Acta Slavica Iaponica, Tomus 44, pp. 1–24

ArticlesПоражение как победа: Нарратив оКрымской войне и историческая памятьв Российской империи второй половины
XIX века1Кирилл Зубков
Если открыть современный школьный российский учебник истории,можно найти краткое и совершенно неточное описание событий
Крымской войны 1853–1856 гг. Россия (примечательно, что авторы
избегают именовать государство Российской империей) оказывается
фактически жертвой, вынужденной «вести войну не только против
Турции, но и против всех крупных держав Европы, сплотившихся с единой
целью — разрушить систему международных отношений, в которой современ Венского конгресса Россия играла решающую роль»2. Несмотряна активные действия флота противника на Балтике, в Баренцевом иБелом море и на Тихом океане, «нападения были успешно отражены
русскими гарнизонами, попытки высадить десанты успеха не имели»3.
Напротив, «главные события войны развернулись в Крыму» 4 , где втечение многих месяцев продолжалась «героическая оборона Севастополя» 5 . Причиной поражения стало технологическое отставание
России, проявившееся в отсутствии современной военной техники, аследствием — начало реформ: «…сохранение крепостного права ведет котсталости страны»6. Другой популярный учебник не педалирует статус
России как жертвы, зато еще яснее увязывает поражение в Севастополе
1 This article has received funding from the European Research Council (ERC) project NONWESTLIT under the European Union’s Horizon 2020 research and innovation programme(Grant agreement No. 950513).
Благодарим А. О. Паршутич, В. Г. Соболева, А. А. Шурухину и Е. А. Ящук за щедрую
помощь в работе над статьей. Часть работы была написана во время стажировки в
Slavic-Eurasian Research Center, которая была бы невозможна без доброжелательного
отношения и усилий его сотрудников. Анонимные рецензенты высказали исключительно ценные замечания, позволившие уточнить ключевые тезисы и дополнить библиографию.
2 История России. 9 класс. Учебник для общеобразовательных организаций: В 2 ч. Ч. 1 /под ред. А. В. Торкунова. М.: Просвещение, 2016. С. 92.
3 Там же. С. 93.
4 Там же.
5 Там же. С. 94.
6 Там же. С. 115.

1Кирилл Зубковс последующими реформами: «Крымская война заставила российское
общество задуматься о необходимости реформ»7. В статье мы покажем,что этот общераспространенный в России исторический нарратив
сложился в литературных произведениях, воспоминаниях, письмахи других высказываниях современников, стремившихся осмыслить
происходившие на их глазах события и вписать их в логичную и внутренне
последовательную сюжетную конструкцию. Именно он стал основой досих пор актуальной исторической памяти о войне.
Нарратив об исторических событиях Крымской войны, в целом
сложившийся еще до окончания боевых действий, интересен вдвух отношениях. Во-первых, он объясняет набор представлений,которыми руководствовались представители светского русскоязычного
образованного общества 1860–1870-х гг. Во-вторых, эта конструкция даетяркий пример мифологизации прошлого, происходящей в процессе
перехода от индивидуальной памяти к социальной. Изложение событий
войны не просто недостоверно с точки зрения современных взглядов наисторию — это неудивительно, — но противоречит даже личному опыту
наблюдавших войну своими глазами людей, которые активно участвовалив создании и распространении этого исторического нарратива. В первую
очередь нас будет интересовать не искажение определенных эпизодов
боевых действий на Крымском полуострове, а практически полное
исключение из повествования о войне других театров военных действий, втом числе такого значительного, как Балтийский. Как кажется, наиболее
значимой частью нарратива о войне для образованных русскоязычных
обитателей империи стало столкновение с Англией и Францией, на фонекоторого вполне успешные военные действия против Османской империи(а также сложная история противостояния европейским союзникам наТихом океане) оказались забыты.
Статья разделена на три части. В первой кратко характеризуется
методология и источниковая база исследования, во второй описаны
результаты работы своеобразного механизма забвения, вытеснившегоиз исторической памяти угрозу нападения английского флота наСанкт-Петербург, в третьей рассматривается нарративная схема, вкоторую современники включили события Крымской войны и которая
предполагала, что неизбежным следствием войны должны стать
реформы. Критически подходя к этому нарративу, мы демонстрируемего искусственный характер и многочисленные незаметные опасности иуязвимые точки, которые он скрывает.

7 Соловьев К. А., Шевырев А. П. История России. 9 класс. Учебник. 1801–1914. М.: Русское
слово, 2022. С. 102.

2Поражение как победа

1. Память о Крымской войне и публичная сферав Российской империи
Обсуждая соотношение индивидуального исторического опыта имифологизированного повествования о прошлом, мы отталкиваемсяот влиятельных работ Алейды Ассман. Исследовательница писала,что в рамках исторической памяти «нарративы становятся мифами,важнейшими свойствами которых являются убедительная сила и мощное
аффективное воздействие. Подобные мифы отделяют исторический
опыт от конкретных условий его формирования, преобразуя его вовневременные повествования, которые передаются от поколения кпоколению»8.
В качестве основных источников для нашего исследования окажутся
прежде всего тексты, циркулировавшие в рамках публичной сферы, тоесть печатавшиеся в журналах, распространявшиеся в многочисленных
копиях или хотя бы отражавшие позиции людей, чья позиция могла
повлиять на общественное мнение, сложившееся в кругах светски
образованных людей9. Прежде всего речь в статье пойдет о представителях
публичной сферы — литераторах, высокопоставленных чиновниках,журналистах 10. С помощью современного понятийного аппарата ихможно было бы назвать «элитами» российского общества, если быэто понятие было применимо к Российской империи с ее сословной
стратификацией. Разумеется, можно было бы проводить более сложную
дифференциацию: например, понятно, что славянофильски настроенные
авторы или священники уделяли намного больше внимания религиозной
составляющей войны, которая официально началась именно из-застремления Николая I защитить обитавших в Османской империи
христиан. Однако общий нарратив, который нас интересует, в том числе
понятая в христианском духе проблема жертвоприношения, объединил,как мы покажем, представителей самых разных течений в русской мысли,8 Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика
/ пер. с нем. Бориса Хлебникова. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 38.
9 Разумеется, невозможно исчерпать все или хотя бы большинство источников по этойтеме в рамках одной работы. Крымской войне в общественном сознании и литературе
посвящена обширная литература, в том числе недавняя монография М. Федотовой
(см. ссылки далее).
10 Проблема публичной сферы в Российской империи в последние десятилетия
обсуждается многочисленными исследователями (см., напр.: Несовершенная публичная сфера: история режимов публичности в России / сост.: Т. Атнашев, М. Велижев,Т. Вайзер. М.: Новое литературное обозрение, 2021). Это понятие кажется нам удобным аналитическим инструментом. В то же время мы предпочитаем не использоватьего в нормативном смысле, то есть сравнивать российскую публичную сферу с неким
«правильным» положением вещей.

3Кирилл Зубковот радикального демократа Николая Некрасова до панслависта Михаила
Погодина.
Конечно, нельзя сказать, что у других групп не было своего мненияо войне: как мы покажем далее, созданный светскими образованными
людьми нарратив неожиданным образом оказался отчасти близок,например, к представлениям русских крестьян о последствиях войны.
Тем не менее мы сосредоточимся именно на взглядах людей, получивших
вестернизированное образование и активно участвовавших в производстве
письменных текстов. Причинами станут, во-первых, наличие достаточного
количества источников, позволяющих судить о мнениях этих людей,а во-вторых, непосредственное влияние, оказанное ими на развитие
русскоязычного публичного дискурса о Крымской войне, который вомногом до сих пор определяется нарративными и риторическими
стратегиями XIX века.
В статье литературные произведения будут обсуждаться наравнес другими текстами, такими как записки на политические темы,воспоминания, дневники. Такой подход мотивируется активным участием литературы в создании социального воображаемого, включая
память об историческом прошлом11. Прямые связи между историческим
повествованием и литературным вымыслом отмечалась неоднократно12.
Однако нас будет больше интересовать не сходство нарративных структур,а то, каким образом характерные, казалось бы, для вымышленной
литературы сюжетные ходы и культурно нагруженные образы формируют
историческую память, а через нее — и представления общества о себесамом и о возможном пути дальнейшего развития. В этом смысле
ориентиром для нас стали работы Андрея Зорина, где демонстрируются
параллели и взаимные влияния между литературными произведениямии политическими решениями государственных деятелей, правда, болеер а н н е г о п е р и о д а 13. К с е р е д и н е X I X в е к а м е х а н и з м ы п о д о б н ы хвзаимосвязей, конечно, сильно изменились: теперь влиятельные
чиновники, известные писатели, популярные журналисты и многие
другие не воспринимали себя как представителей единого общества,которое собиралось при дворе, в аристократических салонах илиполуофициальных объединениях наподобие Беседы любителей русского
11 См., например, Хирш М. Поколение постпамяти: письмо и визуальная культура после
Холокоста / пер. с англ. Н. Эппле; ред. Л. Любавина. М.: Новое издательство, 2021.
12 Подобные взгляды во второй половине XX века высказывались самыми разными
авторами (см., в частности: L. Gossman, Between History and Literature (Cambridge, Mass.:
Harvard University Press, 1990); Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение вЕвропе XIX века. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2002).
13 См. Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла... Русская литература и государственная
идеология в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М.: Новое литературное
обозрение, 2001.

4Поражение как победа

слова. Тем не менее, общее коммуникативное пространство продолжало
существовать: перечисленные нами лица читали одни и те же журналы игазеты, обменивались письмами и часто встречались (например, редактор
оппозиционного журнала «Современник», постоянно находившийсяв конфликте с цензурой поэт Николай Некрасов регулярно играл вкарты на большие деньги с высокопоставленными чиновниками 14 ).
Собственно именно это и делает возможным обсуждение единой, пусть инедостаточно развитой, публичной сферы в Российской империи.
В научной литературе репрезентация и мифологизация Крымской
войны рассматривались по преимуществу в связи с многочисленными
описаниями обороны Севастополя, которой действительно посвящены
наиболее известные литературные произведения, включая «Севастопольские рассказы» Льва Толстого 15. В наиболее значимой для насработе С. Плохи, анализируя миф о героической обороне Севастополякак средство легитимации претензий российского государства на территорию Крыма, отмечает такие его черты, как описание героического
самопожертвования народа и конструирование образа национальных
героев наподобие адмирала Нахимова и в то же время критику государственной системы управления 16. В отличие от предшественников, насинтересуют прежде всего не описания крымской кампании или обороны
Севастополя, а нарратив о войне в целом, сформировавшийся в рамках
публичной сферы 1850-х гг. и во многом сохранившийся до сих пор, в томчисле значимые умолчания о событиях, развернувшихся на других театрах
военных действий.
В современной военной историографии подчеркивается, что особенную роль в исходе боевых действий сыграли события, разворачивавшиеся на Балтийском море17. Практически во всех без исключения
литературных описаниях войны центральным ее событием становится
осада Севастополя, падение которого фактически отождествляетсяс поражением Российской империи. Между тем в действительности
захват Севастополя вовсе не означал невозможности продолжать
боевые действия; он не привел ни к уничтожению российской армии,ни к вторжению английских, французских и турецких войск в глубину
14 См., например, автобиографическую заметку без заглавия: Некрасов Н. А. Полное
собрание сочинений и писем: В 15 т. Т. 13. Кн. 2. СПб.: Наука, 1997. С. 61.
15 Наиболее обширный материал рассмотрен в монографии: Федотова М. Миф оСевастопольской обороне 1854–1855 гг. в культурной памяти Российской империи.
СПб.: Изд-во ЕУ СПб, 2022.
16 S. Plokhy, “The City of Glory: Sevastopol in Russian Historical Mythology,” Journal of Contemporary History 35: 3 (2000), pp. 369–383.
17 См. прежде всего, A. Lambert, The Crimean War: British Grand Strategy against Russia, 1853–
1856. 2nd ed. (Farnham: Ashgate, 2011); A. C. Rath, The Crimean War in Imperial Context,
1854–1856 (Basingstoke: Palgrave MacMillan, 2015).

5Кирилл Зубков

российской территории. Одно из значительных причин неудачи
Российской империи в противостоянии английским и французским
войскам, согласно современным работам, стало решающее превосходство
британского и французского флота на море: после бомбардировок
Свеаборга и Кинбурна и начала активного строительства на британских
верфях кораблей, пригодных для обстрелов береговых позиций,российскому политическому и военному руководству стало понятно,что не существует возможностей предотвратить атаку на Кронштадт,а в перспективе и на Петербург. Другой серьезной проблемой стала
морская блокада, сопровождавшаяся высадками английского десантаи нападениями на прибрежные деревни. Далее мы покажем, чтопредставители российского образованного общества вполне осознавалиэту угрозу, но избегали обсуждать ее, поскольку она не укладывалась вприемлемый для них нарратив о войне.

2. Петербургские страхи: литературное сообществои боевые действия на Балтике
Знаменитый актер Иван Горбунов, первый русский мастер жанра
комического монолога со сцены, с юмором описывал страхи, терзавшиево время войны прозаика Алексея Писемского, недавно переехавшегов Петербург. Великий князь Константин Николаевич, командующий
российским военным флотом и либеральный покровитель литераторов,пригласил Писемского и Горбунова прочитать несколько произведений
вслух на борту корабля, находившегося в Финском заливе. В рассказе
Горбунова постоянно подчеркивается, насколько комично выгляделего спутник, панически боявшийся короткого путешествия по морю.
Писемского, в частности, пугала возможность натолкнуться на «шхеры»,ненадежность парохода, который должен был доставить их на бортфлагмана российской эскадры, и проч. Однако наибольший ужасПисемскому внушала перспектива нападения англо-французского флотана российские корабли. Очевидно, писатель не испытывал никакого
желания оказаться в эпицентре морского сражения:Писемский с уважением смотрел на пушки, но подходить к ним близконе решался и даже сделал мне замечание, когда я внимательно осматривал
одно орудие.
— Отойди, — заметил он строго.
При входе в каюту мы были представлены молодому великому князю,который так милостиво и любезно встретил нас, что заставил позабыть
всякое смущение.
<…>Сели на палубе за длинный стол, подали чай, началось чтение. <…>Рассказ был уже близок к концу, вдруг... глухой пушечный выстрел!

6Поражение как победа
Писемский вздрогнул и побледнел; другой... третий... четвертый...
— Начали?! — произнес он простодушно, робко окинув всех глазами.
Ему представилась бомбардировка.
— Это салют; к неприятелю идет пароход с моря, — успокоили его.
Пальба продолжалась, и Писемский не раньше ее окончания приступилк чтению, но начал читать двумя тонами ниже — так его поразила этанеожиданность18.

Рассказ Горбунова призван проиллюстрировать болезненную мнительность Писемского, бывшую притчей во языцех в литературном
сообществе. Cтрах перед нападением показан как совершенно беспочвенный, а перепуганный писатель противопоставлен прекрасно владеющему собою и очень любезному великому князю. При этом военная
угроза оказывается иллюзией: английская канонада становится
безобидным сигналом, российские пушки так и не начинают стрелять,а мины и вовсе описаны как галлюцинация (этот вид морского оружия,изобретенный Альфредом Нобелем, был впервые использован во время
Крымской войны российской стороной, однако большого влиянияна ход боевых действий не оказал). В этом же духе воспринял этоточерк и мемуарист Павел Анненков, пересказавший его в своих
воспоминаниях и дополнивший еще несколькими эпизодами из жизни
Писемского, свидетельствовавшими о склонности писателя воображать
несуществующую опасность19.
Похоже, даже сам Писемский не относился к собственному опыту
всерьез и предпочитал о нем не говорить. 30 мая 1855 г. он писал
Тургеневу: «Вы, я думаю, знаете из газет, что неприятельский флотблиз Кронштадта и ждут бомбардирования, только вряд ли рыскнут»20.
Хотя Писемский и сомневался в скором нападении на Кронштадт,саму возможность бомбардировки он явно не исключал. Однако через
несколько лет в публичном высказывании писатель решил избегать
упоминаний об этом ожидании. Когда в 1863 г. Писемский кратко описал
события Крымской войны в своем романе «Взбаламученное море», онвообще никак не высказался о событиях на Балтике, а английский флотназвал в одном ряду с турецким, намекая, очевидно, на боевые действияв Крыму. Вообще описание это в целом довольно близко к изложению
событий в цитированном выше школьном учебнике: в нем встречаютсяи отважная оборона Севастополя, и неэффективность государственной
машины, и решительные выводы относительно российского будущего:18 Горбунов И. Ф. Из моего дневника. 1855 год // Новое время. 1881. № 1778. 20 февр.
19 См. Анненков П. В. Литературные воспоминания. М.: Правда, 1989. С. 470–471.
20 Письма А. Ф. Писемского (1855–1879) И. С. Тургеневу / / предисл. и публ. И. Мийе;пер. с франц., предисл. И. Мийе — М. И. Беляевой; ст. К. И. Тюнькина; коммент.
И. Мийе и Л. С. Журавлевой // Литературное наследство. Т. 73. Из парижского архива
И. С. Тургенева. Кн. 2. Из неизданной переписки. М.: Наука, 1964. С. 141.

7Кирилл Зубков
Несмотря на нечеловеческое самоотвержение войска, стало, однако,сказываться, что мы не совсем военное государство; но зато государство совсемуж без путей сообщения...
<…>В сентябре 1855 года была напечатана лаконическая депеша изСевастополя: «наши верки страдают»!
Исход дела стал для всех понятен.
Все почувствовали общее, и нельзя сказать, чтобы несправедливое, ксамим себе презрение21.

Однако недавно введенные в научный оборот архивные документы
раскрывают совершенно иную картину: ничего наивного и смешного вреакции Писемского на флот союзников не было. Любезный и спокойный
великий князь Константин Николаевич в действительности считал
вражеское нападение вполне реальной и очень серьезной перспективой.
Тревогу великого князя разделяли и его отец, император Николай I, ссамого начала войны опасавшийся нападения на столицу с моря, и егобрат, во время войны взошедший на престол как Александр II22. В отличиеот никогда не служившего в армии и тем более на флоте Писемского, этилюди прекрасно понимали масштаб угрозы и в течение 3 лет войны так ине смогли придумать, как предотвратить нападение вражеского флота настолицу Российской империи. Спокойствие Константина Николаевича
говорило скорее не о безопасности двоих литераторов, а о самообладании
великого князя.
Не выдерживает проверки и предположение, будто представители
российского образованного общества, не посвященные в реальное
положение дел, не осознавали масштаба угрозы. Например, реакция
Николая I на появление англо-французской эскадры на Балтике быланастолько сильной, что обратила на себя внимание даже лично не знакомых с ним наблюдателей. Об этом свидетельствует Авдотья Панаева:Мы жили на даче между Ораниенбаумом и Петергофом, на берегу моря,когда неприятельская эскадра появилась около Кронштадта, и один пароход
появился в туманное утро почти у самой крепости, тогда как все былиуверены, что невозможно пройти, потому что фарватер был затоплен судами.
<…> Я видела, как на тройке в коляске проскакал государь Николай
Павлович к Ораниенбауму и за ним несколько генералов.
У государя было мрачное выражение лица, но он с обычным величавым
спокойствием смотрел по сторонам на войска, идущие по дороге.
Когда он ехал назад, его нельзя было узнать, он сидел в коляске споникшей головой, и глаза его были закрыты, точно он спал. Бледность еголица была мертвенная23.
21 Писемский А. Ф. Сочинения: В 4 т. Т. 4. СПб.: издание Ф. Стелловского, 1867. С. 169.
22 См. A. C. Rath, The Crimean Wa, pp. 21, 43, 75–76, 170–171, 191–201.
23 Панаева (Головачева) А. Я. Воспоминания. М.: Правда, 1986. С. 231.

8Поражение как победаТе же воспоминания Панаевой указывают и на один из источников
сведений относительно хода военных действий. Судя по всему, информацию литераторам щедро предоставлял Дмитрий Милютин — одиниз «либеральных бюрократов», которые после войны будут активно
заниматься реформами, а в николаевскую эпоху поддерживали тесные
связи с кружками писателей, ученых и других образованных людей тоговремени24:Из Петергофа на дачу к нам часто ездила одна компетентная личностьв военном деле, Д. А. Милютин. Он был тогда еще не в большом чине. Когдаего спросили — готовы ли мы к войне, которая, по ходу дипломатических
отношений французского двора к русскому, была неизбежна, то Милютин
отвечал: «По бумагам мы вполне готовы! Но с первых же военных действий
обнаружится страшный недостаток во всем <…>».
Все предсказания Милютина, к несчастью, оправдались в Крымскую
войну… Милютин постоянно бывал в кружке литераторов и пользовался
общим уважением по своему образованию, а главное — по своим
либеральным взглядам. Он много говорил о необходимости коренных
преобразований по всем частям военного ведомства25.

Воспоминания Панаевой не вполне характерны, поскольку относятся кнемногочисленным примерам публичных высказываний о военной угрозе
Санкт-Петербургу, существовавшей в середине 1850-х гг. В подавляющем
большинстве такие свидетельства обнаруживаются в эпистолярных
текстах, не предназначенных для публикации. К тому же, некоторые
авторы, по всей видимости, опасались перлюстрации и не пользовались
прямыми формулировками даже в письмах. 31 марта 1854 г. Тургенев
писал С. Т. Аксакову: «Я здесь нанял дачу в Петергофе, чтобы быть на месте
действия или, выражаясь правильнее, чтобы не слишком отдалиться отцентра, куда будут приходить все известия»26. О каких известиях и о месте
какого действия идет речь в этом письме, догадаться трудно: по крайней
мере, комментаторы этого письма в Полном собрании сочинений и писем
Тургенева поясняют только адрес, по которому находилась дача писателя.
Однако сопоставление с приведенными выше фрагментами из Панаевой
ясно показывает, в чем дело: Тургенев хотел иметь возможность наблюдатьза английским флотом и, вероятно, реакцией императора и его хорошо
информированного окружения. Именно весной 1854 г. вражеские корабли
впервые оказались в Балтийском море — в этом контексте упоминание
«действия» выглядит прямым намеком на возможные вое-нныестолкновения.
24 См. B. W. Lincoln, In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats 1825–1861(DeKalb: Northern Illinois University Press, 1982), pp. 80–91.
25 Панаева (Головачева) А. Я. Воспоминания. С. 231–232.
26 Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма. В 18 т. 2-е изд.,испр. и доп. Т. 2. М.: Наука, 1986. С. 289.

9Кирилл Зубков

Другие литераторы, впрочем, выражались намного более прямо. Так,в следующем, 1855, году Тургенев, съехавший с выгодно расположенной
дачи, получил письмо от Панаева, который все так же находился недалекоот Петергофа. Судя по этому письму, Панаев явно ожидал превращения
окрестностей Петербурга в поле битвы (или, по крайней мере, интенсивных обстрелов) и даже соотносил его с Севастополем: «Флот стоитвсё под Кронштадтом. Уже постреливали из наших канонерских лодок вприближавшиеся к север(ным) форт(ам) фрегаты... А каково последнее
дело (6 июня) под Севастополем?.. Каков Хрулев?..»27.
Впрочем, такое отношение разделяли далеко не только представители
небольшого кружка литераторов журнала «Современник», наподобие
Панаевых или Тургенева. Скажем, на тот момент еще даже неначинавший литературной карьеры Николай Добролюбов, студент
столичного Педагогического института, писал родным 11 апреля 1854 г.:«…война принимает, кажется, размеры очень обширные. Скоро, говорят,с 15 апреля, Петербург будет уже объявлен в осадном положении. Около
Кронштадта ходят английские фрегаты по временам, для рекогносцировки; император беспрестанно ездит в Кронштадт, в Петербурге накрайних пунктах строят батареи. Что-то будет...»28. Новость показалась
будущему знаменитому критику достаточно важной: он сообщал обэтих событиях семье, хотя сравнительно недавно скончалась его мать, иродственники Добролюбова были, конечно, в первую очередь взволнованы
отнюдь не маневрами на Балтике.
Несмотря на это, в послевоенных мемуарах, письмах и литературных
произведениях упоминания о «великом страхе» жителей Петербурга
остаются очень редки, хотя страх этот и был частью вполне реального
жизненного опыта обитателей столицы 29 . Воспоминания Панаевой
здесь скорее исключение, чем правило. Особенно удивительна такая
ситуация, если учесть, что литературное сообщество по преимуществу
находилось в Петербурге (до 1856 г. в столице издавались, например,все толстые журналы, за исключением одного). Иными словами,писатели наподобие Писемского отказывались публично рассказыватьо страхе, который они лично испытали. Описывая чувства, которые
27 Письма И. И. Панаева (1855–1857) / публ. А. Н. Дубовикова // Литературное
наследство. Т. 73. Из парижского архива И. С. Тургенева. Кн. 2. Из неизданной
переписки. М.: Наука, 1964. С. 109.
28 Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М.; Л.: Художественная литература,1964. С. 133.
29 Используемое нами выражение отсылает к известному феномену истории революции
1789 года (см. G. Lefebvre, The Great Fear of 1789: Rural Panic in Revolutionary France (NewYork: Vintage Books, 1973)). Впрочем, мы бы хотели скорее подчеркнуть контрасты:если страхи французов в основном подпитывались мифами о несуществующих
заговорах, то петербуржцы опасались вполне реальной угрозы. Мифологизация
состояла скорее в стремлении об этом страхе забыть.

10Поражение как победа

большинство ее современников пыталось так или иначе скрыть, оставитьв рамках частной переписки прошлого, Панаева следовала своей мемуарной стратегии, которую исследовательница определяет как сочетание претензий на публичную роль и на полемику с устоявшимися
«мужскими» представлениями об автобиографизме30. В традиционных
мужских воспоминаниях испуг перед вражеским флотом был востребован
разве что для комической характеристики пугливого литератора. Какпредставляется, это было связано с новой нарративной схемой, в которойдля такой памяти не оставалось места.

3. «…когда победоносное русское войско возвращалось изсданного неприятелю Севастополя…»: война и реформы
Александра II
Уже во время военных действий, когда неудачи российской армии
стали очевидны для большинства сторонних наблюдателей, сложился
доминирующий до сих пор исторический нарратив о событиях
Крымской войны, одним из самых значимых субъектов которого сталрусский народ. Исследователи неоднократно отмечали, что Крымская
война большинством современников воспринималась прежде всего внациональных категориях. На основании анализа печатавшихся во время
войны лубков Стивен Норрис пишет о формировании национального
сознания, которое не сводилось к преданности престолу и царю (показательно, что Николай I на лубках военного времени почти полностью
отсутствовал) 31. Ольга Майорова отмечает, что изображение войны врусской прозе и публицистике поспособствовало разделению категорий
национального и имперского в сознании образованных обитателей
Российской империи: именно «народу» литераторы приписывали черты,которые ранее использовались для характеристики государства32. Чтобы
подчеркнуть «народный» характер войны, российские литераторы,журналисты и издатели лубочных картинок проводили прямые

30 См. Татаркина С. В. Модель самоописания в мемуарном тексте А. Я. Панаевой //Вестник Томского государственного университета: Общенаучный периодический
журнал. Бюллетень оперативной научной информации. 2006. № 80. С. 106–115.
31 S. M. Norris, A War of Images: Russian Popular Prints, Wartime Culture, and National Identity,
1812–1945 (DeKalb, Ill.: Northern Illinois University Press, 2006), pp. 54–79.
32 O. Maiorova, From the Shadow of Empire: Defining the Russian Nation through Cultural Mythology, 1855–1870 (Madison: University of Wisconsin Press, 2010), pp. 27–41.

11Кирилл Зубков

параллели с событиями 1812 года, а также с Польским восстанием 1830
года33.
В попытках осмыслить войну значительную роль играет, что неудивительно для этой темы, тема жертвоприношения. Пока ход боевых
действий еще не был ясен наблюдателям, на роль жертвы мог претендоватьсам Петербург. Об этом свидетельствует, например, распространявшаясяв рукописных копиях записка известного московского историка Михаила
Погодина «Настоящая война в отношении к русской истории», которая
датируется июлем 1854 г. В отличие от цитированных выше петербургских
литераторов, Погодин обитал в Москве и не испытывал особой симпатии ксеверной столице Российской империи: неслучайно в это время он издавал
журнал «Москвитянин». В своих многочисленных выступлениях, которыеон пытался довести до сведения политического руководства, Погодин
предлагал придать войне национальный характер и использовать ее дляпревращения России в сердцевину всеславянского союза. Что характернодля панславистов, московский историк считал неизбежным последствием
этого завоевание Константинополя и перенос туда столицы. Исторический
путь российского государства он описывал так: «Представьте себепамятник: его качание было от Новагорода к Киеву, а потом от Киевак Петербургу. Из Петербурга размах не может остановиться нигде,кроме Константинополя…»34. Из этого Погодин делал экстравагантный
вывод о необходимости разрушения Петербурга во имя воссоздания
империи в новом, высшем качестве. Этот вывод формулировался в неменее своеобразной форме — Погодин вступал в диалог с боеприпасами
английского адмирала Чарльза Непира: «Прилетай же скорее, Непирова
бомба: нам нужен сигнал переезжать на другую квартиру, променять
северные болота на ту сторону, где апельсины зреют и яворы шумят.
Прилетай, Непирова бомба, — ты, верно, по закону Немезиды, упадешь вминистерство иностранных дел! Как мы будем благодарны тебе!»35.
Однако к 1855 г., когда мечты о грандиозных военных успехах стали
казаться все менее осуществимыми, на роль жертвы стал претендовать
другой город — Севастополь, а вместе с ним и военные, безуспешно
33 См. Norris, A War of Image, pp. 55–56; Maiorova, From the Shadow of Empir, pp. 35–38;
Федотова М. Миф о Севастопольской обороне. С. 73–98, 115–129; Степанищева Т.
Вяземский о Крымской войне: слишком долгая поэтическая память // Политика
литературы — поэтика власти: Сб. ст. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С.
25‒38; Федянова Г. В. Крымская война в русской поэзии 1850–х годов. Автореф. дисс…
канд. филол. н. Тверь, 2008; Ратников К. В. Крымская война и русская поэзия (1853–
1856 годы) // Вестник Челябинского государственного университета. 1999. Т.2. Вып.2.
С. 40–60. Последняя работа, несмотря на информативность, выражает чрезмерный
энтузиазм автора по поводу успехов русского оружия.
34 Погодин М. П. Историко-политические письма и записки в продолжение Крымской
войны. 1853–1856. М.: тип. В. М. Фриш, 1874. С. 187.
35 Там же. С. 191.

12Поражение как победаего оборонявшие. Эта трансформация очень заметна, если сопоставить
записку Погодина с другим, несколько более поздним популярным
рукописным сочинением — произведением известного государственного
деятеля Петра Валуева «Дума русского во второй половине 1856 года».
В своем произведении Валуев описывал осаду Севастополя как жертвоприношение, пользуясь при этом религиозными категориями:Мученик Севастополь! <…> Долго ли еще будут длиться его страдания?
Неужели нет спасения, и муки неизбежно должна повенчать могила? <…>даром пролита будет кровь Корнилова, Истомина, Нахимова и тысячиих сподвижников! Даром? Разве Севастополь не Россия? Но разве там несосредоточены теперь лучшие силы ее, лучшая слава и лучшие надежды?
Разве там не сходятся нити прошлого и грядущего, и не решается вопрос,сделаем ли мы шаг назад, первый со времени Петра Великого?36Позиция Валуева представляет интерес сразу в нескольких отношениях.
Во-первых, для него явно не было очевидно, действительно ли Севастополь
можно назвать частью России. Из самого текста трудно сказать, почему
Валуев счел нужным это доказывать: то ли потому, что опасался потери
контроля над городом в результате военного поражения, то ли потому, чтов его сознании Крым находился слишком далеко на периферии империи.
В пользу первого предположения говорит запись в дневнике Валуева,сделанная 26 декабря 1855 г., где излагаются якобы предложенные России
условия перемирия, включающие занятие Крыма «впредь до заключения
мира» и «окончательное разорение Севастополя» 37. В пользу второго
свидетельствуют параллели с письмом неизвестного православного
духовного лица, явно писавшего именно о пространственной дистанции
между Севастополем и Россией: «Севастополь еще не Россия, а враги,некогда, и Москву брали, да мало взяли»38.
В подавляющем большинстве отзывов об обороне Севастополя
внимание фокусируется на страданиях русских солдат и младших офицеров под обстрелами и нападениями противника. Это относится и квымышленным произведениям наподобие «Севастопольских рассказов»Толстого, и к воспоминаниям и другим источникам. Одним из результатов
этого процесса станет забвение о страданиях гражданского, в том числе
этнически нерусского населения Крыма во время войны. Эта тема лишь36 Валуев П. А. Дума русского (во второй половине 1855 года) // Русская старина. 1891. № 5.
С. 359–360.
37 Дневник графа Петра Александровича Валуева // Русская старина. 1891. № 5. С. 347.
38 Цит. по Щербакова М. И. Севастопольские рассказы Л. Н. Толстого: духовные смыслы
Крымской войны // Studia Litterarum. 2022. Т. 7. № 2. С. 171. В публикации не указаныни авторство, ни датировка письма.

13Кирилл Зубков

недавно стала предметом серьезных исследований39. Другой очевидный
результат — игнорирование того факта, что в составе российской армии
были далеко не только русские, но и представители других народов
империи (например, прославленного кавалера Георгиевского креста
матроса Петра Кошку обычно идентифицировали как русского, хотя онбыл украинцем)40. Наконец, не менее значим вообще акцент на неуспехах
боевых действий: скажем, последовавшее уже после сдачи Севастополя
взятие российскими войсками Карса вообще не стало значимым дляисторической памяти эпизодом41.
В изображении собственных военных прежде всего как жертвы войны
нет, конечно, ничего неожиданного или удивительного. Если сейчас
виктимизация своей стороны военного конфликта часто воспринимается
критически, то для XIX века она была скорее нормой42. Приблизительно
таким же образом, например, британские журналисты и писатели
характеризовали участников войны со своей стороны. Пожалуй, ванглийском случае это ощущение «жертвенности» оказалось еще сильнее,чем в российском. Наиболее известным действующим лицом войны санглийской стороны стала сестра милосердия Флоренс Найтингейл, ане солдаты или генералы. В Российской империи некоторые военные,такие как адмирал Нахимов или генерал Корнилов, были героизированы,причем, что показательно, все эти военачальники погибли в ходе боевых
действий43. Несколько позже оформилась и легенда о героической русской
сестре милосердия Даше44. К тому же, Крымская война дала Российской
империи первого известного военного врача — Н. И. Пирогова (ни одной
сравнимой фигуры не появилось, например, в ходе наполеоновских

39 См. M. Kozelsky, Crimea in War and Transformation (New York: Oxford University Press,
2018); H. Kirimli, “Emigrations from the Crimea to the Ottoman Empire during the Crimean War,” Middle Eastern Studies 44: 5 (2008), pp. 751–773.
40 См. Norris, A War of Image, p. 65; Федотова М. Миф о Севастопольской обороне. С. 214–217.
41 Вероятно, до некоторой степени это отношение было мотивировано вызванным
войной экономическим кризисом, который остро чувствовался и после окончания
боевых действий. См. Степанов В.Л. “Крымская война и экономика России,” in Jerzy
W. Borejsza, ed., The Crimean War. 1853–1856. Colonial Skirmish or Rehearsal for World War?
Empires, Nations, and Individuals (Warszawa: Wydawnictwo Neriton; Institut Historii PAN,
2011), pp. 275–298.
42 О ставших очевидными уже в XX столетии проблемах, связанных с описанием себякак жертвы, см., напр.: Ассман. Длинная тень прошлого. С. 74–88.
43 См. Федотова М. Миф о Севастопольской обороне. С. 164–192.
44 Там же. С. 224–231.

14Поражение как победавойн)45. Исследователи английской литературы пишут о новой концепции
патриотизма, сложившейся во время Восточной войны и связанной впервую очередь со страданиями и жертвами — неслучайно наиболее
известным литературным произведением о войне в английской культуре
станет стихотворение Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады», гдеподчеркиваются не военные успехи, а бессмысленная гибель британских
кавалеристов, тем не менее служащая победе 46 . Можно отметить
параллели и между русским и французским описаниями войны47.
Однако между восприятием войны в разных странах существовалии принципиальные различия. В Британской империи Крымская
кампания стала первой в истории визуализированной войной, образы
которой легко и быстро доводились до читателей благодаря новейшим
фотографическим и коммуникационным технологиям 48 . Напротив,российский образованный читатель образов войны получал мало 49,необразованный же воспринимал ее посредством многочисленных
лубочных картинок. Однако еще более очевидное различие состоит втом, чего, по мнению современников, достигли принесшие себя в жертву
военные. Гибель британского моряка или французского пехотинца
можно было объявить необходимым злом, которым покупается победа.
В случае российских военных такая логика совершенно неприменима,поскольку общественное мнение считало результат войны поражением.
Если описывать российские жертвы как жертвоприношение, то возникает
вопрос, во имя чего оно совершено. С. Плохи утверждает, что такой
целью стала защита российских территорий от вторжения, которое,согласно мифологизированной истории войны, было предотвращенов ходе обороны Севастополя50. Однако в таком случае остается неясно,45 Роль фигуры Пирогова в российском общественном сознании, насколько намизвестно, еще не изучалась. Красноречивым свидетельством в пользу актуальности
такого исследования служат удивительные попытки добиться его признания
православным святым (см. Праведный и Чудесный доктор Николай Пирогов: врач,ученый, педагог, философ и религиозный мыслитель (материалы к канонизации) /под ред. Ю. Л. Шевченко. М.: Историко-литературный журнал «Странникъ», 2020).
46 См. S. Markovits, The Crimean War in the British Imagination (Cambridge: Cambridge University Press, 2009). Ср. также C. Dereli, A War Culture in Action: A Study of the Literatureof the Crimean War Period (Oxford, Bern, Berlin, Bruxelles, Frankfurt/M., New York, Wien:Peter Lang, 2003).
47 См. Малиновски П., Линькова Е. В. Крымская война 1853–1856 гг. в пространстве памяти России и Франции // Вестник РУДН. Серия: История России. 2021. Т. 20. № 2. С.
205–215.
48 См. U. Keller, The Ultimate Spectacle: A Visual History of the Crimean War (London: Taylor andFrancis, 2001).
49 Исключениями оказываются немногочисленные карикатуры, которые, впрочем, поканедостаточно описаны и изучены.
50 См. Plokhy, “The City of Glory,” p. 375.

15Кирилл Зубков

почему наблюдавшие за движениями английского флота на Балтике
обитатели столицы в большинстве своем не хотели вспоминать тосамое обстоятельство, которое идеально бы работало на эту версию, —непосредственную угрозу нападения на Петербург. Как кажется, этосвязано как раз с объясняющей войну нарративной конструкцией,увязывавшей поражение в первую очередь не с действиями противника, ас внутренней политикой и ее преобразованием.
В очень многих описаниях военных действий, созданных современниками, акцент делается вовсе не на действиях неприятеля, а нанекомпетентности и предполагавшемся многими наблюдателями
предательстве военного и дипломатического руководства Российской
империи51. Противник в этом изложении вообще чаще всего оставалсяза скобками: внимание фокусируется именно на «своих». Показательнав этом отношении, например, запись в дневнике В. С. Аксаковой от 6сентября 1855 г. Известная славянофилка прямо противопоставляла
французов одному из командующих российской армией Михаилу
Горчакову. Как ей казалось, российский генерал был значительно вреднеедля армии, чем враги, за которыми даже признавалось определенное
благородство:Надобно отдать справедливость французам, они с благородным негодованием
говорят о недостатках, или лучше о совершенной неспособности,неприятельского главнокомандующего; им, конечно, выгоднее, что такой
неспособный генерал командует нашими войсками, делает ошибки,губит войска без нужды, в глазах своих дает их истреблять, не посылая имподкрепления, тогда как возле него стоит резервный корпус в 30 000; ноони беспристрастно возмущаются этим и, конечно, удивляются, что целая
армия и судьба России вверены такому человеку. Боже мой, Боже мой, хотьбы поверили иностранным отзывам о Горчакове!52В том же дневнике можно найти и многочисленные утверждения,например, об измене министра иностранных дел Карла Нессельроде.
Врагами казались и самые разные чиновники, якобы не обеспечившие
войскам ни достойных медицинских условий, ни снабжения необходимыми припасами, — хотя в медицинском обеспечении российская
армия едва ли принципиально уступала своим европейским оппонентам,51 В частности, в России, как и во Франции, патриотические стихотворения и брошюрыо войне быстро уступили место ее критическому осмыслению, связанномус внутреннеполитическими проблемами: так, Виктор Гюго писал о войне
преимущественно в связи с ненавистным Наполеоном III (см. S. Godfrey. “La Guerrede Crimée n’aura pas lieu,” French Cultural Studies 27: 1 (2016), pp. 1–17).
52 Аксакова В. С. Дневник / ред. и примеч. Н. В. Голицын и П. Е. Щеголев. СПб.: Огни,1913. С. 132.

16Поражение как победаа самые основные, вероятно, проблемы логистики в Крыму возникали не
из-за воровства и коррупции, а из-за рейдов английского флота53.
Пожалуй, в наиболее развернутом виде эта трактовка представленав «Севастопольских рассказах» Льва Толстого, которые в имплицитном
виде содержат все ту же нарративную схему, где российская армия
оказывается прежде всего жертвой54. Показателен фрагмент из последнего
произведения цикла, рассказа «Севастополь в августе», где «враг»оказывается далекой и мало вовлеченной в происходящее фигурой.
Намного больше внимания уделяется не действиям французскихи английских войск, а приказу собственного руководства, который
оказывается причиной отступления. Толстой описывает солдат иофицеров как жертв этого приказа, не понимающих его и испытывающих
горечь поражения. При этом персонажи рассказов обычно оказываются несубъектами, а объектами насилия — они значительно чаще сами гибнут,чем убивают или пытаются убить кого бы то ни было:Севастопольское войско <…> медленно двигалось в непроницаемой темноте
прочь от места, на котором столько оно оставило храбрых братьев, — отместа, всего облитого его кровью; от места, 11 месяцев отстаиваемого от вдвое
сильнейшего врага, и которое теперь велено было оставить без боя.
Непонятно тяжело было для каждого русского первое впечатление
этого приказания. Второе чувство было страх преследования. <…> чувство
самосохранения и желания выбраться как можно скорее из этого страшного
места смерти присутствовало в душе каждого. Это чувство было и усмертельно раненного солдата, <…> и у ополченца <…>, и у генерала <…>, и уматроса <…> и у раненого офицера, <…> и у артиллериста, 16 лет служившегопри своем орудии и, по непонятному для него приказанию начальства,сталкивающего орудие с помощью товарищей с крутого берега в бухту, и уфлотских, <…> Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более
глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд излобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный
Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам55.

Поскольку главным врагом российской армии оказались не английские, французские или турецкие войска, а собственное начальство,целью ее жертвоприношения, по мнению современников, стала не победана поле брани, а внутренние преобразования. Особенно удачно такое
53 См. Y. Naumova, “Russian Medical Service During the Crimean War: New Perspectives,”
Interdisciplinary Studies in the Long Nineteenth Century 20 (2015), pp. 1–12; Lambert, The
Crimean War, pp. 247–250.
54 Оценка этого произведения в научной литературе варьируется: оно оказывается топропагандой крымского мифа (см. Plokhy, “The City of Glory,” p. 376), то решительной деконструкцией военных стереотипов (см. Федотова М. Миф о Севастопольской
обороне. С. 57–73).
55 Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 100 т. Т. 2. М.: Наука, 2002. С. 181.

17

Кирилл Зубков

объяснение согласовалось со смертью Николая I, которая, как справедливо
казалось многим обитателям Российской империи, сулила кардинальные
перемены во внутренней политике. В российской читающей и пишущей
публике еще до реформ сложилось убеждение, что такие преобразования
оправдывают поражение на поле боя. Именно так строятся рассуждения
Погодина в приведенном выше примере: нападение врага на Петербург онсчитал первым этапом в переносе столицы. Прямо связывал поражениев войне и реформы Валуев. Чиновник, который станет одним из крупных
реформаторов, еще в 1855 г. заявлял, что после военной неудачи
необходимы будут значительные преобразования:Неужели результаты нынешней системы признаются удовлетворительными?
Неужели пагубное влияние этой системы досель не доказано ни внешними
неудачами, ни внутренними недостатками, ни всеобщим недоверием к нашим
начальствам, ни проявляющимся ввиду нынешних событий недостатком
стойкости в общем направлении умов, ни признаками безнадежности,сопровождающими повсеместную, смиренную и покорную готовность кпожертвованиям? <…>. Государственные люди нашего века, в глазах народа,распределены на разряды, подобно казенным памятникам, измерены
табелью о рангах, расценены ценою отличий, помещаемых в памятных
книжках. Верноподданная Россия заботливо отличает их от воли царской инадеется не на них, а на Бога и на своего государя56.

Приносящий себя в жертву во имя обновления России народ в такой
логике вызывал, конечно, прежде всего христианские ассоциации. Такое
осмысление войны прекрасно соотносилось с религиозными понятиями,которые сопровождали ее с самого начала. Как известно, формальным
поводом к началу военных действий послужило стремление Николая
I защищать права православных обитателей Османской империи. Вдальнейшем российские литераторы и журналисты постоянно обращали
внимание на связь военных действий и христианства. Так, бомбардировке
союзного флота подвергся Соловецкий монастырь, который в целом непострадал — это событие легко было истолковать как чудо. Особенно
активные обстрелы Севастополя, более того, пришлись на Пасху иСтрастную неделю, так что погибших под снарядами военных стало
можно описать как святых, принимающих мученическую смерть в

56 Валуев. Дума русского. С. 358.

18Поражение как победа

подражание Христу57. В то же время ассоциации с Христом вызывал и самимператор, волей которого обновлялась Россия58.
Литераторы приняли особенно активное участие в создании новой
трактовки войны. Для них это была возможность поучаствовать в идеологическом строительстве новой эпохи — задача, до которой приНиколае I писателей обычно старались не допускать. Особенно ярконовая трактовка войны выразилась в поэтических текстах. Самые разные авторы, включая не испытывавших особенного восторга перед
государством, участвовали в создании своеобразного поэтического языка,пригодного для осмысления недавних исторических событий. Тема смертии воскресения, в частности, задается в стихотворении Некрасова «Внимая
ужасам войны…», которое датируется 1855 г., то есть написано во время
военных действий. Некрасов пишет о скорбящих матерях, неспособных
забыть «своих детей, / Погибших на кровавой ниве» 59. Используя архаический образ битвы как жатвы, Некрасов, видимо, актуализируети мотив возрождения зерна, павшего в землю, который встречается,в частности, в Евангелиях60. Еще более ясно образ русского народа какХриста сформулирован в поэме Некрасова «Тишина», посвященной окончанию войны, где речь идет буквально о терновом венце:Народ-герой! в борьбе суровойТы не шатнулся до конца,Светлее твой венец терновый
Победоносного венца!61

57 См. Федотова. Миф о Севастопольской обороне. С. 129–142. В контексте религиозного
отношения к территории Крыма см. M. Kozelsky, Christianizing Crimea: Shaping SacredSpace in the Russian Empire and beyond (DeKalb, Illinois, Northern Illinois University Press,
2010).
58 Об уподоблении Александра II Христу на лубочных картинках см. Уортман Р. С.
Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т. II: От Александра II доотречения Николая II. М.: ОГИ, 2004. С. 109–112. О постоянных ассоциациях между
императором и Христом в русской поэзии конца 1850-х гг. см. Зубков К. Ю. «Солнце
правды»: Метафорика поэмы Н. А. Некрасова «Тишина» и литературный контекст //Petra philologica: профессору Петру Евгеньевичу Бухаркину ко дню шестидесятилетия
(Литературная культура России XVIII века. Выпуск 6). СПб.: Нестор-История, 2015. С.
261–272.
59 Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: В 15 т. Т. 2. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1981. С. 14.
60 О битве-жатве см., напр., Панченко А. М., Смирнов И. П. Метафорические архетипыв русской средневековой словесности и в поэзии начала ХХ века // Труды Отдела
древнерусской литературы. Т. XXVI. Древнерусская литература и русская культураXVIII–XX вв. М.: Наука, 1971. С. 46.
61 Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: В 15 т. Т. 4. Л.: Наука.
Ленинградское отделение, 1982. С. 54.

19Кирилл Зубков

Таким образом, поражение в войне оказывалось для современников
тесно связано с последующими реформами, прежде всего с отменой
крепостного права. Российская армия ассоциировалась с русским народом, который, как явствует из внутренней логики нарратива о войне,принес себя в жертву во имя очищения страны от пороков. Такая трактовка удачно накладывалась на распространенное среди образованных
обитателей Российской империи представление о крепостном праве как отребующем искупления грехе62. Соответственно участие в кровопролитной
войне оказалось своего рода искуплением. Более того, этот нарратив
неожиданным образом во многом соответствовал представлениям самих
крестьян, которые пытались добровольно участвовать в ополчении,надеясь, что это освободит их от крепостной зависимости или, по крайней
мере, от самой ненавистной ее части — рекрутчины63.
Благодаря ассоциациям с недавней войной сами реформы зачастую описывались современниками как своего рода боевые действия, направленные против внутреннего врага — крепостников,коррумпированных чиновников и проч. Особенно часто об этом писал
Владимир Бенедиктов — некогда известный поэт-романтик, ненадолго
вернувшийся к литературной деятельности. В стихотворении «Стансы»(1856) он, например, утверждал, что царь «Призывает нас к борьбе / Созлом, с домашними врагами» 64. Политический эмигрант Александр
Герцен вовсе не разделял представлений Бенедиктова о значении императора, однако в следующем году описывал его положение практически
теми же словами, разве что подчеркивал различие между внешним врагоми внутренними приверженцами традиций предыдущего царствования:«Искренно, от души жалеем мы Александра II, его положение действительно трагическое, не рассеять ему туман, скрываюший от негострашное состояние России, он устанет от борьбы, оттого что борьба всего
труднее в безгласную ночь, да еще не с врагами, а с толпой клевретов имошенников»65. Литераторы, стремившиеся разоблачить таких «врагов»и поспособствовать реформам, создали целое направление в русской

62 См. I. Paperno, “The Liberation of Serfs as a Cultural Symbol,” Russian Review 50:4 (1991),
pp. 417‒436.
63 См. D. Moon, Russian Peasants and Tzarist Legislation of the Eve of Reform: Interaction between
Peasants and Officialdom, 1825–1855 (New York: Macmillan Press, 1992), pp. 113–164.
64 Бенедиктов В. Г. Стихотворения / вступ. ст. Ф. Я. Приймы; сост., подгот. текстов и публ.
Б. В. Мельгунова. Л.: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1983. С. 374.
65 Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 13. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1958. С.
80–81. Статья «Под спудом».

20Поражение как победа

прозе и поэзии — «обличительную литературу»66. В отличие от настоящей
войны, такие боевые действия могли увенчаться победой над противником:в конце концов, здесь у противника не было ни армии, ни флота.
Разумеется, в нарратив о героическом самопожертвовании русского
народа, совершенном во имя реформ, угроза нападения на Петербургне укладывалась. Во-первых, несмотря на решающее значение дляпринимавших ключевые решения государственных деятелей, английский
флот не нанес больших потерь российским войскам. «Народ» очевидным
образом вообще не играл никакой роли в военных действиях на Балтике.
Во-вторых, перспектива прямого нападения на столицу вызывала
совершенно другую реакцию, чем осада города на периферии империи.
В этом случае российское правительство во главе с императором оказывалось не одним из главных деятелей национального преображения,а всего лишь пассивной жертвой превосходящего противника, так ине придумавшей способов ему противостоять. Наконец, сама связь
между отменой крепостного права и морской бомбардировкой столицы
оказалась довольно сомнительной: неясно, каким образом реформы
помогли бы предотвратить эту угрозу. Российские чиновники и литераторы в большинстве своем предпочли забыть о травматичном ипостыдном опыте, когда вражеский флот непосредственно угрожал
Петербургу, и заменить его мифологизированной историей о победе над«домашними врагами», которой удобно было оправдать неудачную войнуи понесенные в ней потери.

—Исследователи нередко пишут о том, что поражение в Крымской
войне было своего рода конструктивным опытом, способствовавшим
началу реформ 67. Утверждение это, как представляется, верно лишьотчасти. Действительно в краткосрочной перспективе описанный вышеисторический нарратив о войне, начавший складываться еще до еезавершения, оказался, по-видимому, существенным фактором в ходереформ Александра II. Разумеется, невозможно утверждать, будто придругом восприятии недавней войны преобразования во внутренней
66 См. Покусаев Е. И. «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина и обличительная
беллетристика 50-х годов в оценке Чернышевского и Добролюбова // Ученые записки
Саратовского государственного пединститута. Вып. V. Саратов, 1940. С. 32–54;
Усакина Т. И. Статья Герцена «Very dangerous!!!» и полемика вокруг «обличительной
литературы» в журналистике 1857–1859 гг. // Усакина Т. И. История, философия, литература (Середина XIX века). Саратов: Приволжское книжное издательство, 1968. С.
250–290.
67 См., напр., M. Bassin, Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in
the Russian Far East, 1840–1865 (Cambridge: Cambridge University Press, 1999), p. 131.

21

Кирилл Зубков

политике бы не состоялись. Как отметил Дэниел Филд, убеждение,что именно поражение в войне послужило одной из основных причин
отмены крепостного права, не подтверждается ни одним известным
высказыванием императора или его окружения: объясняя причины
крестьянской реформы, никто из них даже не пытался сослаться навоенные неудачи68. В то же время несомненно, что воспринятое таким
образом поражение для многих реформаторов оказалось существенным
фактором, который легитимировал их усилия по перестройке
сложившегося порядка и прямо использовался в аргументации,направленной за реформы. Так, Юрий Самарин, известный славянофили влиятельный деятель крестьянской реформы, в своей записке «Окрепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе» (1856)писал именно о том, что поражение в войне с внешним врагом открывает
возможность для более важной победы над врагом внутренним и дляпреображения страны:Мы сдались не перед внешними силами западного союза, а перед
нашим внутренним бессилием. <…> Не в Вене, не в Париже и не вЛондоне, а только внутри России завоюем мы снова принадлежащеенам место в сонме европейских держав <…> Эта истина под тяжкими
ударами судьбы постепенно проникает в общественное сознание, иоттого в минуты, подобные настоящей, охотнее, чем в спокойное время,выслушивается горькая правда <…> и, казалось бы, в той же мере должна
возрастать решимость на всякую жертву для коренного исцеления 69.

В то же время нарратив о войне, превращавший реальное поражениев символическую победу, был чреват своеобразным реваншизмом: разв некотором смысле война с Англией, Францией и Турцией окончилась
победой, значит, Российская империя может успешно бросить вызов
практически любому противнику и так или иначе достичь успеха.
Сразу после войны об этом писал, например, поэт Михаил Розенгейм,прославившийся как раз стихотворными разоблачениями
коррумпированных чиновников. В стихотворении «На развалинах
Севастополя» он утверждал, что Российской империи противостояла всяЕвропа, которая в итоге проиграла, как во времена Наполеона:68 См. D. Field, The End of Serfdom: Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855–1861 (Cambridge,
Mass.: Harvard University Press, 1976), pp. 51–101.
69 Самарин Ю. Ф. Сочинения / изд. Д. Самарина. М.: тип. А. И. Мамонтова и К°,
1878. С. 17–19. Под «местом в ряду европейских держав» имеется в виду, видимо,статус империи, осуществляющей самостоятельную колониальную политику (см.
подробнее о претензиях на этот статус после Крымской войны: Bassin, Imperial Visions,pp. 127–135).

22

Поражение как победа
О, верно, — на память пришла им тогда —Невольно — Москва роковая!
И с ужасом вспомнил ликующий враг,Спеша удалиться в смущенье;Что часто в России и в самых стенах
Таится для недругов мщенье70.

Историческая память о Крымской войне, как мы стремились показать, противоречила личному опыту и участников боевых действий, идаже столичных литераторов, наблюдавших за английскими кораблями.
Опыт столкновения с европейскими державами оказался дляобразованных русскоязычных обитателей империи намного важнее,чем (очередная) война с Османской империей, — неудивительно, чтоо вполне успешной кампании против турок на Кавказе не осталось ниизвестных литературных произведений, ни знаменитых стихотворений.
Здесь трудно удержаться от параллелей между российскими и турецким
обществами — для последнего столкновение с англичанами и французами
оказалось намного более значимо, чем бои с россиянами71.
Неудивительно, что и дальше эта память оказалась подвержена
самым разным манипуляциям. Описание осады и сдачи Севастополякак триумфа над «домашними врагами» вызывало едкую иронию
Льва Толстого, в неоконченном романе «Декабристы» описывавшего
время, «когда победоносное русское войско возвращалось из сданного
неприятелю Севастополя, когда вся Россия торжествовала уничтожение
черноморского флота и белокаменная Москва встречала и поздравляла сэтим счастливым событием остатки экипажей этого флота, подносила имдобрую русскую чарку водки и, по доброму русскому обычаю, хлеб-соль икланялась в ноги»72. Однако и сам Толстой отдаст дань схожему пониманию
жертвенности в «Войне и мире» (замысел этого произведения, какизвестно, связан именно с работой над «Декабристами»), где Бородинская
битва изображена как духовная победа и материальное поражение
русского войска 73. Связь такого изображения прошлого с нарративомо Крымской войне проницательно отметил Виктор Шкловский,писавший, что герои «Войны и мира» — это «люди Крымской кампании,берущие реванш в истории»74.
70 Розенгейм М. П. Стихотворения. СПб.: тип. Артиллерийского департамента Военного
министерства, 1858. С. 94.
71 См. C. Badem, The Ottoman Crimean War (1853–1856) (Leiden: Brill, 2010), pp. 329–402.
72 Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 100 т. Т. 4. М.: Наука, 2001. С. 180.
73 Было бы, конечно, преувеличением утверждать, что такое изображение Бородинской
битвы объясняется только влиянием опыта Крымской войны, однако определенные
параллели трудно не заметить.
74 Шкловский В. Б. Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир». М.:Федерация, <1928>. С. 15.

23

Кирилл ЗубковКак свидетельствуют открывающие нашу работу цитаты из современных российских школьных учебников, мифологизированный нарративо Крымской войне не стал достоянием прошлого и продолжает активно
инструментализироваться в рамках современной «политики памяти».
Разумеется, это не значит, что он был актуален всегда, — однако в XXвеке он становился все более актуален, найдя отражение, в частности, визвестном двухтомнике советского историка Евгения Тарле «Крымская
война (1941–1944). Представление о российских военных как о жертвах
вполне описывается характеристикой исследователя исторической памятив России: «…виктимизация истории — дело неоднозначное. <…> она легко
может быть востребована манипулятивной исторической политикой ипревращена в инструмент политической мобилизации» 75. Более того,некоторые авторы используют его для доказательства не потребностив радикальных реформах, а исторической роли России как жертвы
происков «Запада». Подобный подход не ограничивается школьными
учебниками. Исследовательница, работу которой мы цитировали выше,пишет, например, о Крымской войне как о символической победе
России в религиозной войне с Европой: «Крымская война вызывает
разноречивые оценки как кампания, в которой, по мнению одних, Россия
потерпела поражение, а по глубокому убеждению других, явила победу
несокрушимого русского духа. <…> Именно духовная брань католического
мира с православной Россией лежит в основе войн и военных конфликтов
Новейшего времени и находится в одной цепи с конфессиональными
столкновениями за святыни Ближнего Востока» 76. Этот похожий напародию пример (особенно сильное впечатление производит идея, чтоОсманская и Британская империи представляли католичество) яснодемонстрирует опасность, которую представляют исторические мифы —даже те из них, которые создавались с вполне благородной целью,скажем, способствовать отмене крепостного права. Память о военном
поражении благодаря ним может превратиться в убеждение, будто новая
война неизбежна и должна увенчаться победой, если не реальной, тосимволической.

75 Копосов Н. Е. Память строгого режима: История и политика в России. М.: Новое
литературное обозрение, 2011. С. 260.
76 Щербакова. Севастопольские рассказы Л. Н. Толстого. С. 164–165. Можно было быпривести немало подобных высказываний, однако в силу многих причин мы нехотели бы это делать.

24