо знающих географию станции. Услышав первыевзрывы, ониобернулись в сторону энергоблоков. В это время раздался особенно мощный удар, похожий назвук во время преодоления звукового барьера реактивным самолетом. Вздрогнула земля. Ониощутили движение воздушной ударной волны. В ночное небо над четвертым реактором в черной
клубящейся туче взлетели искры, раскаленные предметы разной формы. Потом, по мерерассеивания
черной пыли, они заметили свечение, освещающее снизу высокую вентиляционную трубу,стоящую на крыше между третьим и четвертым энергоблоками. Но это свечение не было имиидентифицировано как пожар, это было холодное свечение ионизированных воздушных масс.
О пожарах после взрыва
Много писали и пишут о пожарах после взрыва, которые чуть не погубили станцию.
Представляется, что атомная станция горела как деревянный сарай. Исследуя этот вопрос в течение
нескольких лет, могу сказать, что это были не пожары, а возгорания. В том числе очень опасные,которые могли развиться в сильный пожар. Но возникли эти возгорания внутри станции, а не накрышах её сооружений.

2Привожу фрагмент объяснительной записки пожарного Ивана Шаврея:"Вовремя взрыва янаходился возле диспетчерской, на посту дневального. Вдруг послышался сильный выброс
пара. Мы этому не придали значения, потому что выбросы пара происходили неоднократно замое

время работы (имеется в виду срабатываниеглавных предохранительных клапановв

процессе испытаний их работоспособности перед остановкой энергоблока АЭС). Я собирался
уходить отдыхать, и в это время - взрыв.

Ябросился кокну,завзрывом

мгновенно

последовали следующие взрывы… Я увидел черный огненный шар, который взвился над крышей
машинного отделения четвертого энергоблока..."Пожарный Владимир Прищепа написал в своей объяснительной: « По прибытии на АЭС второе
отделение поставило автонасос на гидрант и подсоединило рукава для сухотруб. Лейтенант ПравикВ. П. по транспортному коридору побежал в машинный зал… Мы приехали в ряд "А", машинупоставили на пожарный гидрант и проложили магистральную линию к сухотрубам, которые велина крышу машинного зала. Я по пожарной лестнице полез туда. Когда я вылез на крышу, то увидел,что перекрытия нарушены, некоторые упали. Ближе к постоянному торцу на 4-м энергоблоке яувидел очаг загорания крыши. Он был небольшой. Я хотел к нему подойти, чтобы потушить, ноперекрытия шатались. Я возвратился и пошел вдоль стенки по пожарному водопроводу, подошел кочагу и засыпал его песком, так как рукавную линию проложить не было возможности. Затем явозвратился и на пожарной лестнице увидел майора Телятникова. Я ему доложил обстановку. Онприказал: "Выставьте боевой пост и дежурьте на крыше машинного зала". Мы выставили боевойпост и с Шавреем И. М. дежурили до утра (до 5 часов – К.Н.). Утром нас начало тошнить,появилась рвота. Возле столовой нам дали по две таблетки и отправили на второй этажсанпропускника. Мы помылись, но рвота не прекращалась. Я пошел в медсанчасть, мне далитаблетку и отправили в городскую поликлинику. Затем на другой день – 27.04.86 г. нас увезли вМоскву в клинику № 6". Вывод – пожара на крыше машзала не было, как не было необходимостидержать там пожарных. Возгорания, которые требовали внимания и которые тушил расчет
лейтенанта Правика, были только на крыше реакторного отделения блока №3.
Далее из объяснительной записки командира пожарных, майора Леонида Телятникова: "Вцентральном зале (отметка плюс 35,6 - это пол реакторного зала, самого центрального зала (и егокрыши) не существовало, просматривалось не то зарево, не то свечение. Но там кроме пятачкареактора гореть нечему. Совместно решили, что это свечение исходит от реактора..."Отсюдавывод – пожарные, приехавшие на станцию, пожара на кровлях не обнаружили. То, что издаликазалось пожаром, было свечением, исходящим из разрушенного реактора. А крыши 4-го блока, отушении пожара на которой пишут и сегодня, не было вообще – ее полностью снесло взрывом.
Этот вывод подтверждает в своем рассказе начальник штаба ГО ЧАЭС Серафим Воробьев: «Вночь на 26 апреля, без пяти два - звонок телефонистки: «Срочно прибыть на станцию!». Попыталсяуточнить, что там случилось, но она коротко так: «Крупная авария» - и отключилась. Я бывший
военный: минута - уже оделся. Добежал до гаража - он был недалеко от дома - завел свой«Жигуленок» и на станцию. По дороге захватил начальника 1-го отдела Игоря Никифоровича3Ракитина и секретаря парткома АЭС Сергея Константиновича Парашина. Приближаемся к станции,Ракитин кричит: «Смотрите, смотрите!». Я на несколько секунд оторвал взгляд от дороги. Вижу:на здании 4-го блока развал, из него валит дым. Огня не заметил. Сразу возникло чувство
огромной тревоги - аварии бывали на станции и раньше, но чтобы с такими разрушениями...!».
Действия персонала ЧАЭС после взрываВзрыв полностью снес крышу и западную стенку реакторного зала, развалил стену в районемашзала, пробил обломками железобетонных конструкций крышу машзала, вызвал небольшиевозгорания накровле соседних сооружений, которые были затушены пожарными простыми

ударами брезентовых рукавиц.

Это были неопасные очаги, для тушения которых дажене

пришлось применять воду. Кстати, при всем желании воду на кровли подать было нельзя по двумпричинам – не хватало давления насосов для поднятия воды на кровлю, и сухотрубы на кровле
были пробиты, после взрыва, обломками конструкций блока. Настоящие очаги возможного пожара
были внутри машинного зала, в котором стояли турбогенераторы. Вот эти внутренние возгоранияот замыканий электрических кабелей, перебитых упавшими плитами кровли машзала,представляли самую большую опасность. И по правилам, действовавшим на атомных станциях, ихтушили не пожарные, а персонал АЭС.
Первое, что сделал персонал блока -закрыл дверь в центральный зал, вернее, в топространство под открытым небом, что осталось от реакторного зала. Начальники смен цехов
собрали всех людей - за исключением погибшего Валерия Ходемчука, и вывели их из опасных
мест. Из зоны разрушения вынесли раненого Владимира Шашенка. Одновременно пятая смена,которой руководил Александр Акимов, стала делать все, чтобы из генераторов в машзале убрать
взрывоопасный водород и заменить его азотом, отключить горящие электрические сборки имеханизмы в машзале, перекачать десятки тонн турбинного масла, чтобыпожар

нераспространился по машинному залу к оборудованию 3-го, 2-го и 1-го блоков.
Итак, пожарные работали на кровле, а персонал станции делал всю работу в помещениях
энергоблока. Огромная заслуга персонала блока в подавлении очагов пожара в машзале и внедопущение взрывов оборудования. Соотношение опасности и объемов работ, выполненных ваварийных условиях,дало такие потери: пожарных, проводивших разведку на кровле, идежуривших там в течение 4-х часов с целью тушения мелких очагов возгораний, погибло шестьчеловек, а из станционного персонала, работавшего внутри блока, погибло двадцать три человекаплюс один человек из Харькова, командированный на ЧАЭС для проведения испытаний.
Конечно,не цифрами потерь измеряется степень героизма и риска. Я не пытаюсьприуменьшить роль пожарных, и все же то, что совершил персонал блока в первые минуты и часыпосле аварии, тоже должно быть известно людям. Я убежден в высочайшей профессиональныйкомпетентности операторов пятой смены. Начальник смены 4-го блока Александр Акимов первымпонял, что произошло: уже в 3 часа 40 минут он сказал начальнику смены станции ВладимируБабичеву, приехавшему на станцию по вызову директора, что произошла «общая радиационнаяавария» (высший уровень аварии). Он правильно оценил ранг аварии, прекрасно представлял себе4всю опасность случившегося, доложил об этом руководству АЭС. Не покинул аварийную зону,делая все, чтобы обеспечить расхолаживание энергоблока. И остался при этом человеком. Вотпример - на БЩУ в обычных условиях работают три оператора и начальник смены. Так вот, самогомолодого из них, старшего инженера управления турбиной Киршенбаума, который не зналкомпоновки здания, Акимов удалил с БЩУ (блочный щит управления). Киршенбауму сказали: "Тыздесь лишний, нам помочь ничем не можешь, уходи".
Моя работаОчень досадно было от осознания того, что вся информация, которую выносили из зоны Дятлов,Ситников, Чугунов, Акимов,оседала в бункере на уровне директора и главного инженера,цементировалась в их головах и не пропускалась дальше. Я, конечно, не могу с уверенностьюсказать, что она не вышла на верхние этажи руководства нашего главка. Но до нас эта информацияне доходила. Все последующие знания о случившемся пришлось добывать самостоятельно. К 10часам утра с начальником ядерно-физической лаборатории Анатолием Крятом я успел побывать наБЩУ-3, на АБК-2, был в центральном зале третьего блока и в районе БЩУ-4, в районе седьмого ивосьмого турбогенераторов. С территории промплощадки осмотрел взорвавшийся блок.
Я не буду перечислять всех заданий, которые в то утро мне давали руководители АЭС. Из всехзадач можно выделить две:-определить, достаточно ли будет воздушного охлаждения (разактивная зона реакторавскрыта и нет уверенности в том, что в нее попадает охлаждающая вода) длярасхолаживания аппарата без дополнительного разрушения ТВЭЛов за счет остаточного
тепловыделения в топливе;-определить подкритичность реактора (степень его заглушения).

Мои расчеты, выполненные по методике Института главного конструктора РБМК показали, чтолить воду в активную зону нет смысла. Если она вскрыта, то воздушного охлаждения (спустя 6часов после взрыва) достаточно для предотвращения дальнейшего разрушения топлива остаточнымтепловыделением.
Расчетыпо отравлению реактора выявили, что к 19 часамядерное топливо4-го блокаразотравится от йода и ксенона настолько, что следует ожидать возникновения в нём цепнойреакции и возобновления пожара на блоке. Поскольку стержни СУЗ (по данным приборов наблочном щите управления) опустились в реактор только наполовину, а загрузка реактора составляла50 критических масс, вероятность повторной СЦР была 100%.
О том, что все стержни управления вместе с ядерным топливом были выброшены из реактора,мы тогда не знали. Как не знали и того, что почти половина топливных кассет вместе сграфитовыми блоками образовалив реакторном зале завалы, содержащие более двадцати

критических масс. Для образования СЦРв этих завалах были все условия (наличие ядерноготоплива, замедлителя – графит и вода), оставалось только дождаться распада веществ-отравителей,которые поглощают нейтроны (йод, ксенон). И этот час неумолимо приближался.
5Мой доклад главному инженеру Николаю Фомину и его заму по науке Михаилу Лютову былкратким:подачу воды в реактор нужно прекратить, т.к. через 6 часов после заглушения, привскрытой активной зоне топливу достаточно воздушного охлаждения;примерно в 19 часов реактор разотравится, поэтому нужно принять срочные меры к его“дозаглушению”. Это можно сделать бором, нужно только найти и растворить в воде хотябы тонну борной кислоты. Потом с помощью пожарных гидрантов подать ее в область
реактора (или гидромонитором пожарной машины, с земли, навесом);заказать вертолет, вызвать станционного фотографа и сделать снимки блока и реактора,чтобы иметь представление о масштабах его разрушения;предоставить в мое распоряжение бронетранспортер,дляорганизации

подвижного

дозиметрического пункта, с которого можно регистрировать мощности доз гамма, бета инейтронного излучения в нескольких “реперных” точках на промплощадке и возле 4-гоблока. Это дало бы возможность увидеть динамику развития аварийного процесса на блокев момент разотравления топлива, регистрировать скорость и направление распространения
радиоактивности во времени и получить объективные данные для принятия решения обэвакуации Припяти.
После этого я взял у Серафима Воробьева (начальник штаба гражданской обороны) военныйдозиметрический прибор ДП-5 и занялся подробным осмотром 4-го блока. Обошел его потерритории станции. С северной стороны блока были видны вскрытые помещения барабан –сепараторов, оборванные трубы с льющейся из них водой, которая, похоже, так и не доходила дореактора. Мощность дозы гамма излучения в том месте, на расстоянии 35 - 40 м от блока, утром 26апреля не превышала 50 рентген в час. В машзале я прошел до восьмой турбины, максимальнаяМЭД между 7 и 8 ТГ была 50 -70 р/ч, а в районе ТГ - 8 до 200 р/ч. Тепловыделяющих сборок ифрагментов ТВЭЛов нигде не видел, графит тоже. Хлам, сажа, обломки плит перекрытия, копоть это все, что отметил в то время.
Был на БЩУ-4, чтобы подтвердить для себя неполное погружение стержней управления посельсин-датчикам, но записывать их показания не стал, все делал бегом. Чуть позднее, в тот жедень, старший мастер СУЗ (ЦТАИ) Эдуард Петренко записал все показания сельсинов. По этимданным мы с Анатолием Крятом еще раз показали начальству перспективу катастрофического
развития событий на блоке, если не будут приняты меры к его дозаглушению. Я строил своивыводы на том, что поскольку критический слой на РБМК составляет меньше 1 метра по высоте,поэтому нижняя часть реактора, куда не дошли стержни СУЗ, и где могло находиться не менее
десяти критических масс, может стать бомбой замедленного действия.
На протяжении всего дня я, Крят и Гобов твердили об этой опасности Лютову и Фомину, аБрюханову - через секретаря парткома Сергея Парашина. По его словам, директор борную кислотузапросил, но 26 апреля ее на станцию так и не доставили.

6Невозможностьнадежнообезопаситьразрушенныйреакторотвозникновениясамоподдерживающейся цепной реакции я переживал особенно остро, потому что в Припяти
оставалось незащищенное население, там была и моя семья. Об эвакуации людей из городадиректор станции сказал, что он не имеет полномочий принять такое решение.
Первые результаты оценки ситуацииИз нашего отдела (ОЯБ) в бункере был начальник лаборатории спектрометрии ВиталийПерминов, которого вызвали на работу с утренней сменой.

Он взял анализы воды и мазки

выпадений в районе блока 4 и обработал их на спектрометре. Только от него, после 12 часов дня,удалосьузнать конкретные факты о масштабах разрушения реактора. Спектрометрия мазковпоказала, что в выпадениях есть продукты деления топлива, а 17% активности дает нептуний, чтооднозначно свидетельствовало о разрушении активной зоны и выносе топлива в атмосферу. Вовсех пробах были частицы ядерного топлива. Активность воды, попадавшей на БЩУ-4 ирастекавшейся от 4-го блока по нижним отметкам станции, составляла 10 –3 кюри на литр. Нас этиданные убедили в том, что реактор 4-го блока сильно разрушен. Результаты спектрометрии былисразу доложены руководству ЧАЭС - Лютову, потом Брюханову и Парашину.
Загрязненная радионуклидами вода принесла беду тому, кто в ней вымок. Персонал, которыйне имелдозиметрической информациивозможности вовремяобмыться ив первые часы после аварии, и которыйне имелпереодеться в чистые комбинезоны, был обречен налучевые ожоги и острую лучевую болезнь.

Облучение на уровне 100-200 р/час шло отзагрязненной одежды даже после того, как персонал покинул опасные места работы.
Сразу после получения данных о нахождении фрагментов топлива в воздухе я позвонил домойжене. Попросил её закрыть окна, не выходить на улицу, собрать небольшую сумку с детскими
вещами и ждать моего приезда. А сам размышлял, как вывезти из города семью до вечера, до тогокак реактор «проснется»? Выполнив самые неотложные задания, я попросил директора выделитьдля нашего персонала автобус для поездки в город на обед. Директор автобус дал. Предварительноя договорился с Анатолием Крятом, что вместо обеда он поможет вывезти на своем автомобилемою семью к родственникам в город Чернобыль (12 км от Припяти). Перезвонил родственникам,чтобы ждали, и жене, чтобы была наготове. Примерно в 14 часов дня мы подъехали к моему дому,взяли жену и детей и направились в Чернобыль. На выезде из Припяти, на мосту наджелезнодорожными путями, нас остановил вооруженный милиционер и приказал вернуться вгород. Оказалось, что все пути выезда из города блокированы милицией по приказу властей, чтобывоспрепятствовать самовольному выезду населения из города. Я понял, что нас хотят сделать
заложниками ситуации, и возмутился. Милиционер посоветовал мне решить вопрос в городском
отделении милиции. Пришлось ехать туда. В здании милиции чуть ли не бегом носилось
множество сотрудников, и совершенно случайно среди них я заметил своего уральского земляка,капитана Вячеслава Вашеку. Быстро объяснив ему ситуацию, уговорил его сопроводить нас вЧернобыль. Он согласился, потому что настоящий мужик, и, кроме того, он надеялся в дорогеузнать от меня подробности случившегося на станции.
7Опять мост, опять пост милиции нас пытается остановить, но сидящий рядом с водителем
капитан Слава преодолевает это препятствие.
Высадив возле дома в Чернобыле свою семью, мы сразу вернулись в Припять, и я побежал
пешком на станцию. В лесном массиве, отделяющем город от АЭС, встретил группки детей,бегавших смотреть на разрушенный блок. Быстро объяснив им суть опасности от пребывания наулице, погнал их домой.
В бункере я появился примерно в 15ч 30 м и начал готовить мобильную дозиметрическую
группу. Теперь сердце мое было спокойно, теперьможно было полностью отдаться работе.

Впервые пишу об этом эпизоде в своей жизни.
Что из предложенного мной утром руководству АЭС было выполнено, а что нет:- воду в активную зону продолжали подавать в течение всего дня по настоянию главка;- реактор не дозаглушили, т.к. на станцию не был доставлен борсодержащий материал;- вертолет дали, но я в это время занимался вывозом семьи и меня не стали ждать. Полетели
Полушкин К. (НИКИЭТ) и вызванный на работу станционный фотограф Анатолий Рассказов. Втот же день им были сделаны фотографии разрушенного блока и реактора, которые нам непоказали;- бронетранспортер дали, на нем с Юрием Абрамовым (нач. смены ООТиТБ) и экипажем, с 16часов мы начали ездить через каждые два часа по одному и тому же маршруту, делая измеренияв одних и тех же точках (их было 5). Мы имели приборы для измерения гамма, бэта инейтронного излучения.
Во время наших выездов мы видели, как через оторванные трубы лилась по северной стенеблока

подаваемая для расхолаживания реактора вода. Насыщаясь продуктами деления ичастицами топлива, она потом по нижним отметкам

двигалась к блокам 3,2,1 и загрязняла

помещения станции. Дневная смена занималась ее откачкой. В течение 26 апреля на реактор
подали 10 тыс. кубометров воды. О том, что вода не попадает в реактор, руководству станцииговорили многие из тех, кто занимался оценкой разрушений, в том числе заместитель начальникаЦЦР Юрий Юдин, НСБ Владимир Бабичев и Виктор Смагин, Анатолий Крят и другие.
Ядерное топливо разотравилось в расчетное время, и примерно в 20 часов мы уже фиксировалина блоке пожар, перемежающийся звуками взрывов.

Вначале верхняя часть блока изнутри

освещалась рубиновым светом, а потом сполохи света и пламени (цвет до ослепительно белого)стали бить с неравными промежутками на высоту от основания венттрубы почти до ее верха, какбы подпитываясь чем-то (как вода в гейзере). Мы отметили неравномерность высоты пламени вразных частях ЦЗ, значит было несколько очагов с разной интенсивностью горения; звук горениябыл тоже неравномерным по силе и тону, от громкого гула до взрывов, как на вулкане. Пожар былнастолько мощным, что потушить его человеческими силами было нельзя. К нему невозможно
было подступиться, да его никто и не пытался тушить. Пожарных на станции уже не было, и былобы чистым безумием посылать в этот ад людей.

8Сразу увеличился вынос радиоактивности из блока, и в измеряемых точках мы сталификсировать рост мощности доз. Последний наш выезд был в 24 часа 26-го апреля, к этому
времени (за четыре часа пожара) МЭД по гамма увеличилась более чем в 10 раз и Юрий Абрамов
впервые зарегистрировал нейтроны (20 нейтронов в секунду на квадратный сантиметр) в крайней
точке нашего маршрута, напротив северной стороны 4-го блока. В этой точке, при первоначальной
МЭД 20 рентген/час (утром и днем), к 24 часам 26 апреля МЭД достигла 200 р/час. Все этоубедительно говорит о том, что в разотравленном топливе к 19 часам 26 апреля началась
самоподдерживающаяся цепная реакция. В ядерном топливе (как выяснилось позднее, изобъема активной зоны было выброшено все топливо, но часть его оказалась в пределахразрушенного реакторного зала) образовался импульсный реактор, дающий вспышки придостижении критических условий. Определяющимиусловиями послужилипостоянная

подача воды в разрушенный КМПЦ (контур многократной принудительной циркуляции) иотсутствие поглотителей нейтронов в местах расположения топливных масс.
СЦР в разрушенном блоке закончилась сама собой примерно в 4 часа утра 27 апреля. К этому
времени локальная критическая масса свой "ресурс" отработала. Но еще в течение как минимум
двух недель, даже после засыпки завалов песком, глиной, свинцом и бором, там регистрировалось
выделение огромного количества тепла и радиоактивных газов.
После выездов мы возвращались в бункер, где докладывали результаты измерений Брюхановуи Фомину, а те звонили в Припять членам Правительственной комиссии.
В первом часу ночи закончили работу иуехали ночевать в Припять. Город, осыпаемыйрадиацией, продолжал жить обычной жизнью. В гостинице работала приехавшая из МосквыПравительственная комиссия. Официальной информации об опасности для населения власть недала, йодная профилактика населению проведена не была. Это была вторая важная ошибка
Правительственной комиссии, не принявшей мер к защите населения города. Первой ошибкой ясчитаю невыполненное днем 26 апрелявнесение поглотителя нейтронов (бора) взавалы стопливом и реакторную шахту, что создало условия для возникновения СЦР вечером 26 апреля икатастрофически усугубило последствия аварии для всего мира.
Почему власти бездействовали? Вот как на этот вопрос ответил начальник штаба ГО ЧАЭССерафим Воробьев: «уже через несколько часов после взрыва - в Припять прибыл второй секретарьобкома партии Владимир Григорьевич Маломуж. Он-то и взял на себя руководство. С моей точки
зрения - толковый партийный работник, искренне переживал тогда за все происходящее, но ведьГО - не его участок работы. В этом деле множество тонкостей. Пока не вникаешь - все вродепросто, а коснешься конкретных вопросов... Вот тогда и получилось: надо принимать решения, ауверенности в правильности своих действий нет - стали ждать распоряжений сверху,перекладывать ответственность на плечи все более старших начальников. Позже их столько вПрипять наехало! Были среди них и начальник штаба ГО Украины генерал Бондарчук, изаместитель начальника ГО СССР генерал Иванов. Я когда узнал об их приезде, думаю: «Ну ужтеперь все станет на свои места!», но... Почему оповещение так и не было проведено - для меня исегодня загадка.
9- Впоследствии многие руководители ссылались на то, что не имели необходимых сведений орадиационной обстановке....
- Уже та информация, которая была известна к 10-ти утра 26 апреля, давала основание дляпринятия решения об оповещении. Даже если не знать о десятках и сотнях рентген, а основываться
только на письменных донесениях директора АЭС (почитайте их - они опубликованы) - ужеисходя из этого надо было давать команду на информирование населения об аварии. Вподписанной Брюхановым и Коробейниковым (начальник лаборатории внешней дозиметрииЧАЭС) справке о радиационной обстановке в Припяти фигурируют цифры от 4 до 15микрорентген в секунду. В пересчете - это от 14 до 54 миллирентген в час. А требования
руководящих документов на этот счет были такие: превысили уровни радиации 0,05миллирентгена в час - надо информировать население, разъяснить людям, как вести себя в такойобстановке. Более 200 миллирентген - включать сирену, подавать сигнал «Радиационная
опасность».
Радиационная обстановка в г. ПрипятьВ течение 26 апреля погодные условия в городе можно охарактеризовать как штиль. Реакторпостоянно выбрасывал радионуклиды, поэтому радиационная обстановка в Припяти постепенноухудшалась.
Привожу отсканированную страничку из тетради, в которой записывали данные измерений26, 27 и 28 апреля 1986 г. по г. Припять дозиметристы отдела внешней дозиметрии ЧАЭС.

Размерность МЭД дана в мр/часПримечание: в таблице отсутствуют данные об обнаруженных утром 26 апреля в Припяти«пятнах» повышенного (до 2 р/ч) радиоактивного загрязнения.

10Та же страничка в чистовом виде, с привязкой к улицам города Припять(карту города Припять)Из этой таблички видно, что рост МЭД в городе резко увеличилась после разотравления реактора(после 19 часов). К моменту эвакуации, в 14 часов 27 апреля, МЭД практически по всему городубыла от 0,5 до 1 р/час. Ребенок на улице за 5 часов мог получить годовую дозу профессионального
работника АЭС. Это не считая огромной дозы внутреннего облучения от вдыхания радиоактивныхгазов и пыли.

11Ниже приведена радиационная обстановка 26.04 86г. вокруг Чернобыльской атомной станции.
План территории ЧАЭСПримечание: Размерность МЭД дана в мр/час там, где нарисованы цифры без букв. МЭД внаиболее загрязненных местах дана в рентгенах в час и обозначена цифрой и буквами р/ч.
(Фото ЧАЭС со спутника)Кстати, заместитель председателяСоветаМинистровСССРБорисЩербина,председатель Госкомгидромета СССР Юрий Израэль и его заместитель Юрий Седунов на прессконференции в Москве 6 мая 1986 года заявили о том, чторадиоактивность в районе аварийного энергоблока Чернобыльской АЭС составляетвсего лишь 15 миллирентген в час! На самом деле в Припяти МЭД составляла от 1 до 3 р/ч ,местами до 50 р/ч. На территории станции от 5 до 300 р/ч. Местами до 1000 р/час и больше.
12Работа 27 апреляЧто было утром в Припяти - я не видел, потому что очень рано уехал на станцию. Главнойзадачей для физиков стала задача консервации остановленных реакторов, выгрузка части ядерноготоплива, установка в них дополнительных поглотителей нейтронов. Этим мы и занимались весьдень. Кроме того, в течение дня был составлен список персонала, который будет нужен для этойработы. Остальным позволили эвакуироваться с семьями. На блочных щитах управления дежурилиоператоры, в машинном зале возле турбин работали люди, хотя возле турбогенераторов №7 и №8радиационная обстановка была очень плохой.
Работа продолжалась до 24 часов, потом нас на автобусе отвезли в пустой город, по которомуходили милицейские патрули без всяких средств индивидуальной защиты. Увидев нас, они стали
проверять наши документы, а потом начали расспрашивать, насколько опасно пребывание в городе.
Мы им посоветовали меньше быть на улице и защищать органы дыхания.
Необычно было видеть темные, без светящихся окон дома. Эвакуировали почти всех, настанции оставили около 200 человек.
28 апреляФизики нашего отдела ядерной безопасности работали все последующие дни, переводя реакторы1,2 и 3 в ядернобезопасное состояние и продолжая ночевать в своих городских квартирах. Только4-го мая мы закончили эту работу и перебрались в пионерлагерь “Сказочный”.

13Загрязнение 4-го блока, площадки венттрубы и крыши блока №3Измерения радиоактивного загрязнения крыш ЧАЭС в апрельские дни (26,27 и 28) 1986 года непроводились. Их стали проводить позднее, когда начали организовывать работу по очистке крыш.
Ниже приведена картограмма измерений, выполненных 27.06.1986 года.
Измерения на крыше 3-го блока производила группа Юрия Самойленко. По этой картограммепланировались работы по очистке крыши от радиоактивных предметов и обломков топливныхкассет.

Мощность экспозиционной дозы дана в рентген/час.

Примечание:Флажком обозначены источники радиоактивности с МЭД более 200 р/час.
Звездой обозначены источники радиоактивности с МЭД более 1000 р/час.
В квадратиках дана площадь крыш в метрах квадратных.

14