NIHU Program
Islamic Area Studies

History and Culture of Central Asia

Supervised byMorita Yoshikazu, Bahrom Abdukhalimov and Komatsu Hisao
Edited by
Bakhtiyar Babadjanov and Kawahara Yayoi

TIAS: Department of Islamic Area Studies
Center for Evolving Humanities
Graduate School of Humanities and Sociology
The University of TokyoTOKYO 2012Программа NIHU
Исламские региональные исследования

История и культура Центральной АзииОтветственные редакторы:МОРИТА Йошикадзу, Бахром АБДУХАЛИМОВ и КОМАТЦУ Хисао
Подготовка к изданию:Бахтияр БАБАДЖАНОВ и КАВАХАРА Яеи

TIAS: Департамент исламских региональных исследований
Центр развития Гуманитарных наукВысшая школа гуманитарных наук и социологии
Токийский государственный университет

ТОКИО 2012

Published by

NIHU Program Islamic Area Studies
TIAS: Department of Islamic Area Studies,
Center for Evolving Humanities,
Graduate School of Humanities and Sociology,
The University of Tokyo
7-3-1 Hongo, Bunkyo-ku, Tokyo, 113-0033 JAPANCopyright © 2012 Department of Islamic Area Studies, Center for Evolving Humanities,
Graduate School of Humanities and Sociology, The University of Tokyo

Supervised by Morita Yoshikazu, Bahrom Abdukhalimov and Komatsu Hisao
Edited by Bakhtiyar Babadjanov and Kawahara Yayoi
History and Culture of Central Asia
ISBN 978-4-904039-44-1

Printed by
TOKYO PRESS Co., LTD.
Shinjuku, Tokyo, Japan

CONTENTS
Preface
Part IState and Law in Central Asia
from the 9th to The Early 20th CenturiesГайбулла БАБАЯРОВ и Андрей КУБАТИН
Заметки к происхождению некоторых титулов
Караханидского каганата и их параллели в титулатуре
Западно-Тюркского каганата ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

3Афтандил ЭPKИНOBКультурный перфекционизм в хивинской придворной
среде при Мухаммад Рахим-хане II как способ
противостояния режиму русского протектората ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

35

Part II
Problems of Source Study:
Methodological Issues, Diplomatics, and Manuscripts
HORIKAWA Toru
Islamic Court Documents as Historical Sources in Central Asia∙∙∙∙∙

73Гoлиб КУPБAHOB
Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.
(источниковедческое исследование) ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

85

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV
Some Preliminary Information on an Ongoing Cataloguing
Project at the Beruni Institute of Oriental Studies, Tashkent ∙∙∙∙∙∙ 117

Санджар ГУЛOMOBО некоторых подлинных документах из коллекции
рукописных произведений фонда ИВ АН РУз ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙ 135Салимахон ФАЙЗИЕВА (ЭШOHOBA)О значение литературного жанра
та’рих (хронограммы) в изучении истории Коканда ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙ 171
Part III
Society and Culture in Historical Perspective:
Social Life and Ideas in ReformismАширбек МУMИHOB
Сборники фетв в богословско-правовой традиции
Центральной Азии: Краткий обзор и перспективы изучения ∙∙∙ 193
Халим ТУPAEBТрадиция посещений культовых мест в Бухаре:Социальная и религиозная оценка ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙ 213
YAJIMA Yoichi
The Spread of the Kubrawīya ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙ 229
KAWAHARA Yayoi
On Private Archives Related to the Development of theNaqshbandīya-Mujaddidīya in the Ferghana Valley ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙ 241
Devin DEWEESE‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia:
Suggestions for Rethinking the Sources and Social Structuresof Sufi History in the 18th and 19th Centuries ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙ 259
Contributors ∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙ 281

vii

ADDRESS ON THE CELEBRATION OF UZBEK-JAPANSCIENTIFIC COOPERATION

It is my great pleasure to have contributed to the international
conference, “Uzbek-Japanese Scientific Cooperation: History andCulture of Central Asia” held in Tashkent in September 2009, andto the publication of its fruitful results. Organized by the leadershipof Dr. Bahram Abduhalimov, the Director of the al-Biruni Instituteof Oriental Studies, Academy of Sciences, Republic of Uzbekistan(hereafter: IV AN RUz), and Professor Hisao Komatsu, the Directorof the NIHU Program of the Islamic Area Studies Center at the
University of Tokyo, this conference was attended by honorable guests
such as the Academician, Professor Shavkat Salihov, as well as anumber of colleagues from various countries around the world.
Our university, Kyoto University of Foreign Studies, initiatedacademic cooperation with IV AN RUz in 1992 just after the
independence of the Republic of Uzbekistan. In that year Professor
Toru Horikawa of our university, who had been invited by the Institute,fortunately discovered a collection of 1,700 historical qadi documents
preserved by a citizen in the Khorazm region. Receiving a report from
Professor Horikawa about this precious discovery, I immediately
instructed him to purchase the documents and to donate them to IV
AN RUz.
As a result of a collaborative investigation of these documents

viii

Address on the Celebration of Uzbek-Japan Scientific Cooperation

started under the initiative of the late Dr. A. Urunbaev, the Director of
IV AN RUz at the time, and Professor Horikawa, in 1997 an official
contract for collaborative research and publication of a catalogue ofthe collection was entered into by the late Dr. M. M. Khayrullaev, theDirector of IV AN RUz at the time, and I. The publication was realized
in 2001 under the title of Каталог Хивинских казийских документов
XIX - начала XX вв, edited by A. Urunbaev, T. Horikawa, T. Fayziev, G.
Djuraeva, and K. Isogai.
I am certain that this publication enhanced our cooperationthat continues to develop to this day. In fact our International
Research Institute for Studies in Language and Peace has conductedcollaborative research on historical documents with a number of
institutions in Uzbekistan.
I would like to note that the collaborative work between Uzbekistan
and Japan have brought about fruitful research results in studies
on Central Asian history and culture during the last two decades.
Believing that this publication will become a milestone in the historyof our future collaboration, I sincerely celebrate this wonderful
initiative.
November 28, 2011
Professor Dr. MORITA Yoshikazu
Chairman of the Board and Chancellor
Kyoto University of Foreign StudiesВступительное слово

ixВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Регион Центральной Азии имеет древнюю и богатую историю.
Территория современного Узбекистана издревле служила местом
пересечения многих цивилизаций и являлась своеобразным
мостом, который через Великий Шелковый путь связывала Востоки Запад. Благодаря таким традиционным коммуникациям народы
Центральной Азии познакомились с достижениями культуры
Запада и Востока, а народы Запада открыли для себя высокий
уровень развития региона Центральной Азии.
Основным хранителем уникального наследия Узбекистана
являются археологические и письменные памятники. Дляисторика это гигантский архив древней и средневековой историии культуры. Изучение этих памятников позволяет понять
глубинные корни истории узбекского народа, вклад нашей
республики в сокровищницу мировой культуры.
Несмотря на многочисленные публикации по истории и культуре
региона, данный вопрос все еще остается малоизученным. Однойиз причин этого является недостаточное введение в научный обороттех многочисленных исторических первоисточников, которые
оставались неизученными до наших дней в силу некоторых
объективных и субъективных причин.
Обретение Узбекистаном независимости открыло новые
возможности для культурного и духовно-просветительского

xВступительное слово

совершенствования узбекского народа, его развития наравнес другими народами мирового сообщества, вступления вмеждународную информационную систему. Это, в своюочередь, создало предпосылки для эффективного социальноэкономического и научного развития и позволило использовать
объективные подходы в исследованиях нашей истории на основе
вышеупомянутых первоисточников. Эффективное научное
сотрудничество Института востоковедения им. ал-Бируни
Академии наук Республики Узбекистан (ИВ АН РУз) с японскимии другими зарубежными партнерами также нужно рассматриватькак ре зульт ат политики Узбекист ана, направленной наподдержание научных исследований, возрождение исторической
правды и воспитание подрастающего поколения на основе нашего
исторического наследия.
Мне до ставляет огромное удовольствие отметить, чтосотрудничество ИВ АН РУз с японскими учеными из года в годприносит все новые результаты. Началом этого плодотворного
сотрудничества послужило подписание в 1997 г. с Киотским
Университетом по изучению зарубежных стран соглашения осотрудничестве по изданию «Каталога хивинских казийских
документов». До этого в 1992 г. японская делегация во главе с
проф. Киотского университета Тору Хорикава подарила ИВ АН
РУз. важную коллекцию исторических документов из Хивы,приобретенную им во время научной командировки в Ташкент.
В результате кропотливой работы ученых двух стран в 2001
г. был опубликован упомянутый «Каталог хивинских казийских
документов», который вобрал в себя описания 1713 документов.
Данное издание являлось большим научным достижением,с п о с о б с т в о в а в ш и м д а л ь н е й ш е м у р а з в и т и ю н ау ч н о госотрудничества не только между Киотским университетом и ИВАН РУз, но и другими университетами Японии. Подтверждением
тому является высокий уровень продолжающегося научного
сотрудничества между учеными двух стран в различных областях

Вступительное слово

xiисследований. В частности, стало хорошей традицией участие
сотрудников ИВ АН РУз с научными докладами на конференцияхи с е м и н а р а х , о р г а н и зу е м ы х К и о т с к и м и То к и й с к и м иуниверситетами. Ученые названных учреждений также издают
совместные книги, статьи в научных журналах и бюллетенях
Японии. Кроме того, японские ученые читают научные докладына научных форумах ИВ АН РУз, издают свои статьи в научном
журнале Института.
Вот уже несколько лет, как молодые ученые университетов
Киото и Токио проходят стажировки в ИВ АН РУз, где онипродолжают свои исследования, используя первоисточники,находящиеся в рукописном фонде института. Параллельнона наших научных семинарах они знакомят специалистов срезультатами своих исследований.
Важным эт апом двустороннего сот рудниче ства ст аламеждународная научная конференция на тему: «Узбекскояпонско е научно е сот рудниче ство: История и культура
Центральной Азии (источники и методологические вопросы)»,проведенная 3-4 сентября 2009 г. в Ташкенте ИВ АН РУз.
совместно с Киотским и Токийским университетами. Отрадно,что на этой конференции кроме узбекских и японских ученых
приняли участие исследователи из других стран. Результатом
этой конференции стала настоящая книга, включившая в себяматериалы этого научного форума.
Наибольшее число статей настоящего сборника посвящено
различным аспектам истории суфизма в Центральной Азии.
Они касаются истории распространения или особенностей
функционирования таких суфийских групп как Кубравийаи Муджаддидийа (статьи Йо. Язима, Я. Кавахара). Статья
известного исследователя суфизма в ЦА проф. Девина ДеУиза
впервые ставит вопрос теоретического характера, касающийся
корректной оценки организационных структур суфийских групп,к которым многие исследователи необоснованно прилагают

xiiВступительное слово

названия вроде «орден».
Интере сны статьи, по священные изучению, анализу иинтерпретации документов (статьи проф. Тору Хорикава, С.
Гуломова, Г. Курбонова). В них мы тоже видим интересные
подходы, правовые и социальные интерпретации многочисленных
документов. С дипломатикой (то есть изучением документов)связана статья по сфрагистике (печати на документах), написанная
Г. Курбановым.
Научные результаты нескольких лет работы по каталогизации
богатого фонда рукописей и документов ИВ АН РУз стали
предметом публикации Дж. Дагели и С. Гуломова. В ней, наряду сдостижениями, указаны некоторые проблемы и перспективы.
Более древние аспекты истории нашей страны и региона
освещены в статье Г. Бабаярова и А. Кубатина (анализ этимологии
титулов правителей некоторых тюркских династий). Немало
интересного найдут для себя исследователи в статьях А. Эркинова
(особенности культурной среды культурного перфекционизмапри дворе хивинского хана Мухаммад-Рахима ас-Сани), С.
Эшоновой (обзор принципов составления хронограмм – особого
жанра исторической хроники Коканда), Х. Тураева (обзор исистематизация материалов по эволюции обрядов посещения
могил [зийарат] в Бухаре).
Уверен, что публикация данной книги, со стоящей изматериалов упомянутой конференции, значительно обогатит
источниковедческую и методологическую базу в изучении
истории народов Центральной Азии и даст новый импульс новым
исследованиям в этой области.
От имени коллектива ИВ АН РУз выражаю свою признательностьи сердечную благодарность всем тем, кто оказал содействие виздании настоящей книги.
Директор ИВ АН РУзБахром А. АБДУХАЛИМОВPreface

xiii

PREFACEThe present volume contains the proceedings of the international
conference, Uzbek-Japanese Scientific Cooperation: History and Cultureof Central Asia (Sources and Methodological Issues) organized by IV
AN RUz, Kyoto University of Foreign Studies and the NIHU Program
Islamic Area Studies Center at the University of Tokyo (TIAS), andsupported by the Mitsubishi Foundation. The conference was held in
Tashkent on September 3-4, 2009 (at Poytaht Hotel), in the presence ofhonorable guests, Prof. Shavkat Salihov, the president of the Academyof Sciences of the Republic of Uzbekistan, and Prof. Morita Yoshikazu,
Chancellor and Chair of the Board of Directors of the Kyoto Universityof Foreign Studies, and with 22 panelists (other than Uzbekistan andJapan: France, Germany, Kazakhstan, and the United States) and many
participants from all over the world.
Our conference consisted of three sessions under separate subjects
as seen in the following program.
Session I
State and Law in Central Asia from the 9th to the Early 20th
Centuries = Государство и право в Центральной Азии IX–
началo XX вв.
Шамсиддин КАМАЛИДДИН (Ташкентский государственный

xiv

Prefaceинститут востоковедения)“Символика тюркских правителей Средней Азии IX–начала
XIII в.”Гайбулла БАБАЯРОВ, Андрей КУБАТИН (Институт востоковеденияАН РУз)“Параллели в титулатуре Западно-Тюркского и Караханидского
каганатов (на основе нумизматического материала)”Азат СAРСЕНБАЕВ (Ташкентский исламский университет)“Роль правовых текстов в процессе развития законодательства вМавeраннахре IX-XIV вв.”Ron SELA (Indiana University)“The ‘Timur-nama’ Manuscripts at the al-Biruni Institute of Oriental
Studies”
KIMURA Satoru (Japan Society for the Promotion of Science)“Reinterpreting the Tuḥfat al-Khānī: How Does It Legitimize a
Non-Chingizid’s Khanate?”Бахтияр БАБАДЖАНОВ (Институт востоковедения АН РУз)“Прошлое Коканд глазами местных историков Туркестана
начала ХХ века (реинтерпретации и критические оценки)”Афтандил ЭРКИНОВ (Ташкентский государственный институт
востоковедения)“Перфекционизм в хивинской придворной культурной средепри Мухаммад Рахим-хане II как способ противостояния
протекторату (1873-1910)”
Session II
Problems of Source Study: Methodological Issues, Diplomatics,
and Manuscripts = Проблемы источниковедения: вопросы
методологии, дипломатика, рукописи
HORIKAWA Toru (Kyoto University of Foreign Studies),Камилджан ХУДАЙБЕРГАНОВ (Государственный историкоархитектурный музей-заповедник «Ичан-кала»)Preface

xv“The Significance of Islamic Court Documents as Historical Sourcesof Social Information in Central Asia + Роль эпиграфических
надписей на архитектурных памятниках г. Хивы в изучении
истории Хивинского ханства”ИСОГАЙ Кенъичи (Киотский университет по изучени юзарубежных стран)“О ривайатах из Самарканда начала XX в.: Функция ривайата всудебном разбирательстве”Галиб КУРБАНОВ (Бухарский государственный архитектурнохудожественный музей-заповедник)“Печати Бухарского ханства в коллекциях музеев”
Jeanine Elif DAĞYELI (Martin Luther University of Halle-Wittenberg& Gerda-Henkel Foundation)“The Digitalization Project of the al-Biruni Institute: Proceedings
and Prospects”
Wolfgang HOLZWARTH (Oriental Institute, Martin Luther Universityof Halle-Wittenberg)“Some Inshā’ Collections from Nineteenth Century Bukhara: Possible
Interconnections and Use as Sources of Administrative History”Санджар ГУЛАМОВ (Институт востоковедения АН РУз)“О некоторых архивных документах, числящихся в составе
коллекции рукописных произведений фонда Института
востоковедения имени Бируни”Салимахан ИШАНОВА (Институт востоковедения АН РУз)“О значимости литературного жанра та’рих (хронограммы) визучении истории Коканда”
Session III
Society and Culture in Historical Perspective: Social Life andIdeas of Reformism = Общество и культура в исторической
перспективе: общественная жизнь, идеи реформизма
Диларам АЛИМОВА (Институт истории АН РУз)xvi

Preface“Реформаторская концепция туркестанских джадидов и идеямладотурецкого движения: сравнительный анализ”Аширбек МУМИНОВ (Институт востоковедения имени Р. Б.
Сулейменова МОН РК)“Значение фетв в изучении региональной формы бытования
ислама”Халим ТУРАЕВ (Бухарский государственный университет)“Посещение культовых мест в Бухаре”
YAJIMA Yoichi (Kyoto University of Foreign Studies)“The Spread of the Kubrawiyya”
KAWAHARA Yayoi (Islamic Area Studies Center at the University of Tokyo)“The Development of the Naqshbandiya-Mujaddidiya in the
Khanate of Khoqand”
Devin DEWEESE (Indiana University)“‘Dis-ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia: Suggestions
for Rethinking the Sources and Social Structures of Sufi History in
the 18th and 19th Centuries”
Stéphane A. DUDOIGNON (National Centre for Scientific Research,
Paris & University of Amsterdam)“For a History of Sufism in Soviet Central Asia: The Resources (andLimitations) of Oral Sources, through the Case of Tajikistan”
Although some of the papers submitted to the conference are notincluded in this volume due to various reasons, I believe that thisvolume shows the significance of our conference as well as thediversity of recent research trends. For example Jeanine Elif Dağyeli
and Sanjar Ghulomov’s joint paper “Some preliminary information
on an ongoing cataloguing project at the Biruni Institute of Oriental
Studies, Tashkent” encourages our future studies based on a large
number of manuscript sources located in IV AN RUz.
In the prospectus of our conference, as the chair of the Organizing
Committee I wrote as follows:Preface

xvii

As well known, since the late 1980s studies in the history ofCentral Asia have made a great progress not only Central Asian
republics but also in other countries in the world. New research
trends and increasing diversity in research topics are presented insuch epistemological works as Stéphane A. Dudoignon & Komatsu
Hisao eds., Research Trends in Modern Central Eurasian Studies(18 th-20 th Centuries): A Selective and Critical Bibliography ofWorks Published between 1985 and 2000 (2 vols., Tokyo: The Toyo
Bunko, 2003-2006) and Central Eurasian Reader prepared by
Stéphane A. Dudoignon (Klaus Schwarz Verlag, 2008). When we
look at this remarkable progress from the view point of Japanese
historiography, we notice that two factors played great role during
the last two decades. First is the academic cooperation between
Uzbek academic institutions, among others IV AN RUz, andJapanese universities. In fact a number of joint projects have beenrealized and a lot of Japanese doctorate students have enjoyedresearch opportunities in Uzbekistan, and they constitute the main
body of Central Asian studies in Japan. Second is Franco-Japanesecooperation that has developed intensively based on affirmative
efforts among rather younger scholars and has brought about fertile
products and invaluable networks. This is the reason why wedecided to hold an international conference dedicated to the history
and culture of Central Asia, retrospecting our achievements during
the last two decades and expecting further development in our
research field.
I am sure that our wishes are going to be realized in multiple
aspects. As shown in this prospectus, Uzbek-Japanese scientificcooperation has enhanced our academic network and brought about anumber of invaluable products. For example I would like to introduce
the latest publication list of TIAS, among others TIAS Central
Eurasian Research Series.

xviii

PrefaceБ. М. Бaбaджaнов, Журнал <Haqīqat> кaк зеркaло религиозного
аспекта в идеологии джадидов, TIAS Central Eurasian Research
Series, No.1, Tokyo, 2007, 66+40 pp.
Aftandil S. Erkinov, The Andijan Uprising of 1898 and its Leader
Dukchi-ishan Described by Contemporary Poets, TIAS Central
Eurasian Research Series, No.3, Tokyo, 2009. 118 pp.
Sadr al-Dīn ‘Aynī, Bukhārā Inqilābīning Ta’rīkhī, Nashrga
tayyarlavchilar: Shimada Shizuo va Sharifa Tosheva, TIAS Central
Eurasian Research Series, No.4, Tokyo, 2010, 86+299 pp.
Б. М. Бaбaджaнов, Кокандское ханство: власть, политика, религия,Токио-Ташкент, 2010, 744c.
Зайнабидин Абдирашидов, Анотированая библиография
туркестанских материалов в газете <Таржуман>, TIAS Central
Eurasian Research Series, No.5, Tokyo, 2011, 233 pp.
During the second term of the Islamic Area Studies Program I hope
new titles will be added to this list.
Among the participants in our conference I missed Prof. Asom
Urunbaev (1929-2009) who spared no pains for the development of
Uzbek-Japanese cooperation in Oriental studies since 1991. Once again
I would like to express my regret over the death of this great scholar.
Finally I would like to express my deep gratitude to all thecolleagues who worked for our conference, including those who could
not participate in our conference because of unexpected reasons. I
wish to express a particular gratitude to Dr. Bayram Balci, the Directorof IFEAC, who supported our project from the initial plan. Our thanks,
however, would not be complete without mentioning great effortsof our conference secretary KIMURA Satoru as well as the editors,
KAWAHARA Yayoi and Bakhtiyar BABADJANOV.
December 2011
KOMATSU Hisao
Director of Islamic Area Studies Centerat the University of Tokyo (TIAS)

Part IState and Law in Central Asia
from the 9th to the Early 20th Centuries***Государство и право в Центральной АзииIX – начало XX вв.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

3ЗАМЕТКИ К ПРОИСХОЖДЕНИЮ НЕКОТОРЫХ ТИТУЛОВ
КАРАХАНИДСКОГО КАГАНАТА И ИХ ПАРАЛЛЕЛИВ ТИТУЛАТУРЕ ЗАПАДНО-ТЮРКСКОГО КАГАНАТА
Гайбулла БАБАЯРОВ
ИАндрей КУБАТИНВ эпоху Тюркского каганата (VI-VIII вв.) и до конца следующегоза ним тысячелетия в системе титулов десятков тюркских инетюркских государственных объединений степных районов
Евразии наблюдается наличие некоторых общих эталонов. Такое
положение было характерно не только для государственных
объединений с ведущим положением в верованиях и идеологии
древнетюркских традиций, но и для тюркских государств,где поочередно господствующей идеологией были буддизм иманихейство, а позже, ислам. В частности, в Караханидском
каганате, являвшемся тюркским мусульманским государством,продолжала использоваться практически без изменений система
титулов, присущая древним тюркам.1)
1)

Б. Д. Кочнев, Нумизматическая история Караханидского Каганата (991-1209),
ч. I, Источниковедческое иследование. Москва, 2006, с. 28-31.

4Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганатаВ системе титулов и управлении Караханидского каганата
имелись особенности, присущие только этому государству.
В частности, это проявилось в использовании правителями
этнонимов в системе титулов, чем выражалась этно-локальная
принадлежность династии. Например, в Тюркском каганате
– türk qaγan “тюркский каган”), Уйгурском (745-840) – uyγurqaγan (“уйгурский каган”), Тюргешском каганате (699-756) –türgeš xaγan (“тюргешский каган”), государстве Карлукских ябгу(VIII-IX вв.) qarluq xaγan (“карлукский каган”) и т.п. Важно, чтоэтническая принадлежность большинства этих династий нашла
свое отражение в первую очередь в монетном чекане. Несколько
правителей Караханидского государства чеканили свои монетыс титулом türk xaqan.2) Здесь может уместно возникнуть вопрос:не использовалось ли слово türk в составе титулов как эпитет взначении “сильный, крепкий, могущественный?” Однако нампредставляется, что использование uyγur qaγan, türgeš xaγan,
qarluq xaγan в качестве одного из атрибутов титулатуры, скорее
всего использовались именно в качестве этно-политического
титула. Использование türk xaqan как в Тюркском каганате, таки в Караханидском каганате может свидетельствовать о единой
этнической принадлежности правящих династий обоих каганатов.
Подробней на этом мы остановимся ниже.
Одним из важнейших и надежных источников по истории
Караханидского го сударства, включая систему титулов,является нумизматический материал. Караханиды, как и ихпредшественники – Саманиды, в течение свыше ста пятидесятилет чеканили монеты, согласно мусульманской традиции.
В начале ХI в., покончив с властью Саманидов в регионе,Караханиды перенесли свои центры управления из Семиречья вМавераннахр, захватив монетные дворы Саманидов, находящиеся
2)Кочнев, Нумизматическая история, с. 29-31; S. Hunkan, Türk Hakanlığı
(Karahanlılar), 2 baskı (İstanbul, 2007), pp. 76-80.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

5в городах и областях региона как Узген, Ахсикент, Касан,Ходжент, Шаш, Илак (Ташкентский оазис)‚ Исфиджаб (Сайрам),Самарканд и Бухара. С одной стороны, они продолжили старые
традиции монетного чекана. На монетах мы видим айаты Корана,имена Аббасидских халифов и собственно арабские титулы.
Одновременно на них появлялись изображения животных,таких как лев, слон, заяц, рыбы, орел и др., а также тюркские
титулы правителей, присущие их системе управления. Вместес тем, на некоторых монетах начали занимать место имена ититулы правителей, выполненные уйгурским письмом. Это,вкупе с упомянутыми выше изменениями, свидетельствует оестественном продолжении древнетюркских традиций.
На монетах Караханидов наряду с высшим титулом хакан
(каган), нашли отражение и другие древнетюркские титулыкак илиг, тегин и др., которые находились на иерархической
лестнице после кагана. Титул хакан, подобно употреблению
такого же титула в Тюркском каганате, в большинстве случаевна монетах зафиксирован с эпитетами, например, богра-хакан,арслан-хакан, кара-хакан, табгач-хакан, бильге-хан.3) Подобно
этому, эпитеты использовали также и обладатели более «низких»титулов, как например, арслан-тегин, богра-тегин, чагры-тегин,кӱч-тегин, бöри-тегин, билге-тегин. Подобные титулы и эпитеты
ранее использовались в среде политической элиты Тюркского
каганата. Такое сходство в титулатуре между Западно-Тюркскими Караханидскими каганатами заслуживает внимания, особенно
если учесть что у Караханидов ислам стал господствующей
религией. Итак, рассмотрим этот вопрос, уделив при этомосновное внимание монетам Караханидов, являющихся одним изважнейших источников по их истории и титулатуре.
Среди исследователей, которые изучали караханидские монетыи сохранившиеся на них титулы, следует назвать А. Маркова, Х. М.
3)Кочнев, Нумизматическая история, с. 28-31.

6Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

Френа, М. Дорна, М. Федорова, Е. А. Давидович и других. Однако
среди них особое место занимает покойный Борис Д. Кочнев,который всесторонне изучил караханидскую нумизматику и ихмонетную титулатуру; большинство современных исследователей,занимающихся проблемами, связанными с Караханидами, в своих
работах опираются на его выводы. В своем фундаментальном
труде по караханидской нумизматике “Нумизматическая история
Караханидского каганата (991-1209)” все титулы, имеющиесяна монетах Караханидов, Б. Д. Кочнев разделяет на следующиетри группы: тюркские (64,8 %), арабские (31,9 %) и персидскотаджикские (3,3 %). Исследователь особо отмечает, что тюркские
титулы использовались вплоть до прекращения династии, т.е. доначала XIII столетия.4) Согласно Б. Д. Кочневу, такое количество
тюркских титулов не было присуще ни одной домонгольской
династии тюркского происхождения, даже для их современников
Сельджукидов, которые вступили на мировую политическую
арену буквально «из степей». В монетах Сельджукидов XI и
XII вв. тоже фигурируют тюркские имена, но их титулатура
практиче ски не содержит тюркских элементов. Причину
этого, исследователи, в том числе и Б. Д. Кочнев, объясняют
сохранением в государстве Караханидов в течении долгого
времени архаичных институтов древнетюркского времени. Приэтом, как отмечает исследователь, караханидская титулатура
находит множество соответствий в титулатуре, зафиксированной
древнетюркскими руническими текстами. В качестве примераон приводит титулы владетеля Ферганы Хусайна б. Хасана (ум. в
551/1156 г.) Алп Кутлуг Тонга Бильге Тюрк Тогрыл Кара-хакан ипредпоследнего правителя Самарканда Ибрахима б. Хусайна (ум.
в 599/1202-03 г.) Алп Кутлуг Тонга Бильге Арслан-хакан.
П о п о в од у о с т а в ш и хс я д р е в н е т ю р кс к и х т р а д и ц и й вгосударстве Караханидов, отмеченных Б. Д. Кочневым, следует
4)Кочнев, Нумизматическая история, с. 28-31.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

7отметить то, что не только на монетах Сельджукидов, но и намонетах другой тюркской династии, современника и близкого
соседа Караханидов – Газневидов, тюркские титулы тоже необнаруживаются. Поддерживая точку зрения Б. Д. Кочнева в этомвопросе, добавим, что использование (или неиспользование)тюркскими династиями в управлении тюркских титулов былосвязано не только с традициями, но и с условиями их окружения,исходя из которых, кто-то из правиетелей предпочитал арабский
титул султан, а кто-то тюркский каган (хакан). Т.е., широкое
использование Сельджукидами титула каган (хакан) на Среднем
Востоке, где преобладала активно осваиваемая тюрками арабоперсидская культура, было бы не вполне уместным. Подобно
этому в регионе, где лидирующее положение занимала индийскаяперсидская культура, использование Газневидами традиционныхдля местного населения титулов, было уместней с политической
точки зрения. Можно привести более поздний пример, когда
Захираддин Бабур (1486-1530), который в первой половине XVI
в. захватил Кабул и его округу и позже создал в Индии своегосударство, он присвоил себе титул шах, перенял местные
традиции государственности. Таким образом, многие тюркские
правители, создавая свои государства в чужой среде, в выборе
своего титула и традиций управления исходили из условий своего
окружения. Одновременно и Газневиды и Селджукиды, находясьв областях, где среди населения преобладал тюркский элемент, атакже, правя некоторое время в таких областях как Маввераннахр(в том числе и Хорезм), где тюркская культура имела более
прочные позиции, почти не отразили на своих монетах
тюркские титулы. Похоже, что важную роль здесь играли права
генеалогической легитимации, точнее права преемственности навласть. Известно, что Газневиды происходили от раба-гуляма,а их предки не были каганами. Сельджуки являлись потомками
огузских ябгу, стоявших, согласно тюркской иерархии, на более
низкой ступени, по сравнению с имеющими более древнее и8Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

благородное происхождение Караханидами, ведущих своюлегендарную родословную от первого царя тюрок Афрасиаба.
Одновременно, в последние годы постепенно набирает
силу точка зрения, поддерживающая высказанное в своевремя З. В. Тоганом предположение о том, что Караханиды
происходят от правящего рода тюрок Ашина. Поэтому ихназывали Хаканидскими тюрками (Āл-и Хакани). 5) Если этоверно, то можно сказать, что Караханиды вполне осознанно
продолжали древнетюркские традиции и продолжили систему
управления, присущую их предкам. Кроме того, интересна
точка зрения на такую преемственность у самих представителей
тюркских династий, которые о сновали свои го сударствакак в «чуждой среде» (Египет, Средний Во сток, Иран иИндия), так и в таких регионах, где тюркское влияние былопреобладающим (Мавераннахр и Восточный Туркестан). Приэтом только у Караханидов, Мамлюков Египта и Тимуридов, повидимому, чувство этнического самосознания (генетической
преемственности) было достаточно высоким, что видно изтого, какое большое внимание они уделяли тюркской культуре.
Яркий пример этому – частое использование в канцелярии
государств Караханидов и Тимуридов тюркского языка и т.н.
уйгурского письма, несмотря на наличие достаточного количества
бюрократии, знающих арабский и персидский языки.
Караханиды, начавшие чекан своих первых монет в 381/99192 г. в Фергане, чеканили их до 607/1211 г., т.е. в течении 220 лет,серебряные монеты дирхемы и медные фельсы (мн. число фулус).
На них, наряду с такими арабскими титулами как Султан, Малик,Амир ал-Умара и лакабами как ‘Ала’ ад-Даула, Бадр ад-Даула,Низам ад-Даула, Наср ал-Милла, Фахр ал-Милла, Зайн ад-Дин,5)

Hunkan, Türk Hakanlığı, pp. 75-80; С. Г. Кляшторный и Т. И. Султанов,Государства и народы Евразийских степей: Древность и средневековье. СанктПетербург, 2004, с. 117.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

9Шамс ад-Дунйа ва-д-Дин, Шараф ал-Ислам и др., пользовались
такими персидскими титулами как Падишах, Шах, Шаханшах.
Однако абсолютное большинство титулов и эпитетов, т.е. около
40, относятся к тюркской траиции (см.: Прил. I-II).
На монетах Караханидов встречаются 5 основных тюркских
титулов, наряду с верховным титулом хакан (каган) или хан,6)также отмечены такие как илиг, тегин, öгä и бег. Кроме того, намонетах встречаются от пяти до двадцати пяти эпитетов, стоящих
перед титулами. Это: арслан-хакан, богра-хакан, алп-тегин,арслан-тегин, бoгра-тегин, ака-öгä, барс-öгä, кылыч-öгä и др.
Исходя из ограниченных задач нашей работы, остановимся напроисхождении только таких титулов и эпитетов, как бoгра-хакан,кара-хакан, арслан-хакан, тонга-хакан и илиг.
Бoгра/Кара-хакан. Относительно происхождения данного титула,часто встречающегося на караханидских монетах (иногда в форме
бoгра-хан, или иногда в форме богра кара-хакан), имеются много
точек зрения. В действительности, если слово кара и не имеетсяво всех титулах Караханидов, оно, по крайней мере, встречаетсяв составе таких титулов как арслан кара-хакан, тонга кара-хакани тогрул кара-хакан. Говоря об эпитете кара, О. Прицак отмечает,что оно происходит от слова qara, означавшего у древних тюрок
«север» и который в правовом отношении у тюрок обозначал
«величие»; следовательно, по мнению ученого, выражение карахан использовалось в значении “великий глава/хан.”7) Вместе стем, исследователь указывает, что двугорбый верблюд – бoграбыл онгоном племени ягма, а лев – арслан онгоном чигилей. ИхВ письменных источниках и на монетах, относящихся к Караханидам
титулы хакан и хан прилагаются к имени одной личности. Это значит, что вэтот период оба титула были развнозначными и являлись синонимами. Этоявляется главным отличием титулатуры Караханидов от древнетюркского
времени.
7)
R. Genç, Karahanlı Devlet Teşkilatı (Ankara 2002), p. 251.
6)

10Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

происхождение в титулатуре караханидских правителей связанос тем, что оба эти племени были основателями Караханидского
государства.8) Однако, турецкий исследователь Р. Генч, критикуяэту точку зрения О. Прицака пишет, что сегодня это мнениемы должны о смысливать с о сторожно стью, потому чтовыражение арслан хан не было для Караханидов новым титулом,поскольку тот же титул использовался правителем уйгуров.
С другой стороны, использование правителями ягма уже наранних этапах титула богра хан и его широкое употреблениеу Караханидов, несомненно, связано с тем, что упомянутое
племя было основателем Караханидского государства.9) Вместес тем, исследователь пишет, что Караханидские правители
(представители одной семьи) имеют разные титулы, например,сын богра хан (хакан), а отец арслан хан (хакан). О. Прицак
обращает внимание на то, что Махмуд Кашгари, описывая ягма,упоминает их с определением кара ягма. Исследователь пишет:«Не является ли определение (эпитет) кара в титуле Богра Караxан, связанным с этим определением ягма? Так как, определение
кара, встречающееся в титулах Караханидских правителей,обычно оно употребляется с богра или в форме “богра кара.”Он заключает: «по этому поводу мы не может сказать еще чтолибо».10)Другой исследователь Р. Генч, связывая род Караханидов сягма, пишет, что в «Муджмал ат-таварих ва-л кисас» правители
ягма называются богра хан, который на протяжении всейистории не употреблялся ни в одном тюркском государстве
кроме Караханидов.11) При этом он отмечает, что ягма являлось
племенем, связанным с уйгурами, и по этой причине принятие
O. Pritsak, “Karahanlılar,” İslam ansiklopedisi, vol. VI, 1952, p. 253.
Genç, Karahanlı Devlet Teşkilatı, p. 82.
10)Genç, Karahanlı Devlet Teşkilatı, p. 83.
11)Однако, Р. Генч не вносит ясности в вопрос о наличии титула богра-хан ууйгуров.
8)9)Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

11ими титула хан, несомненно, происходит от связей с кланом
правителей уйгуров.12) Исследователь, полагая, что ягма являлись
основателями государства Караханидов, не приводит достаточных
доказательств в пользу связи эпитета арслан с ягма. Однако
эпитеты богра и кара не были связаны только с ягма.
Другой турецкий исследователь О. С. Хункан исследовал
происхождение и применение титула кара хан у Караханидов
тоже подчеркнул применение эпитета “кара” не только у ягма исобрал сведения о его частом употреблении в других тюркских
государственных объединениях. Так он пишет: «Имеются трикосвенных свидетельства, указывающих на то, что титул “кара,”встречающийся в имени тюркского правителя “Кара (Коло) кагана
(552-553)” имеет иранское происхождение или, как минимум,связан с Западными тюрками. Еще в 737 г. правитель Уструшаны,являвшийся одним из остатков Эфталитов в Мавераннахре,употреблял титул «hârâ» и «hara», т.е. “кара”».13)Мы частично присоединяемся к точке зрения О. С. Хункана.
Однако отметим, что большинство приведенных им примеров
образованы не от имени или титула, а от топонимов, а его версияоб иранском происхождении “кара” маловероятна. Вместе стем, заслуживает внимания другая точка зрения О. С. Хункана
относительно титула кара богра. Так, исследователь пишет:«Единственным источником, в котором зафиксировано, чтоправитель ягма назывался “богра хан”ом является «Муджмал
ат-таварих ва-л-кисас». Это произведение анонимного
автора, было завершено в 1126 г. и поэтому в нем приводятся
сведения для более позднего времени Караханидов. Так как,из него становится известным, что в окрестностях Кашгара,где проживали ягма (подобно карлукам и чигилям), правители
Тюркского каганата (Караханиды – авт.) носили титул богра
12)
13)

Genç, Karahanlı Devlet Teşkilatı, p. 76.
Hunkan, Türk Hakanlığı, p. 83, footnote 153.

12Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

хан; либо здесь находились потомки известного впервые подэтим титулом правителя Харуна Богра хана. К тому же, ягмаприбыли в окрестности Кашгара после 840 г. Но за один век предэтим событием в 738-х годах в Фергане правитель Уструшаны иего потомки носили титул “кара богра.” Таким образом, титулы
“кара” и “богра” не связаны с ягма, пришедшими с востокав более позднюю эпоху, а связаны с находившимися в сфере
влияния тюргешей и карлуков Западными тюрками, являвшихся
потомками тюрков и белых гуннов (Эфталитов)».14)Однако эта версия имеет ряд недостатков. В действительности,на сегодня мы не имеем каких-либо сведений о правителе
Ферганы, имевшем подобно е имя; не имеет ся никаких
доказательств о том, что правитель Уструшаны являлся потомком
Эфталитов. Напротив, сейчас более основательна точка зренияо его происхождении от Западных тюрок. 15) В этот период
Мавераннахр находился под управлением Западно-Тюркского
каганата, а не Эфталитов, власть которых была ликвидирована
здесь намного раньше. О. С. Хункан также отмечает: «У Гардизив связи с событиями 176/793-794 г. титул правителя Уструшаны
зафиксирован как/хāрā хара, который в форме
(хaрā буг̣ р а), т.е. “кара богра,” отмечен еще ранее у Табари,у которого был заимствован Ибн ал-Асиром. В таком случае,запись Гардизи, возможно, является искаженной формой записи
Табари». 16) Имя этой личности, которое можно прочесть как/хāрā хара или хара хура, скорее всего, получило такую
форму из-за того, что в арабских источниках, как это обычно
бывает, выпала точка, а обладатель титула являлся одним изпредставителей рода (сыном?) вышеупомянутого Кара Богра. Не
Hunkan, Türk Hakanlığı, p. 106.
А. А. Грицина, Усрушанские были. Ташкент, 2000, с. 43; G. Babayar, “GöktürkKağanlığı Döneminde Batı Türkistan Yönetimi,” Türkler, cilt 2 (Ankara, 2002), p.
112.
16)
Hunkan, Türk Hakanlığı, p. 91, footnote 160.
14)
15)

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

13исключено, что истинной формой данного имени былохарā джӯр (кара-чор).17)
Как доказательство использования слова кара в качестве
имени правителя или эпитета, стоящего перед титулом каган,напомним, что еще в Тюркском каганате, кроме отмеченного О.
С. Хунканом Кара (k’o-lo) кагана (552-553), в «Тарих-и Бухара»Наршахи18) упомянуто имя Кара Чурина Тюрка, которого многие
исследователи отождествляют с Западно-тюркским правителем
Тарду каганом (576-603). 19) У древних тюрков эпитет караупотреблялся не только с титулом каган, но и с другими. Вкитайских источниках имеется следующее очень интересное
сведение по поводу употребления данного эпитета с титулом
чор: “[У Тю-цзюе] имеющих черный цвет называют Гэ-ло-бян
(K’o-lo-pien). Поэтому, Гэ-ло-чжо (K’o-lo-ch’o) самый высший изадминистративных титулов.”20) Между тем, обладатель титула
чор, стоящий в конце ряда высших титулов Каганата, получив
эпитет кара, достигал одной из высших ступеней иерархии.
17)

Babayar, “Göktürk Kağanlığı,” p. 112.
R. N. Frye, The History of Bukhara, translated from a Persian abridgment of the
Arabic original by Narshakhi (Cambridge, 1954), p. 108, footnote 28.
19)
С. П. Толстов отождествляет Кара-Чурина не с Тарду, а с Восточно-тюркским
правителем, упомянутым в китайских хрониках как Чу-ло хоу (587-588). Онполагает, что истинным именем этого кагана было древнетюркское Čuri (Čury),которое в арабской графике подверглось изменению
(см.: С. П. Толстов, Древний Хорезм. Москва, 1948, с. 251). На наш взгляд
каган, упомянутый у Наршахи под именем Кара Чурин, связан не с Чу-ло хоу,а с Западно-тюркским правителем Чу-ло (˛t’´s´iw’ ˛lâ; 599–611). В частности,в согдоязычной Илийской стеле (Восточный Туркестан), относящейся к
599 г., отмечено имя сwry (Чури) кагана, которое Т. Осава отождествляет свышеупомянутым Чу-ло (см.: T. Osawa, “Batı Göktürk Kağanlığın’daki Aşinaslı
Bir Kağan’ın Şeceresine ait Bir Kaynak,” Türkler, 2 cilt (Ankara, 2002), pp. 80,
83). К тому же, Кара Чурин упомянут как правитель, отправивший своего
сына для утверждения в Бухару, которая не подчинялась в то время Западным
тюркам.
20)
A. Taşağıl, Gök-Türkler, 2 baskı (Ankara 2003), p. 97.
18)

14

Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

Похоже, что в эпоху Караханидов, как и в предшествующее время,эпитет кара использовался в значении “величие, превосходство.”Первыми правителями кто имел этот эпитет, являлись сыноснователя Тюркского каганата Бумын кагана (K’o-lo/Кара), атакже сын другого основателя Каганата Истеми ябгу (Тарду/КараЧурин). Значит, в Тюркском каганате уже на начальных этапах,когда начиналась слагаться система управления, слово караначало употребляться как эпитет, определяющий степень (разряд)титулов.
Для доисламскокого времени можно отметить случаи
употребления в именах правителей слов кара или богра какв отдельности, так и вместе в форме кара богра. Так, длявремени господства Западно-Тюркского каганата на территории
Трансоксианы, можно отметить три правителя с тюркским
происхождением и правивших в оазисных владениях региона,которые имели эпитет богра.
Первый из них, отправленный в начале 700-х годов в качестве
посла в Китай А-ши-на Те-лэ Пу-ло (естественно, в китайской
транскрибции) младший брат ябгу Тохаристана, происходившихиз правящего дома Каганата – Ашина; его имя восста-навливаетсякак Ашина Тегин Богра. 21) Хотя в действительности, оно неявляется личным именем, а состоит из титула и эпитета. Вкитайских источниках с данным эпитетом упомянуты также дваправителя владения Западное Цао (Кабудан/Иштихан). 22) Этоупомянутый в связи с событиями 738 г. Су-ду Пу-ло (*Сатук?Бугра),23) и отмеченный в 742 г. Гэ-ло Пу-ло (Кара-Богра). Вместес тем, рассмотренный выше правитель Уструшаны, упомянут в
21)

C. I. Beckwith, The Tibetan Empire in Central Asia (Princeton‚ New Jersy‚
1987/1993)‚ p. 6869.
22)Кабудан – владение, в географическом отношении связанное с Согдом, ав политическом отношении в эпоху раннего средневековья зависимое отУструшаны.
23)
E. Chavannes, Çin yıllıklarına göre Batı Türkleri (İstanbul, 2007), pp. 269, 421.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

15арабских источниках под именем Хара Бугра в качестве одногоиз предков знаменитого правителя Уструшаны Афшина Хайдара.
О. И. Смирнова на основании такого же имени правителя
Западного Цао (зафиксированного в Тан-шу в форме Гэ-ло Пуло24) и отправившего в 742 г. в Китай посла), утверждает, что еготюркской формой было Кара-богра. Согласно О. И. Смирновой,его можно отождествить с Хара Бугра, упомянутым в арабских
источниках. Он правил в 720-740 гг. в Уструшане, а в 740-745
гг. в Кабудане.25) Следует учитывать, что в китайских хрониках
Уструшана упоминается как Цао, а Кабудан/Иштихан какЗападное Цао.
На реверсе одного из типов монет Чача (Ташкентский оазис) ссогдийской легендой prn βγy x’γ’n – «Благодатный божественный
каган», относящихся к VII–VIII вв. и чеканенных тюркскими
каганами, имеется изображение двугорбого верблюда (бактриана),который, как известно, на древнетюркском звучал как “богра.”26)В доисламское время в Центральной Азии двугорбый верблюд
почитался в качестве священного животного. Истоки его культа
уходят в древность и был широко распространен не только удревних тюрок, но и у других этносов, проживающих в данном
регионе.27)
Таким образом ясно, что эпитет богра, употреблявшийся уКараханидов перед титулами каган и тегин, начал употреблятьсяуже с эпохи Тюркского каганата. Сходство между именем
тюркского правителя Уст рушаны Кара-Богра и широко

24)

Н. Я. Бичурин, Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азиив древние времена, т. II. Москва-Ленинград, 1950, с. 748; Chavannes, Çinyıllıklarına göre, p. 191.
25)
О. И. Смирнова, Сводный каталог согдийских монет. Бронза. Москва, 1981, c.
425, 428.
26)Древнетюркский словарь. Ленинград, 1969, c. 109, 120.
27)
Б. И. Вайнберг, Монеты древнего Хорезма. Москва, 1977, c. 24-26.

16Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

использовавшимся у Караханидов титулом богра кара-хан/хакан, дает основание говорить, что мы имеем дело не спростой случайностью, а с одной из традиций древнетюркской
государственности. Особенно важно, что название почитаемогоу древних тюрок животного богра завоевало особое положение вих системе управления в качестве эпитета-титула и эта традиция
дожила до эпохи Караханидов.
Арслан. Этот эпитет, довольно часто встречается у Караханидовс титулами арслан-хакан и арслан-тегин. Впервые слово арслан
зафиксировано в китайских источниках в форме а-си-лань в связис одним из царевичей Западных тюрок. Так, в 726 г. правитель
Бухары Тугшада II отправил в Китай в качестве посла своего
младшего брата по имени А-си-лань да-фу дан фа-ли.28) Согласно
О. И. Смирновой, первая часть имени этого царевича, являясь
тюркским арслан, упоминается в арабских источниках как имяцаревича Бухары в форме Скан/Салан? (Арслан).29) Имеются идругие сведения, свидетельствующие о ношении в доисламскую
эпоху царевичами Бухары имени Арслан. Наршахи говорит, чтоместный правитель Бухары – Абруй начал притеснять знать,которая обратилась за помощью к тюркскому кагану КараДжурину Тюрку, отправившего для наказания Абруя своего сынаШир-и Кишвара, который убив его, взял в свои руки власть вБухаре. Относительно этого события Р. Фрай предположил, чтоКара Джурин Тюрк это Западно-тюркский каган Тарду, а имя егосына Шир-и Кишвар, скорее всего, является персидской версией
тюркского имени Иль-арслан.30) Ряд исследователей возводят к28)

И. Бичурин, Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии вдревние времена, т. II. Москва, 1950, с. 312; Chavannes, Çin yıllıklarına göre, pp.
188-189.
29)Смирнова, Сводный каталог, c. 428.
30)
Frye, The History of Bukhara, p. 108, footnote 28.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

17этому царевичу род, правившей в Бухаре в VI–VIII вв. главной
династии Бухархудатов, к которому относят и вышеупомянутых
царевичей Тугшаду,31) Арслана и др.
Другой царевич, имевший имя Арслан, упоминается в китайских
хрониках в связи с Западными тюрками. Согласно хронике Таншу, в 738-751 гг. в Фергане имелся правитель по имени А-си-ланьда-гань (Арслан-Тархан).32) В данной хронике отмечается, чтов эпоху царствования Чжень-гуан (627-649 гг.) после убийства
правителя Ферганы Ки-би (Ци-би) со стороны Гань/Тунь Мо-хэду (*Тон Бахадур) из Западных тюрок, город Си-киен (Ахсикент),являвшийся местным центром управления прешел в руки А-ши31)Имя этого правителя, по мнению многих исследователей, является
тюркским. Например, П. Шювен имя Тугшада считает состоящим из двухслов др. тюрк. туг «знамя» и титула шад [П. Шювен, О Византийскихп о с ол ь с т ва х к п е р в ы м т ю р кс к и м п р а в и т е л я м С о гд а ( П р о бл е м ыономастики и топонимики) // Обшественные науки Узбекистана, №
1, 2, 3. 1995‚ с. 35]. Также толкуют и другие исследователи. Однакоимя этого правителя в кит айских хрониках упоминает ся как Дуса - б о - т и ( с м . : Б и ч у р и н , С о б р а н и е с в е д е н и й о н а р од а х , с . 3 1 2 ,316)‚ которое ученые восстанавливают как согдийское twk’sp’δ’k (Тукаспадe) икоторое также встречается на согдоязычных доисламских монетах Самарканда
[Смирнова, Сводный каталог, c. 40‚ 427]. На наш взгляд‚ скорее всего, местной
формой имени правителя Бухары‚ упомянутого у Наршахи в форме Тугшада/Тагшада было Тукаспадак (или Tūkāspādē). Оно приняло такую форму врезультате характерной для арабографичных рукописей описки‚ связанной снекорректным проставлением (прочтением) точек над буквами‚ в результате
которого оно приняло форму Тугшада. Основой для таких выводов являетсято‚ что это имя в китайских хрониках встречается именно в форме Дусаботи‚ а также упоминание имени правителя Бухары у Табари также в форме
Тукшийада («История» ат-Табари». Избранные отрывки, перевод с арабского
В. И. Беляева, дополнения к переводу О. Г. Большакова и А. Б. Халидова.
Ташкент, 1987‚ с. 269). Близкого к этому мнения в придерживается и П. Лурье‚в своем еще в не вышедшем в свет исследовании‚ посвященном согдийской
ономастике (мы пользовались рукописью).
32)Бичурин, Собрание сведений о народах, с. 319; Chavannes, Çin yıllıklarına göre,
p. 202.

18Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганатана Шу-ни. 33) В результате этого, здесь появилась династия,происходившая из Западных тюрок и правивила до середины
VIII в. Не исключено, что вышеупомянутый Арслан-Тархан
происходил из их рода.
Кроме того, в хронике Тан-шу, в эпоху царствования Тяньбао (742-755 гг.) под именем И-си-лань Сы-гин (Арслан?Иркин) упомянут правитель владения Кю-ми (Кумед). Кумед допоследней четверти VI в. считался владением, входящим в состав
Тохаристана, подчинявшегося Западным тюркам, и здесь, какизвестно из китайских хроник, в 642-643 гг. правил правитель изтюркского племени Янь-то.34)
Несколько позже в предкараханидский период, мы становимся
свидетелями использования слова арслан, как в качестве
стоящего перед титулом эпитета, так и в качестве личного имени,правителями Тюргешского каганата, государства Карлукских
ябгу, Уйгурского государства Кочо, которые были созданы вСемиречье (бывшем центре Западно-Тюркского каганата) и натерритории таких оазисов Восточного Туркестана, находившихсяпод властью Каганата как Гаочан/Турфан, Кашгар. Например,монеты подражания китайским, чеканившиеся в Семиречьев период кон. VIII – нач. X в., которые вследствие своей
малоизученности не имеют привязки к какой-либо династии иназванные исследователями условно «монетами Арсланидов»,содержат в легенде на согдийско-уйгурском письме фразы ’rsl’nkwyl yrkyn (Арслан Кюль Иркин), βγy ’rsl’n pylk’ x’γ’n pny (“Монета
божественного Арслана Бильге кагана”).35) В качестве другого
примера можно привести имя одного из правителей Аргу33)

Бичурин, Собрание сведений о народах, с. 319; Chavannes, Çin yıllıklarına göre,
p. 200-201.
34)
Бичурин, Собрание сведений о народах, с. 324.
35)
А. М. Kамышев, Раннесредневековый монетный комплекс Семиречья. История
возникновения денежных отношений на территории Кыргызстана. Бишкек, 2002, c.
101-102.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

19Талаской области Čigil Arslan İl-Tirgüg Alp Burγučan Alp Tarxan
Bäg’а, происходившего из чигилей, который упомянут в одном
древнетюркском (уйгурском) манихейском документе (T II D 171)из Восточного Туркестана. По мнению некоторых исследователей
этот документ, датирующийся IX в., относится к X – XI вв.36)
Кроме того, по поводу верховного правителя Уйгурского
государства Кочо имеются данные в произведении Ван Ень-де
(Wang Yen-te), совершившего свою посольскую миссию в Кочо в
980-х годах. В данном труде имя этого правителя упомянуто как
Ши-цзу Ван, хотя его истинной формой было Арслан хан, на чтоимеется ряд подтверждающих аргументов.37)
Тонга. Эпитет тонга, который часто встречается на монетах
Караханидов, зафиксирован в монетных легендах не только ститулом верховного правителя государства в форме тонга-хан/хакан, но также и с титулами младших представителей династиикак тонга-тегин, тонга-öгä. Данный эпитет происходит отдревнетюркского слова toŋa – “леопард,” который в приложении ктиутулам получил значение “герой, храбрый, доблестный.”38)Эпитет тонга с титулом впервые упомянут в надписи на стеле
Кюль Тегина. В сведении о похоронной церемонии упомянута
личность по имени тонга тегин, 39) поскольку этот царевич,скорее всего, являлся выходцем из правящей династии Тюркского
каганата. Это подтверждают и сведения китайских источников,в которых упоминается царевич Тун-о Тэ-ле (T’ung-o T’e-le)/36)

T. Moriyasu, “The Decline of Manichaesim and the Rise of Buddhism among
the Uighurs with Discussion on the Origin of Uighur Buddhism,” World History
Reconsidered through the Silk Road. Group 3 (Tokyo 2002-2003), p. 94.
37)
Ö. İzgi, Çin Elçisi Wang Yen-te’nın Uygur Seyahetnamesi (Ankara 2000), p. 63; V.
Rybatzki, “Titles of Türk and Uighur Rulers in the Old Turkic Inscriptions,” Central
Asiatic Journal, 44 (2000), pp. 252-253.
38)Древнетюркский словарь. Ленинград, 1969, c. 575.
39)
H. N. Orkun, Eski Türk Yazıtları (Ankara 1986), p. 50, 920.

20Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

Тонга тегин, сын Мо-чжо (Капган) кагана, который был убиткитайцами в 714 г. недалеко от города Бей-тина (Бешбалык).40)
Итак, информация о похоронной церемонии, произошедшей в 714
г. (как следует из надписи на стеле), находит свое подтверждениев китайских источниках. Это позволяет сделать заключение о том,что в обоих источниках речь идет об одной и той же личности.
Таким образом, в системе управления Второго ВосточноТюркского каганата выражение тонга-тегин было титулом,точнее титулом с эпитетом, который давался царевичам правящего
рода.
Употребление слова тонга в качестве эпитета с другими
титулами в системе управления Тюркского каганата уже наранних этапах истории подтверждается некоторыми сведениями.
Например, в китайских хрониках отмечается, что глава
Западных тюрок Тун-о Шэ (T’ung-o she/Тонга-Шад) в 635 г.
выразив свою покорность Китаю, прислал ко двору императора
подарки. 41) С. Гёмеч выдвигает мнение о том, что еще ранее
один из тюркских каганов носил имя Тонга, которое в китайских
источниках зафиксировано как Hie-kia-schi-to-na-tu-lan-ke-han,восстанавливаемое им в форме Тонга Tуран каган (588-600).42)Однако, по причине ненадежности подобной реконструкции этого
имени, мы не можем принять данный факт в качестве аргумента.
Другим аргументом в пользу употребления слова тонга вкачестве эпитета у Западных тюрок в данную эпоху, являются
легенда на одном из типов доисламских монет Самарканда.
Некоторые ко свенные свидетельства позволяют сделать
предположение, что вероятно в 640-х годах в Самарканде
произошла смена династии. Это связывается с тем, что один из40)

Liu Mau-Tsai, Çin Kaynaklarına göre Doğu Türkleri (İstanbul 2006), p. 236; S.
Gömeç, Kök Türk Tarihi (Ankara 1997), p. 72.
41)
Chavannes, Çin yıllıklarına göre, p. 378.
42)
Gömeç, Kök Türk Tarihi, p. 29.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

21полководцев, происходивший из племени Ду-лу Западных тюрок
захватил власть в Самарканде и основал свою новую династию.43)
На монетах одного из представителей этой династии имеется
легенда согдийским письмом MLK’ tnwk’ – “Царь Тунуга/Тонга.”44)В китайских хрониках имеется сведение, что в 645 г. царевич поимени Тун-о (T’ung-o) отправил посла в Китай.45) О. И. Смирнова
считает отправителем был правитель Самарканда (Кан).46)Таким образом, исходя из употребления слова тонга стакими титулами как шад, тегин, мы можем сказать, что ужев период Тюркского каганата оно получило значение эпитетаи употреблялось в системе управления многих тюркских
государств, существовавших в докараханидский период, и которое
затем возродилось в высшей титулатуре Караханидов.
Илиг. На сегодня имеется очень много различных точек зрений
относительно этимологии титула илиг, который нашел своеотражение в надписях ранних монет Караханидов, начиная сконца X до конца XI в. Не затрагивая вопрос о том, когда впервые
начал употреблялся этот титул, отметим следующую особенность.
Титул илиг, в отличие от других, зафиксирован на монетах
Караханидов в некоторых случаях среди арабских титулов и43)

Л. И. Альбаум, Живопись Афрасиаба. Ташкент, 1975, с. 29, 36.
Г. Бабаяров и А. Кубатин, К новой интерпретации имени правящего родаСамарканда из надписей в росписях Афрасиаба // Самарқанд шаҳрининг
умумбашарий маданий тараққиёт тарихида тутган ўрни. Самарқанд
шаҳрининг 2750 йиллик юбилейига бағишланган халқаро илмий симпозиум
материаллари. Тошкент-Самарқанд, 2007, с. 219.
45)
Исходя из сведений китайских хроник непонятно кем был Тун-о (T’ung-o),Самаркандским царевичем, одним из Западных тюрок или же это название
страны (см.: E. Chavannes, Documents sur les TouKiue (Turks) occidentaux //Сборник трудов Орхонской экспедиции, вып. 6, С.-Петербург. 1903, p. 156;
Chavannes, Çin yıllıklarına göre, p. 211, footnote 216, p. 384.
46)Смирнова, Сводный каталог, c. 423.
44)

22

Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

лакабов как Илиг ал-Джалил, Му’аййид ал-‘Адл Илиг, Шамс адДаула Илиг, а иногда, сам, без тюркских эпитетов и титулов.
Вместе с этим, он часто употребляется с другими тюркскими
титулами и эпитетами в форме арслан-илиг, арслан-хан илиг,тонга-хан илиг и др., или же с личными именами, как например
Наср Илиг, ‘Али Илиг. На монетах слово илиг не употребляется
перед титулом хакан, а также вместе с такими более низшими
титулами как тегин, öгä, бег.
По мнению ряда исследователей, у Караханидов носители
данного титула являлись представителями династии более
низкой ступени, которые находились в качестве правителя воглаве выделенного им удела.47) Однако, данные монет указывают,что титул илиг употреблялся как равнозначный титулу хакан, взначении верховный правитель Караханидов. Это подтверждаетсяи активным применением Караханидами этого титула, по причине
которого во многих исследованиях эта династия получила
называние династии “Илиг-ханов.”48)
Особо следует отметить, что на сегодня отно сительно
происхождения слова илиг имеется очень много различных
мнений, равно как и неодинаковы чтения данного слова. Причинав том, что в письменных источниках и на монетах этот титул
зафиксирован в формеили же, и поэтому исследователи
предлагали читать его как илек, илак, илик, йелик, элик и даже вформе aйлук. Среди исследователей, только П. Пельо и О. Туран
доказали, что его правильной формой была илиг. В частности,по мнению О. Турана, вследствие того, что у тюрок государство
называлось иль, вполне естественно, что его обладателя иправителя называли иллиг (букв. «с илем», в смысле «обладатель
иля»), которое со временем в результате выпадения сдвоенной
47)

Х. Дадабаев, Военная лексика в староузбекском языке // Проблемы лексики
старо-узбекского языка. Ташкент, 1990, с. 17.
48)
Genç, Karahanlı Devlet Teşkilatı, p. 2.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

23согласной «л», приобрело форму илиг.49) О. Хункан, приводя всвоем труде это мнение в качестве примера, делает упор на то, чтоне следует придерживаться точки зрения Атсыза о происхождении
слова илиг от названия одного вида оленя.50)
Р. Генч, приводит точку зрения, которая по содержанию
повторяет вышеупомянутое мнение О. Турана, но содержит
утверждение, что значение слова илиг связано со словом иль (эль),которое использовалось тюрками сначала в значении народ, азатем по отношению к территории на которой он проживает, и,наконец, оно стало названием той политической организации,которую созда л народ, проживающий на определенной
территории. Таким образом, возникло слова иль/ил=государствои ил+лиг=илиг, которое подобно выражению “девлетлю” эпохи
Османской империи‚ означало “владеющий народом, страной игосударством, их защитник.”Таким образом, илиг, по заключению
ученого, значит «правитель».51)Несмотря на то, что подобные точки зрения по поводу
происхождения титула илиг кажутся логичными, некоторые
вопросы препятствуют тому, чтобы точка зрения о его связисо значением “го сударство” была принята бе сспорно. Вчастности, сведения китайских хроник о том, что один изоснователей Тюркского каганата Ту-мынь (Бумын) присвоил
себе жуаньжуанский титул каган и объявил себя сйе-ли/и-ликаганом, являются причиной появления по этому вопросу
различных точек зрений. Хотя, большинство исследователей иотмечают, что слово и-ли, приводимое в китайских источниках,соответствует тюркскому эль/иль и вследствии чего и-ли каган,в действительности, есть эль-каган и имеет значение “каган
49)

O. Turan, “İlig Unvanı Hakkında,” Türkiyat Mecmuasi, VIII (İstanbul 1940), p.
198.
50)
Hunkan, Türk Hakanlığı, p. 84, footnote 154.
51)
Genç, Karahanlı Devlet Teşkilatı, pp. 2, 34.

24Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

эля/государства.”52) Но, в то же время, фиксация в китайских
хрониках того периода тюркского слова иль/эль в форме сье (xie),ставит перед исследователями вопрос, почему первая часть титула
Бумын кагана дана в форме и-ли?53)По мнению других исследователей слово сйе-ли/и-ликитайских хроник онозначно с тюркским элиг/элик в значении
одной из разновидностей оленя; это животное у древних тюрок
считалось священным и поэтому в Тюркском каганате егоназвание приобрело значение эпитета. В частности, Э. Эсинпишет: «Считалось, что на священной горе, являвшейся коруком
(заповедная территория – авт.) правителей, а иногда, кладбищем
династии, среди мифических животных, жили настоящие имифические животные из оленьих, которые, питаясь растущейна священной горе травой бессмертия, были бессмертными.
Таким образом, олень и животные из оленьих были символом
бессмертия».54) При этом автор отмечает возможность осмысления
элиг как оленя, являющегося символом верховной власти, и этаточка зрения принимается рядом исследователей.55)
На самом деле, Караханидский титул илиг уже на ранних этапах
истории Тюркского каганата имел форму илиг/элиг, а не иллиг/эллиг. А это заставляет задуматься о том, насколько он связан сословом “иль/эль” – «государство». В связи с этим, заслуживает
внимание мнение Д. Йылдырыма, относительно тамги правителей
древних тюрок, которая зафиксирована на восточной стороне
стелы Кюль Тегина: «Архар, в значении дикий баран и дикий
олень, или дикий козел, использовался в качестве тамги на стелах.

52)

A. Taşağıl, Gök-Türkler I (Ankara, 1995), p. 18; Gömeç, Kök Türk Tarihi, p. 13.
Rybatzki, “Titles of Türk and Uighur Rulers,” p. 207.
54)
E. Esin, İslâmiyetten önceki Türk kültür tarihi ve İslâma giriş. Türk Kültür Tarihi
El-Kitabı, II cilt (İstanbul 1978), p. 38.
55)
İ. Togan, G. Kara and C. Baysal, Çin kaynaklarında Türkler. Eski T’ang Tarihi (ChiuT’ang-shu) (Ankara 2006), p. 107.
53)

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

25Среди древних тюрок одним из присущих архару названий,его одной особой разновидности было элиг/илиг/элик; егоиспользование во времена Караханидов в форме элиг/илиг, как вкачестве тамги, так и в качестве одного из титулов, находит связьс легитимацией (правом на правление)».56)Нет сомнений, что изображение оленя/горного козла, которое
встречается не только в надписи Кюль Тегина, но и во многих
других надписях и каменных скульптурах, относящихся кдревним тюркам, являлось тамгой правящего рода Тюркского
каганата. Возможно, его название, как и название других
священных животных, вошло в качестве титула в систему
управления Каганата. В частности, наличие на монетах ЗападноТюркского каганата, чеканенных в Чаче (Ташкентский оазис)в последней четверти VI в. с согдийской легендой джабгу, и вначале VII в. с титулом джабгу-каган в легенде, тамги в форме
горного козла/“элиг”а, дает основание говорить о том, что этоизображение у древних тюрок воспринималось как символ властии легитимности.57) Обычай почитания горного козла в качестве
священного животного имелся не только у тюрок, но и у других
предшествующих им государственных объединениях Средней
Азии. Например, оно нашло отражение во многих произведениях
искусства и наскальной живописи саков и скифов, относящихся ксередине I тыс. до н.э., а затем и во времена Хунской державы.58)
В качестве примера широкого распространения титула илигкаган у древних тюрок можно привести титулы Нивар/Ишбара

56)

Togan, Kara and Baysal, Çin kaynaklarında Türkler, p. 107.
G. Babayar, Köktürk Kağanlığı sikkeleri Katalogu – The Catalogue of coinsof Turkic Qaghanate (Ankara: TİKA, 2007), p. 30; G. Babayar, “Batı Köktürk
sikkelerinde görülen damgaların menşei üzerine,” 38. İCANAS 10-15/09/2007
Ankara/Türkiye Bildiri Özetleri Kitabı, Abstracts (Ankara, 2007), pp. 292-293.
58)
А. Д. Грач, Вопросы датировки и семантики древнетюркских тамгаобразных
изображений горного козла // Тюркологический сборник, 1973, c. 316-333.
57)

26

Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

кагана (581-587) Hsieh/Yi-li ju-lu she mo-he shi-bo-luo ke-han (*ИлигКюлюг Шад Бага Ишбара каган)59) и Ту-би шада/Tou-pi She (620630) Сйе-ли каган, который он получил при восшествии на трон.60)
Таким образом, мы полагаем, что титул илиг был образован отназвания священного животного и со временем получившего
значение «правитель», которое во времена древних тюрок стало
употребляться в их системе управления в форме илиг-каган, ииногда просто в форме «илиг». В действительности, сведения,указывающие на употребление слова илиг только в значении
«правитель» связаны непосредственно с падением Уйгурского
каганата в Отюкене в 840-х годах и образовавшемся в 860х годах в Турфанском оазисе Уйгурским государством Кочо.
Это подтверждается именами таких представителей правящей
династии этого государства как Иль-Бильге Тенгри Илиг (954),Арслан Бильге Тенгри Илиг (981, 984), Бёгю Бильге Тенгри Илиг(996-1007), где слово Илиг стоит в конце, после имен и эпитетов
данных правителей.61)
Употребление правителями Караханидов расмотренных вышеэпитетов как богра, арслан, тонга, илиг в большинстве случаевс верховными титулами хакан и тегин, и иногда с титулом öгä,указывает на построение ими своей системы титулов на основе
древнетюркских традиций. В частности, на основе традиций,употреблявшихся с эпохи Тюркского каганата. В этой системе
имели приоритет эпитеты-титулы, образовавшиеся от названий
животных, обладавших древним сакральным статусом.
В большинстве случаев на монетах Караханидов мы видим
титулы, образованные от названий животных в формах йаганхан, йаган-тегин (йаган-“слон”), чагры-хакан (чагры-“сокол”),тогрул-хакан, тогрул-тегин (тогрул-“орел”), бöри-тегин (бöри59)

Rybatzki, “Titles of Türk and Uyghur Rulers,” pp. 216-217.
A. Taşağıl, Gök-Türkler I, 2 baskı (Ankara 2003), pp. 72, 102 .
61)
Rybatzki, “Titles of Türk and Uyghur Rulers,” pp. 251-252.
60)

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

27“волк”), барс-öгä (барс-“тигр‚ барс”). Они занимают место перед
титулами в качестве эпитетов. Среди них особо следует отметить
слово бöри. Интересно сведение китайских источников: «(Тюрки)иногда учреждают фу-линь (бöри) каганов; [фу]-линь сутьназвание волка. Из-за их алчности и склонности к убийствам даюттакое проименование».62) Это указывает, что титул бöри-тегин,встречающийся у Караханидов корнями уходит в древнетюркску
эпоху.
Итак, чем же объясняется названные сходства? Были лиКараханидские правители в достаточной степени осведомленыо своем древнетюркском прошлом, или же о государствах,основанных династиями тюркского происхождения в периодпо сле Тюркского каганат а? Зна ли ли они, например, оТюргешском каганате (699-756), а также в существовавших в IX
– X вв. государственных объединениях (государства Карлукских
ябгу, Огузских ябгу, Кимекском ханстве), имевших развитую
систему титулов? Можно ли считать монетную титулатуру
Караханидов наследницей названных преемницей прежней
традиции?
У вышеупомянутых государственных объединений, кроме
Тюргешей, монетный чекан на сегодня не известен. Однако
найденный в последние годы нумизматический материал
показывает, что правители Карлуков делали попытки наладить
чекан монет с согдийскими легендами. На монетах Тюргешского
каганата, выпускавшихся без всяких изображений по китайскому
образцу, имелась легенда согдийским письмом “баги тюргеш
каган пани,” на которых кроме титула каган не имеется других
титулов, нашедших свое отражение на монетах ЗападноТюркского каганата, в чем и заключается его особенность.
У д р е в н и х т ю р о к т а к и е э п и т е т ы ка к Б о г р а , А р с л а н62)

Liu Mau-Tsai, Çin Kaynaklarına göre, p. 21; Ю. А. Зуев, Ранние тюрки: очерки
истории и идеологии. Алматы, 2002, c. 36-37.

28Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

употреблялись не только с титулом верховного правителя каган,но и более низшими, как тегин, иркин, тархан. У Караханидовже мы видим, что такие титулы как богра-хакан, арслан-хакан
имели только верховные правители. Возможно данные эпитетыв период после эпохи Тюркского каганата, в результате еще неосмысленных нами трансформаций, дошли до Караханидови начали употребляться в их системе титулов (а значит и вуправлении) совместно с высшими титулами. Если носители
этих эпитетов в системе управления Западно-Тюркского каганата
находились на низких ступенях иерархии, то при Караханидахони прилагались к носителям самых высоких политических страт.
Тем не менее, их использование не только с титулом верховных
правителей Караханидов – каган, но и с титулом зависимых отних правителей уделов младших представителей правящего дома(тегин, богра-тегин, арслан-тегин), напоминает положение
эпитетов богра и арслан во времена Западно-Тюркского каганата.
Имеются ли другие факты, которые позволят нам сделатьп р е д п о л ож е н и е о з а и м с т в о в а н и и э п и т е т о в и т и т ул о вКараханидами и их связи с Западными тюрками? В известныхнам на сегодня в Орхонских надписях и в китайских хрониках,среди многочисленных эпитетов (бильге, алп, тонга, кара,бöри и др.), сопровождающих титулы знати как Первого так иВторого Восточно-Тюркских каганатов, эпитеты богра и арсланне встречаются. Вместе с тем, сведения письменных источников
свидетельствуют, что эти оба эпитета были свойственны системе
титулования Западно-Тюркского каганата. Рядом со стелами
восточных тюрок найдено значительное число скульптур льва(арслан), указывающих на его значительное место в верованиях
древних тюрок. Однако арслан в качестве эпитета не отмечен всистеме титулования Восточных тюрок, являясь характерным
только для Западных тюрок. Наличие изображения льва надоисламских монетах, связанных с Западными тюрками династии
Тудунов Чача (Ташкент) (640-750) и правителей Отрара, Тараза

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

29(Южного Казахстана) также важный факт. О. И. Смирнова
связывает его с тем, что лев почитался у древнетюркских племенв качестве тотема.63)
Иконография монет и система титулов, управленческие
центры, а также нахождение Караханидов на территории
Восточного Туркестана и Трансоксианы/Западного Туркестана,где преобладала оседло-земледельческая культура, заставляет
выделять очевидные параллели в использовании былых традиций,заимствованную, по всей вероятности, из Западно-Тюркского
каганата, построившему свое правление именно на той жетерритории. Преемственность «Караханиды – Западные тюрки»проявляется не только в системе титулов, но и, по мнению В.
В. Трепавлова, в заимствовании Караханидами многих сторон
системы управления Западно-Тюркского каганата, согласно
которому, Караханиды (карлуки, чигили, ягма) воспользовались
традициями Западно-Тюркского каганата.64)
К тому же, в искусстве таких оазисов как Чач, Отрар,Исфиджаб (Сайрам), Тараз, т.е. от бассейна Средней Сырдарьидо Семиречья, изображение льва занимало важное место ипроявилось почти с первого тысячелетия до н.э. на монетах,печатях, керамике и других произведениях искусства. Хотя, Э.
Эсин связывая появление, изображение льва в культуре древних
тюрок с буддизмом, считала, что это связано с уважением,которое проявляли тюркские каганы этой религии. 65) Однако,распространение культа льва в Семиречье и прилегающих кнему областях в эпоху намного ранее, чем время существования
Тюркского каганата, т.е. в период до н.э., показывает, что этомнение поспешное.
63)

О. И. Смирнова, Очерки из истории Согда. Москва, 1970, с. 182-185.
В. В. Трепавлов, Государственный строй Монгольской империи ХIII в.:Проблема исторической преемственности. Москва, 1993, с. 95.
65)
Esin, İslâmiyetten önceki Türk, p. 93.
64)

30

Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганатаНе связано ли происхождение изображений животных намонетах Караханидов с тем, что эта династия правила в оседлых
оазисах, как Восточного Туркестана, так и Мавераннахра, гдеимелась многовековая традиция монетного чекана? В частности,наличие изображения льва на монетах Ташкента, Тараза инекоторых оазисов Восточного Туркестана докараханидской
эпохи, возможно, является одной из традиций. При отсутствии
сведений письменных источников, трудно доказать, заимствовалили Караханиды изображение льва на своих монетах у своих
предшественников. Ясно лишь то, что Караханиды появилиськак преемники определенных политических, культурных иидеологических традиций, и эта былая традиция не могла
исчезнуть вовсе. Тем более что представители этой династии
всячески подчеркивали свою связь с древним кругом героев
сакральных сказаний, что выразилось также в их приверженностик древней и сакральной зооморфной традиции, воплощавшейсяка к в т и тул ату р е , т а к и в ко р о п л а с т и ке н а м о н е т а х ипредметах роскоши. Происхождение ряда титулов и эпитетов,встречающихся у Караханидов (илиг, богра, арслан, т онга)связано с тем почтением у древних тюрок к некоторым тотемным
животным, признание за ними символов силы, стремительности,хитрости, изворотливости, ярости, каковыми качествами
должны были обладать главы родов, военные начальники и затем
правители в сложившейся системе политических образований.
Согласно мнению Э. Эсина, в эпоху Тюркского каганата такие
животные как леопард (тонга), барс, ирбис считались символом
мужества и храбрости, и таким образом стали избираться вкачестве имен и титулов правителей.

Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

31Приложение
Схожие титулы и эпитеты, использовавшиеся в именах
династов Тюркского и Караханидского каганатов
*(эпитеты в таблице даны курсивом‚ а титулы обычным шрифтом)№титулы иэпитеты

употребление титулови эпитетов в Тюркском
каганате

употребление титулов и эпитетов в Караханидском каганате

1

alp

alp-qaγan

alp-tegin‚alp bilgä[tegin?]2

arslanarslan-tarqan

3
4

bars
beg

5

bilgä

6

bitigči

bars-begbeg
bilgä-qaγan‚bilgä-šad‚bilgä-tegin
bitigči

7

boγra

8

böri

9
10
11

buyruq
čabïš
čoban

12

el

13
14
15

el-begielči
elig*boγra-tegin‚qara-boγra*böri-šad‚böri-tegin?
buyruqčabïščoban
el-qaγan‚el-tegin‚el-ögä
*el-begi?
elči
elig-qaγanarslan-xaqan‚arslan qara-xaqan
arslan-tegin;bars-ögä
beg/bek
qutluγ bilgä-xan/xaqan‚qïlïč bilgä-xan‚
alp-bilgä [tegin?]
bitigči
boγra-xaqan‚boγra-tegin‚qara boγra-xaqan
böri-tegin
bïruq
čawuš
čoban
el-ögä
el-begielči
elig-xan

32

16
17
18

Заметки к происхождению некоторых титулов Караханидского каганата

inal
inanču /inanč
kül-erkininal-qaγan‚inal-tegin‚inal-tarqanyïnalinal-tegininančuinanč

kül-erkinkül-erkin

19

ögä

ögä‚
*el-ögäel-ögä‚qïlïč-ögä‚tonga-ögä‚xutluγ-ögä‚sübašï-ögä20

sängün /sangunsängün / sangun

saγun?

21

sebig /
sebük

sebig kül-erkin‚bilgä sebig-qatun

sebük (?)-tegin

sim

kümüš

23
24
25
26
27
28

sim /
kümüš?
sübašï
tamγačï
tapuγlïγtarqantegin
tudun

sübašï
tamγačï
tapuγlïγtarqan
tegin
tudun

29

toγan

baγa toγan-qaγan?

sübašï-ögä
tamγačï
tapuγčï
tarxantegin
tuzun
qutluγ toγan-xan‚qadïr toγan-hakan;
toγan-tegin

30

tonga

tonga-tegintonga-tegin‚tonga-ögä

31

türk

bilgä türk-qaγan‚*el qutluγ šad türk bilgä
baγa išbara qaγan‚türk bilgä täŋri qutluγ eltäriš
qaγantürk-xaqan‚
alp kïlïč tonga bilgä türktoγrïl xaqan‚ elig-xan türk‚yaγan türk-tegin‚sübašï tegin türk

32

qara

*qara-qaγan‚qara-čor

qara-xaqan‚
qara-xan

33

qumar /
xumar

qumar-čor

xumar-tegin34

qutluγ*qutluγ-qaγan‚*qutluγ bilgä-qaγan‚

qutluγ bilgä-xan/xaqan‚
qutluγ toγan-xan‚
xutluγ-ögä22Гайбулла БАБАЯРОВ И Андрей КУБАТИН

35

uluγ

36

yabγu

37

yalabač38

yanga /yaγan*uluγ-qaγan‚
uluγ-tarqan
yabγu‚
yabγu-qaγan...
yalabačyanga-eltäbär

33

uluγ toγrïl-xan‚
uluγ čaγrı-xan‚
uluγ-teginyavγuyalafar?
yaγan-xan‚
yagan/yanga/yangan-tegin‚
yaγan türk-teginАфтандил ЭРКИНОВ

35КУЛЬТУРНЫЙ ПЕРФЕКЦИОНИЗМВ ХИВИНСКОЙ ПРИДВОРНОЙ СРЕДЕПРИ МУХАММАД РАХИМ-ХАНЕ II
КАК СПОСОБ ПРОТИВОСТОЯНИЯ
РЕЖИМУ РОССИЙСКОГО ПРОТЕКТОРАТА1)Афтандил ЭРКИНОВ

Прежде, чем перейти к основному содержанию статьи, полагаю,что было бы уместным пояснить термин «протекционизм»,составляющий основную идею настоящей статьи. Перфекциони́зм(от французского perfection) – убеждённо сть в том, чтосовершенствование, как собственное, так и других людей,является той целью, к которой должен стремиться человек.
Предполагается, что искомое совершенство включает, прежде
всего, добродетели, а также развитие присущих человеку талантови дарований. Имеется социально предписанный перфекционизм:1)Некоторыe идеи статьи были разработаны в рамках проекта (AZ 10/ZA/08),
поддерживаемого Фондом Герды Хенкель (Gerda Henkel Stiftung) (Германия).
Настоящая работа носит характер предварительных рассуждений и служит
постановке проблемы. Благодарю коллег У. Абдурасулова и Х. Аминова запомощь и советы.

36Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

потребность соответствовать стандартам и ожиданиям других
людей. Перфекционизм может проявляться в стремлении
довести любое действие до идеала, повышенном внимании кмелочам, гонке за наилучшим результатом. В искусстве подперфекционизмом понимается стремление к предельному
совершенству художественного творчества. Мне кажется,что такой случай перфекционизма в отношении придворного
искусства имел место при Мухаммад Рахим-хане II (1864–1910).
Он был выходцем из династии Конгратов (1804–1920).
Именно при нем 29 мая 1873 г. Хивинское ханство было былозавоевано Российской империей и с тех пор находилось подее протекторатом. 2) Несмотря на свое вассальное положение,по выдвигаемой нами гипотезе, этот правитель стремился
противостоять зависимости от Российской империи, выбрав путьразвития и совершенствования своей придворной культуры. Вданной статье мы рассмотрим, как и каким путем Мухаммад
Рахим-хан II (далее – Мухаммад Рахим-хан) намеревался
осуществить свои планы в этом направлении.
До настоящего времени история Хивинского ханства периода
Конгратов не исследована достаточно подробно. Известно неменее тридцати первоисточников по истории этой династии.
Однако их большая часть еще не издана и достаточно не изучена.
Тем не менее, был опубликован ряд исследований по истории
Хивы конца XIX – начала XX вв.3) Появились некоторые работы,2)

Y. Bregel, Bibliography of Islamic Central Asia, part II, compiled and edited by Yuri Bregel (Indiana University, 1995).
3)
Ю. Е. Брегель, Сочинение Баяни “Шажара-йи Хваразмшахи” как источник по истории
туркмен // Краткие сообщения института народов Азии, XLIV, Литературоведение иизучение памятников. Москва, 1961, с. 125-157; Y. Bregel, “The Tawarīkh-i Kharazmshahiya by Thana’ī: The Historiography of Khiva and the Uzbek Literary Language,” Asрectsof Altaic Civilization II. Proceedings of the XVIII PIAC, Bloomington, June 29-July 5, 1975,
ed. L. V. Clark, P. A. Draghi (Bloomington, 1978), pp.17-32; Y. Bregel, “Tribal Tradition andDynastic History: The Early Rulers of the Qongrats According to Munis,” Asian and African
Studies, 16/3 (1982), pp. 392-397; К. Муниров, Хоразмда тарихнавислик. Тошкент, 2002.

Афтандил ЭРКИНОВ

37посвященные истории завоевания Хивинского ханства Российской
империей в 1873 г. в период его протектората.4) Непосредственнопо истории культурной жизни этого периода написано немного.
В целом, ситуация постепенно меняется в лучшую сторону
– появляются научные издания текстов или исследования,созданные на о снове первоисточников. 5) Публикация и
4)

Jo-Ann Gross, “Historical Memory, Cultural Identity, and Change: Mirza ‘Abd
al-‘Azim Sami’s Representation of the Russian Conquest of Bukhara,” Russia’s
Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700-1917 (Bloomington, 1997), pp.
203-226; P-G. Geiss, Pre-Tsarist and Tsarist Central Asia: Communal Commitment
and Political Order in Change (London-New York, 2003); S. Becker, Russias
Protectorates in Central Asia: Bukhara and Khiva, 1865-1924 (London-New
York, 2004); A. Erkinov, Praying For and Against the Tsar: Prayers and Sermonsin Russian Dominated Khiva and Tsarist Turkestan (Berlin, 2004, ANOR 16); A.
Erkinov, “The Conquest of Khiva (1873) in the Eyes of a Poet (Shayda’i),” Looking at the Coloniser: Cross-Cultural Perceptions in Central Asia and the Caucasus,
Bengal, and Related Areas, ed. B. Eschment, H. Harder (Würzburg, 2004), pp. 91116; R. Sela, “Invoking the Russian Conquest of Khiva and the Massacre of the
Yomut Turkmens: The Choices of a Central Asian Historian,” Asiatische Studien/Еtudes Asiatiques, LX/2 (2006), pp. 459-477; A. Erkinov, “How Muhammad
Rahim Khan II of Khiva (1864-1910) Cultivated His Court Library as a Means ofResistance against the Russian Empire,” Journal of Islamic Manuscripts, 2 (2011),
pp. 36-49.
5)
A. Erkinov and Sh. Vahidov, “Une source méconnue pour l`étude de la production
de livres à la cour de Muhammad Rahim II (Khiva, fin XIXe. s) ,” Patrimoine manuscrit et vie intellectuelle de l’Asie centrale islamique, ed. A. Muminov, F. Richard
and M. Szuppe (Tachkent-Aix-en-Provence : IFEAC-Édisud, 1999 ; Cahiers d’Asie
Centrale, 7), pp. 175-193 (http://asiecentrale.revues.org/index576.html); B. Babadjanov, “Xalvat-i sufixa (Gʻarib al-miskin). Anonim,” Muslim Culture in Russia
and Central Asia, vol. 3, Arabic, Persian and Turkic Manuscripts (15-19 Centuries)(Berlin, 2000), pp. 114-217; M. Szuppe, “Dispositions pédagogiques et cursus scolaire à Khiva: un waqf-nama de fondation de madrasa, 1214/1799-1800,” Ecrit etculture en Asie centrale et dans le monde turko-iranien, XIVe-XIXe siècles // Writing
and Culture in Central Asia and in the Turko-Iranian World, 14th-19th Centuries,
ed. F. Richard, M. Szuppe (Paris: AAEI, 2009; Cahiers de Studia Iranica, 40), pp.
251-284; H. Ташев, Занимал ли Мухаммад-Йусуф Байани должность диванбеги? // O’zbekiston tarixi, № 2, 2009, с. 14-25; W. R. Ratliff, Pilgrims on the Silk
Road: A Muslim-Christian Encounter in Khiva (Wipf & Stock, 2010).

38Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

дальнейшее изучение первоисточников на академическом уровне
только начинает набирать обороты. Предстоит сделать ещеочень многое. Слабая изученность культурной жизни затрудняет
выдвижение теоретических положений. В данной статье мынамерены выдвинуть гипотезу о стремлении Мухаммад Рахимхана усовершенствовать свою придворную среду именно через
культурные достижения. Как и какими путями ему это удалось,является целью статьи.
Традиционализм как оружие
против европейской цивилизации
После завоевания в 1873 г. Хивинское ханство фактически
превратилось в вассала Российской империи. 12 августа 1873 г. вГандумкане/Гандемийане между Россией и Хивинским ханствомбыл заключен мирный договор из 19 пунктов. Согласно пункту
№1 договора хивинский хан признал себя покорным слугой
российского императора:6)“1. Сайид Мухаммад Рахимхан признает себя покорным
слугою Императора всероссийского. Он отказывается от всяких
непосредственных дружеских сношений с соседними владетелямии ханами и от заключений с ними каких-либо торговых и других
договоров, и без ведома и разрешения высшей русской властив Средней Азии не предпринимает никаких военных действий
против них.”С 1873 г. в хивинском дворце находились ро ссийские
политические представители. Только с их разрешения Мухаммад
Рахим-хан мог принимать решения на государственном уровне.
Таким образом, при ограничении политической власти, он немог реализовать свои возможности во внешней политике. И

6)Текст договора – ЦГА РУз, ф. И-1, оп. 27, д. 7; ф. И-125, оп. 2, д. 3, с. 100.

Афтандил ЭРКИНОВ

39как следствие этого, удрученный существующим положением,он отказался от участия в развлекательных мероприятиях.
Но потеря независимости почти не отразилась на внутренней
жизни ханства, в которую Россия вмешивалась лишь затем,чтобы подавить несколько туркменских мятежей. Здесь же стоит
упомянуть одно обстоятельство: протекторат повлек за собой
установление относительного спокойствия в ханстве. Сократились
междоусобицы и набеги (аламан) туркменских племен.7)
Ост аваясь полноправным властелином в управлении
внутренней жизнью государства, хан мог выбрать два путиразвития своего ханства: 1) Воспринять западные ценности,привно симые Ро ссийской империй и модернизировать
Хивинскую среду/культуру на основе достижений европейской
цивилизации; 2) Поддерживать традиционные культурные
ценности и не воспринимать западные. Мухаммад Рахим-ханвыбрал второй путь и, в сущности, остался традиционалистом.
Так он пытался сохранить самобытность и традиционную
культуру ханства. По всей видимости, он считал подобный путьспособом противостояния империи.
В его понимании приверженность традиционализму состоялане только в поддержании существующих вековых норм духовной
жизни, но и, по большому счёту, в воссоздании в дворцовой
среде образцовых культурных ценностей мусульманского
Востока. Такие действия Мухаммад Рахим-хана, как мы полагаем,должны были привести к расцвету культуры, точнее перерастив культурный перфекционизм. Совершенствование придворной
культуры и создание максимально большого количе ствапоэтических опусов и культурных ценностей при дворе Мухаммад
Рахим-хана и было той целью, к которой он стремился.
7)О традиции набегов см.: Ю. М. Ботяков, Аламан: социально-экономические
аспекты института набега у туркмен (середина XIX – первая половина XXвека). Санкт-Петербург, 2002.

40Культурный перфекционизмв хивинской придворной средеО хане положительно отзывался посетивший хивинский
дворец в 1908 г. ученый-тюрколог А. Н. Самойлович (1880–1938):“Ныне ханствующий Сеид-Мухаммед-Рахим II – просвещенный
покровитель хивинской науки и искусства, проявил полную
готовность содействовать научному изучению его страны иоткрыл мне доступ также и к своим собственным, личным
книжным сокровищам.”8)При дворе Мухаммад Рахим-хана более 30 поэтов писали
поэтические произведения. Он возглавлял их, и даже сам писал
стихи под поэтическим псевдонимом (тахаллус) Фируз.9) По егоприказу началось переписывание сотен рукописей, а знаменитые
историче ские и художе ственные произведения Во стока
переводились на чагатайский (тюркский) язык. Продолжалисьи оттачивались средневековые ценности культуры. 10) Такое
стремление к совершенству и идеализации культуры Хивы мыназвали стремлением к перфекционизму. Так как перфекционизмбыл целью, идеалом Мухаммад Рахим-хана, достичь его – дело8)

A. Н. Самойлович, Краткий отчет о поездке в Ташкент и Бухару и в Хивинское ханство в 1908 году // Известия Русского комитета для изучения Среднейи Восточной Азии в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом отношениях, № 9. Санкт-Петербург, 1909, с. 7 (отдельный оттиск).
9)Байани, Шаджара-йи Хвaразмшaхи. Ркп. ИВ АН РУз, № 9596, л. 499б (переписан 1333/1914-1915 г.) (Собрание восточных рукописей Института востоковедения Академии наук Узбекской ССР. под редакцией и при участии А.
А. Семенова. т. VII. Ташкент, 1964, №5031); Муҳаммад Юсуф Баёний. Шажараи Хоразмшоҳий. И. Адизова нашри // Мерос. Тошкент. 1994, 256 б.; H. F.
Hofman, Turkish Literature a Bio-bibliographical Survey, section III, part I, vol.
3 (Utrecht, 1969), pp. 54-63; vol. 6, pp. 27-32; J. Eckmann, “Die tschaghataische
Literatur,” Philologiae Turcicae Fundamenta, vol. II, (Wiesbaden, 1964), pp. 390391. Издания его стихов: Муҳаммад Раҳимхон Феруз, Элга шоҳу ишққа қул.
Девон, Г. M. Исмоилова нашри, Тошкент, 1994.
10)В период протектората под влиянием России в хивинской среде появились
кое-какие новшества европейского типа. Однако они были нзначительными
(см. далее).

Афтандил ЭРКИНОВ

41

не из легких. Ниже мы намерены более подробно осветить
предпринятые ханом меры.
Предмет для подражанияВ задуманной идее Мухаммаду Рахим-хану нужен был образец,на которого можно было бы ориентироваться и приближатья кэтому образцу. Одним из основных образцов-идеалов Мухаммад
Рахим-хан выбрал период поздних Тимуридов – эпоху правления
Хусайна Байкары (1469–1506), когда культура в Герате достигла
наивысшего уровня. Развивались архитектура, прикладные видыискусства, каллиграфия, книжное дело. Интерес к культурному
наследию Тимуридов (1370–1506) проявился в подражании
культурным моделям той эпохи. Данное явление нами былоназвано «тимуридским маньеризмом», в смысле интереса иподражания личности Амира Тимура (1370–1405) и Тимуридов.
То есть некая имитация культурных моделей той эпохи.11) Такое
стремление можно также обнаружить в подражании таким
личностям эпохи Тимуридов, например, таким, как Хусайн
Байкара и придворный поэт ‘Али Шир Нава’и (1441–1501).
Поэзия хивинского двора в начале ХХ в. все еще продолжала
традиции поэзии ‘Али Шира Нава’и – традиции эпохи средних
веков, золотого века чагатайской литературы. Этот факт отмечали
А. Н. Самойлович и глава хивинских поэтов Ахмад Табиби.12)
11)

A. Erkinov, “Timurid Mannerism in the Literary Context of Khiva under Muhammad Rahim-khan II (Based on the Anthology Majmu‘a-yi shu‘ara-yi Firuz-shahi),
Bulletin of IICAS / Вестник МИЦАИ, vol. 8 (2008), pp. 61-62. Образ и культ
Тимура и Тимруидов сыиграли большую роль в посттимуридской Средней
Азии, особенно в трех ханствах данного региона. Например, см.: R. Sela, The
Legendary Biographies of Tamerlane: Islam and Heroic Apocrypha in Central Asia
(Cambridge University Press, 2011).
12)
А. Erkinov, “A. N. Samojlovich’s visit to the Khanate of Khiva in 1908 and his
assessment of the literary environment,” International Journal of Central AsianStudies, № 14, 2010, pp. 113-114, 137.

42

Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

По-видимому, Мухаммад Рахим-хан намеревался показать, чтои его придворные круги, и он сам по уровню культурной традициине уступают Хусайну Байкаре и тюркскому классику этой эпохи
– поэту ‘Али Ширу Нава’и. При хивинском дворе поэтическим
творчеством начали заниматься десятки интеллектуалов,которые одновременно сочетали в себе поэтов, каллиграфов,переводчиков, историков. Сам Мухаммад Рахим-хан писал стихи,и при этом он во многом подражал творчеству Нава’и. Все егоокружение писало, в основном, на чагатайском (тюркском) языкеи также подражало творчеству Нава’и.
В целом в девятнадцатом столетии многое было связано cименем Тимура. Мы можем даже констатрировать попытки
историков Хивы (во времена династии Конгратов) и другихха н с т в С р ед н е й А з и и , с т р е м и в ш и хс я ох ват и т ь и д а жеподражать историографии Тимуридов и тимуридским моделям
легитимации. 13) При гератском дворе были очень знамениты
поэтические и музыкальные вечера Хусайна Байкары. Кроме ‘АлиШира Нава’и, в этот период творили такие знаменитые деятели
искусства и литературы как классик персидской литературы ‘Абдал-Рахман Джами (1414–1492), художник Камал ал-Дин Бехзад
(1470–1506) и другие. Период творчества ‘Али Шира Нава’исчитался золотым веком чагатайской (тюркской) литературы. Впосттимуридский период эпоха Хусайна Байкары рассматриваласькак культурная модель для многих других династий и культурных
центров. Начиная с конца XV в., подобный стиль подражания
существовал во многих регионах – Средней Азии, Турции иИране.14)

13)

R. Sela, “A Different Reassessment of Amir Timur’s Legacy in Central Asia,” Ölümünün 600. yilinda Emir Timur ve Mirasi Uluslararasi Sempozyumu. International
Symposium on Amir Timur and his heritage in the 600. death anniversary. 26-27
mayis 2005. Bildiriler/Papers, ed. A. Kara, Ö. Isbilir (Istanbul, 2007), p. 28.
14)Cм. библиографию: Erkinov, “Timurid mannerism.”Афтандил ЭРКИНОВ

43Путешественник из Оттоманской империи Эвлия Челеби
(1611–1682) выразил свое почтение и уважение личности Тимурида
Хусайна Байкары. В своем произведении он ставит Хусайна Байкарув один ряд с легендарными правителями Джемшидом и Искандаром,известными как образцы доблести и достоинства. В качестве эталона
своей культурной среды он описывает Оттоманские фестивали музыкипод названием “Сезоны Хусайна Байкары” (Hüseyin Baykara fasılları)и обращает внимание на особые Оттоманские собрания, названные
“Собрания/вечера Хусайна Байкары” (Hüseyin Baykara meclisleri) или“Беседы Хусайна Байкары” (Hüseyin Baykara sohbetleri).15) Значит,изысканные вечера искусства при дворе Тимурида Хусайна Байкары
славились далеко за пределами Хорасана. Мухаммад Рахим-хан тожестремился, чтобы его вечера музыки и поэзии походили на собрания
Хусайна Байкары. Для этого он предъявил высокие требования и ксебе, и к участникам упомянутых вечеров (об см. ниже).
В качестве имитации позднетимуридской среде в Хивинском
ханстве можно привести и другой пример. В конце XIX в. одиниз чиновников Хивинского двора, поэт и композитор Камил
Хваразми/Хорезми (1825–1899), восхваляя Фируза, писал:16)Эй Камил, если россыпь жемчужин стихов твоего правителя
[=Фируза],увидели бы Фазли и ‘Умар-хан, то [они] стали бы [его] слугами.
‘Умар-хан – кокандский правитель (1810–1822) и поэт, а Фазли
– поэт Фазли Намангани. Они считались лидерами Кокандской
15)

Evliya Çelebi, Evliya Çelebi Seyahatnamesi, ed. O. Ş. Gökyay (Istanbul, 1996),
pp.100, 102, 105, 207, 306; L. Uluç, Turkman Governors Shiraz Artisans and Ottoman Collectors Sixteenth Century Shiraz Manuscripts (Istanbul, 2007), p. 503.
16)
О. Матяқубов, Р. Болтабоев, Х. Аминов, Ўзбек нотаси. Тошкент, 2007, 210 б.

44Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

придворной литературной среды. Почему Камил Хваразми делает
упор на превосходстве Фируза именно как поэта над поэтами
Коканда? Или это традиционное преувеличение поэтического
мастерства своего правителя?
Все дело в том, что в хивинской среде существовало соревнование
c Кокандским двором, в котором хивинцы старались подчеркнуть
собственное превосходство. При этом поэзия не была самоцелью.
За подобным сравнением стояло отмеченное нами подражание
Тимуридам при хивинском дворе, то есть политическая цель.
В мухарраме 1324 г. / февраль-март 1906 г. в хивинской
придворной литографии был издан известный в науке сборник
“Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи” (Cобрание поэтов [изокружения] шаха Фируза) под названием “Маджма‘-йи сишуарa шaхи пайрави Феруз.”17) В 1908 г. он был переписан в видеотдельной рукописи (о нем см. ниже).18) Данный сборник былсоставлен Ахмадом Табиби (1868–1910) по приказу Мухаммада
Рахим-хана II. В нем приведены стихи более 30 поэтов хивинской
придворной среды, которые более трех тысяч газелей –подражания газелям Мухаммада Рахим-хана. Поэты-подражатели
были го сударственными деятелями или приближенными
Мухаммада Рахим-хана. Все стихи из сборника написаны натурки/чагатайском языке.
Основой для возникновения сборника послужила другая
поэтическая антология – “Маджму‘а-йи ша‘иран” (Сборник
поэтов), составленная в 1821 г. в городе Коканде при дворе ‘Умар17)Маджма‘-йи си шуарa шaхи пайрави Феруз. Хива, 1324 [1906] (Фондлитографии ИВ АН РУз, № 27).
18)
Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи. Ркп. ИВ АН РУз, № 1152 (переписан 3сафара 1326 г. / 8 марта 1908 г., переписчик Мухаммад Йа‘куб Дивaн Харрaтибн уста Курбaн-нийaз Хвaразми (Собрание восточных рукописей Института
востоковедения Академии наук Узбекской ССР. под редакцией и при участии А.
А. Семенова. т. II. Ташкент, 1954, № 1691). (“Turcs,” Encyclopaedia of Islam, New
edition, vol. X, pp. 728-782; Ўзбек адабиёти тарихи. IV жилд, Тошкент, 1978, 22 б.)Афтандил ЭРКИНОВ

45

хана.19) Первым на это указал А. Н. Самойлович, посетивший
хивинский дворец в 1908 г. Таким образом, поэты окружения
Мухаммада Рахим-хана шли тем же путем в “Маджма‘-йишу‘ара-йи Фируз-шахи.” Цель данного сборника и “Маджму‘айи ша‘иран” из Коканда одинакова.20) Фируз не хотел отставать от«культурных образцов» прежних эпох. При нем были составленыеще два поэтических сборника именно в те же 1906-1908 гг.:“Мухаммасат-и маджма‘ ал-шу‘ара-йи Фируз-шахи” (Сборник
мухаммасов поэтов [из окружения] шаха Фируза), “Хафт шу‘арайи Фируз-шахи” (Семь поэтов [из окружения] шаха Фируза). Такое
соперничество еще раз подтверждает, что при Мухаммаде Рахимхане подражание (по нашем наблюдениям, косвенное) Тимуридам
(вне зависимости от его политической антиимперской подоплеки)имело место в государственной политике Хивинского ханства.
Одновременно стоит отметить, что о данной имитации мы покаеще не имеем ярко выраженных примеров. Несмотря на это,приведенные выше и далее косвенные примеры подтверждают
представленные нами трактовки Хивинской придворной среды.
Макам при дворе Мухаммада Рахим-ханаИсторики-современники Мухаммада Рахим-хана утверждали,что после 1873 г. (падения Хорезма) он вел уединенную жизнь,пребывал в удрученном состоянии духа, утратил интерес кобычным занятиям и развлечениям, и не знал, чем занятьсядля своего утешения. В данной ситуации вышеупомянутый
Камил Хваразми (Пахлаван-нийаз Мирзабаши), а также другие
придворные предложили Мухаммаду Рахим-хану устраивать
поэтические и музыкальные вечера:19)Маджму‘a-йи ша‘иран. Ркп. ИВ АН РУз, № 7510, переписчик Мухаммад
Йунус Самарканди. Переписан в 1238/1822–1823 г.
20)Erkinov, “Timurid mannerism,” pp. 61-62.

46Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

“Когда Мухаммад Рахим-хан II увидел в своем краю другую
превосходящую его силу, 21) то некоторое время он находилсяпод плохим впечатлением от этого. Не мог найти занятие длясвоего утешения. Однако его окружение, особенно музыковед
Пахлаванийяз Мир забаши, узнав со стояние правителя,заинтересовали его в организации (поэтических) собраний.”22)После этого Мухаммад Рахим-хан занялся организацией
поэтических придворных собраний. На этих вечерах читались
стихи, устраивались поэтические состязания, и каждый вечерпри дворе часами звучала классическая традиционная музыка –макам… Таким образом, для Мухаммада Рахим-хана оставалась
только одна отрасль – культура, посредством которой он мог бы“утешиться” и самовыразится как правитель.
Одновременно, не стоит связывать проведение вечеров придворе только с политической ситуацией, в которой находился
хан. Поэт Агахи в своем историческом произведении “Шахид
ал-икбал” (Свидетель счастья) писал о первых годах правления
Мухаммада Рахим-хана (примерно после 1864 г.). Он утверждает,что Мухаммад Рахим-хан много времени посвящал беседам сучеными; на этих собраниях они вели дебаты по религиозным
вопросам, читали исторические и поэтические произведения;поэты читали свои стихи, восхвалявшие правителя ... Именно вэтот период Мухаммад Рахим-хан начал писать стихи.23)Основой хивинских придворных вечеров были макамы –классическая восточная музыка. Приведем один пример-преданиеиз жизни придворной среды, связанный с макамами. Однажды, по21)Имеется в виду протекторат Российской империи.
Мулла Бекжон Раҳмон ўғли, Муҳамад Юсуф Девонзода. Хоразм мусиқий
тарихчаси. Тошкент: Ёзувчи, 1998, 12 б.; Н. Полвонов, Хива хонлигидаги
ҳаракатлар ва сиёсий партиялар тарихи (Хоразм мисолида 1900-1924 йиллар).
Тарих фанлари номзоди диссертацияси. Тошкент, 2005, 41-42 б.
23)Муҳаммад Ризо Эрниёзбек ўғли Огаҳий, Шоҳиду-л-иқбол (Иқбол шаҳодати).
Н. Шодмонов нашри. Тошкент, 2009, 33-35 б.
22)Афтандил ЭРКИНОВ

47приглашению Мухаммада Рахим-хана, Хиву посетили музыкантыиз Бухары. Хан тоже держал целый ансамбль придворных
музыкантов, который играл главную роль на устраиваемых имвечерах. Правитель хотел показать гостям высокий уровень
мастерства своих музыкантов в исполнении макама, который
является сложным для исполнения музыкальным жанром.
Возглавлять весь ансамбль было поручено исполнителю партиина буламане (музыкальный духовой инструмент). Человек,который играл на этом инструменте, был в пожилом возрасте,звали его Баба-буламан, то есть Дедушка-буламанщик. Играть набуламане и одновременно возглавлять весь ансамбль музыкантов
было трудным делом. Несмотря на это буламанщик достойно
возглавил ансамбль и исполнил свою часть музыки для макама. Заэто Мухаммад Рахим-хан наградил его золотыми монетами. Всебыли довольны. Однако на следующий день утром Баба-буламан
проснулся от стука и шума, исходящего с крыши его дома. Онвышел на улицу и увидел, что мастера-строители рушили крышу.
Он рассердился и приказал им уйти, подчеркнув, что он является
дворцовым музыкантом. Мастера ответили, что они рушат крышуего дома по приказу самого Мухаммада Рахим-хана. Музыкант
Баба-буламан в большом удивлении прибежал к хану и спросил,в чём состоит его грех. Мухаммад Рахим-хан ответил: Вчера высовершили ошибку при исполнении самых высоких нот, самой
высшей точки макама. Таким образом, вы испортили макам, и оностался без самой высшей части, незавершенным. Вот я решилвам показать ваш грех через снесение крыши – самой высокой
части вашего дома. Посмотрим, как будет выглядеть ваш дом безкрыши». Музыкант попросил прощения за свои музыкальные
грехи, и хан его простил.24)
В другой раз, когда один из музыкантов сыграл фальшиво, хан24)Комил Аваз, Олис оҳанглар: Бадиа / Distant sounds and melodies: Essay.
Тошкент, 1997, с. 21-23; 131-133.

48Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

приказал дать ему 50 ударов плетью. Как видим, Мухаммад Рахимхан стремился, чтобы его вечера музыки соответствовали высокому
уровню музыкального искусства. Автор антологии о поэтах
Хивинского ханства “Тазкират ал-шуара” (Антология поэтов) Хасанмурад кари Лаффаси (1898–1942) писал, что рядом с Мухаммад
Рахим-ханом постоянно находилось от пяти до десяти музыкантов,которые упражнялись на своих музыкальных инструментах.25)
Такое высокое качество музыкальных дворцовых вечеров былосвязано с местом музыки в культурной жизни Хорезмского оазиса.
И не зря Мухаммад Рахим-хан в первую очередь делал упор намузыку и макамы. Именно в Хивинском ханстве при дворе в конце
XIX в. впервые была создана нотная запись музыки. Хорезмский
макам был особым направлением в искусстве макамов Средней
Азии. Имелись рукописи, содержащие специальные нотные
записи с параллельными текстами для исполнения макамов.26) Всвоих мемуарах “Хоразм навазандалари” (Поэты и музыканты
Хорезма) бывший придворный поэт хивинского двора – Хадим
(родился 1878 г.), при оценке поэтов в своей антологии, одним изатрибутов в оценке ставил знание музыки.27) Даже сам Мухаммад
Рахим-хан сочинял музыку.28)
Итак, стоит отметить, что музыкальное оформление вечеровпри дворе Мухаммада Рахим-хана имело свою почву и культурные
традиции в истории региона.
Поэтический максимализм
Характеризуя культурную жизнь Хивы, необходимо подчеркнуть,25)Лаффасий, Тазкират ал-шуара. Ркп. ИВ АН РУз, № 9494, л.12.
См. ркп. ИВ АН РУз, № 1199; № 7406; Мулла Бекжон Раҳмон ўғли, Муҳамад
Юсуф Девонзода, Хоразм мусиқий тарихчаси.
27)Бoбoжон Таррoх Азизов – Хoдим, Хoразм навoзандалари. Тoшкент, 1994, 9 б.
28)Мулла Бекжон Раҳмон ўғли, Муҳамад Юсуф Девонзода, Хоразм мусиқий
тарихчаси, 35 б.
26)Афтандил ЭРКИНОВ

49

что Мухаммад Рахим-хан стремился к совершенству своей
культурной дворцовой среды. Это привело к поэтическому
максимализму – созданию огромного количе ства стихов
хивинскими придворными поэтами. Как мы указывали выше,свыше 30 поэтов занимались поэтическим искусством придворе Мухаммада Рахим-хана. Многие из этих поэтов создали
свои диваны (сборники стихов). Однако каковы особенностиих «поэтической кухни» и какова в нем роль политической
ситуации в ханстве – это отдельная проблема. Точно одно –почти каждый из этих поэтов создал свои поэтические сборники
(диван). Создание дивана являлось показателем того, что поэтдостиг мастерства, стал зрелым мастером. Это тоже было важным
фактором для Мухаммад Рахим-хана, который заботился обусилении и улучшении своей придворной поэтической среды.
Байани, говоря о событиях 1908 г. в, писал:“[Мухаммад Рахим-хан] хан любил наслаждаться стихами. Онеще с давних времен писал стихи под псевдонимом (тахаллус)Фируз. Со временем стал большим ценителем стихов. И любой
человек, имеющий хоть какой-то талант писать стихи, писал ихи приносил во дворец. [Таким образом, во дворце] число поэтов
достигло 35-40 человек.”Еще Агахи утверждал, что Мухаммад Рахим-хан щедро одаривал
29)Байани. Шаджара-йи Х вaразмшaхи. Ркп. ИВ АН РУз, № 9596. л. 499б;Муҳаммад Юсуф Баёний, Шажараи Хоразмшоҳий, 256 б.

50Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

поэтов.30) Это происходило в ранние годы его правления, в периоддо завоевания ханства – т.е. до 1873 г. Дворцовый поэт Камил
Хваразми писал, что при Мухаммад Рахим-хане поэты былиудостоены должного внимания.31) В своих мемуарах “Хоразм
навазандалари” Хадим сообщал о поэтах и поэтической среде
дворца Мухаммада Рахим-хана: часть чиновников хивинского
двора поэтами стали из-за боязни наказания со стороны
Мухаммада Рахим-хана II. Некоторым работникам своего двора онприказывал: «Если вы не станете поэтом, то я прикажу вас побить
100 раз плетьми». По утверждению Хадима четыре работника, втом числе и он сам, в страхе стали поэтами (то есть постепенно
научились слагать стихи). 32) Хадим был одним из тридцати
поэтов этой среды. Как он упоминает, для увеличения количества
поэтов своего двора Мухаммад Рахим-хан заставлял придворных
чиновников сочинять стихи. Впоследствии чиновники, неумеющие писать стихи, покупали их у других поэтов. Чтобы бытьприближенным к правителю, они преподносили ему эти стихи как
свои. Претендуя на поэтическое творчество, они обеспечивали
сохранение своих должностей при дворе. Например, одиниз приближенных Мухаммада Рахим-хана писал стихи подпоэтическим псевдонимом Гулйами. На самом деле он не умелписать стихи. И для него стихи сочиняли глава хивинских поэтов
Ахмад Табиби и личный цирюльник Мухаммада Рахим-ханазнаменитый поэт Аваз Отар (1884–1919).
Поэтическое творчество должно было служить поднятию
уровня придворной культуры хивинского двора, кроме того, онобыло предназначено и для возвеличивания личности Мухаммада
Рахим-хана. Ярким примером может послужить состав того же“Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи,” который был составлен
30)Муҳаммад Ризо Эрниёзбек ўғли Огаҳий. Шоҳиду-л-иқбол, 33-34 б.
Комил Хоразмий. Танланган шеърлар. Тошкент, 1961, 19, 35, 50-51 б.
32)
Бoбoжон Таррoх Азизов – Хoдим, Хoразм навoзандалари, 81 б.
31)Афтандил ЭРКИНОВ

51

по приказу Мухаммад Рахим-хана. В нем приводятся 101 газель
Мухаммада Рахим-хана. Он же приказал придворным поэтам
создать поэтические подражания – газели-ответы на них. Впроцессе подражания они должны были полностью соблюдать
поэтический стиль каждого стихотворения своего правителя,сохранять рифму и стихотворный размер газели-основы поэтаи правителя Фируза – Мухаммада Рахим-хана. Каждый из 30поэтов написал газели-подражания на газели Мухаммада Рахимхана. Всего насчитывается 3 231 газель-подражание. Общее
количество газелей правителя и подражаний на них составило
3 332. Получился огромный по объему (1714 страниц!) сборник
“Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи.” Перед каждой газелью
приводится маснави (характеристика), в которой дается краткая
характеристика поэтического мастерства автора данного стиха.
Если учесть их количество, то общий объем стихов из сборника
удваивается. Сведем эти данные в следующей таблице.
Таблица 1Количественные показатели стихотворений из“Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи”
№
1.
2.
3.
всего

Состав
Дибача
(введение)3 332 газели
Хатима
(заключение)Общееколичество
стихов

Общееколичество
двустиший
(байт)

Общееколичество
строк (мисра)

1

152

304

6 664

32 09864 196

1

32

64

6 666

32 28264 56464 564 строки – это объем только одного рассматриваемого намипоэтического сборника, в котором 3% (101 газель) принадлежат
Мухаммаду Рахим-хану, а остальные 97% (3 231 газель) являются

52Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

стихами-подражаниями. Получается, что весь этот сборник
построен на основе поэзии Мухаммада Рахим-хана.
Если бы мы стали искать сравнения в чагатайской литературе,то такое огромное количество подражаний на свои стихи
предположительно мог бы иметь знаменитый в тюркском миреклассик чагатайской литературы ‘Али Шир Наваи. После негоза пять веков существования чагатайской литературы почти
каждый чагатайский поэт писал подражания на его стихи.
Однако можно ли утверждать, что Наваи опередил Мухаммад
Рахим-хана по количеству всех подражаний на свои стихи – поканеизвестно (?!). Это и неважно, так как за подражаниями на стихи
Мухаммада Рахим-хана, в отличие от подражаний на стихи Наваи,лежат не поэтические, а политические мотивы (принуждениек подражанию, возвеличивание своей личности и т.д.). Кроме
того, сколь бы ни был велик поэтический талант поэта Фируза –Мухаммада Рахим-хана, в поэтическом стиле он подражал томуже Нава’и. Но во многом, формально.
По нашим наблюдениям, Мухаммад Рахим-хан слишком
увлекся идеализацией своей среды и своей поэтической личности.
Возможно, это привело к самовлюбленности, даже стремлению
перфекционизировать свою личность (конечно, в представлении
самого Мухаммада Рахим-хана). Частично это можно наблюдатьв другом сборнике. В 1326/1908-1909 г., то есть сразу после
составления вышеупомянутого “Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фирузшахи”, был составлен другой сборник “Мухаммасат-и маджма‘йи шу‘ара-йи Фируз-шахи” (Сборник мухаммасов поэтов [изокружения] шаха Фируза). 33) В данном сборнике поэзии впервой части приводятся мухаммасы, созданные на газели
Агахи – самого знаменитого поэта хивинской среды, во второй
части – на газели Фируза – Мухаммада Рахим-хана. Интересно
то, что Мухаммад Рахим-хан поэтам предлагает свои газели
33)Мухаммасат-и маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи. Ркп. ИВ АН РУз, № 1134.

Афтандил ЭРКИНОВ

53с тем, чтобы на их основе поэты создали свои мухаммасы. Впервую очередь, он приводит свой мухаммас, написанный имна собственную газель. Если бы он (не принимая во внимание
этот сборник) написал мухаммас на свою же газель, то это былобы нормальным, традиционным поэтическим приёмом. Однако
большую часть указанного сборника он посвящает себе – двечасти мухаммасов на газели признанного классика чагатайской
поэзии из Хивы Агахи, три части мухаммасов на свои газели.
Похоже, что себя он ставил выше Агахи. Предлагать свои газелидля создания мухаммасов в отдельном сборнике и, более того,писать их на свои собственные газели – явление, не встречаемоев чагатайской литературе. Очевидно, что Мухаммад Рахим-ханслишком увлекся собственной поэзией, своим поэтическим «я».
Предположительно, Мухаммад Рахим-хан переусердствовал присоздании системы перфекционизма своей среды, с формированием
положительной оценки своей персоны. В подтверждение этого
можно процитировать его высказывание: “Весь этот блеск моейкультурной среды – результат моего старания. Благодаря мне всеэто осуществилось ...”
Кроме двух упомянутых сборников, Мухаммад Рахим-ханприказал создать еще один поэтический сборник “Хафт шу‘арайи Фируз-шахи” (Семь поэтов [из окружения] шаха Фируза),который был издан в 1906 г. в придворной литографии Хивы.34) Внем были собраны стихи семи принцев-поэтов – детей, внуков иплемянников Мухаммада Рахим-хана.
‘Али Шир Наваи в своем произведении о поэтах XV в.
“Маджалис ал-нафаис” (Собрание утонченных) (написано в
1498 г.) первую главу посвятил Тимуридам, которые писали
стихи. Всего было 22 поэта-Тимурида (Амир Тимур и другие
правители, принцы...). Восьмая глава произведения целиком
34)Хафт шу‘ара-йи Фируз-шахи. Хива, 1906 (ИВ АН РУз, фонд литографии, №
10374).

54Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

посвящена поэтическому творчеству Хусайна Байкары.35) Видимо,Мухаммад Рахим-хан тоже хотел подчеркнуть, что его дети,внуки и племянники могут писать стихи, как потомки Тимура.
Действительно, после Тимуридов самое большое количество
поэтов-принцев появилось в период его правления.
Занявший пре стол по сле Мухаммада Рахим-хана егосын Асфандийар-хан / Исфандийар-хан (1910–1918), кроме
публикации своих стихов в “Хафт шу‘ара-йи Фируз-шахи” подпсевдонимом (тахаллус) Фаррух, создал свой диван стихов.36)
Если собрать воедино объем всех стихотворений из указанных
трех поэтических сборников, то у нас получится огромное
количество строк.
Рассмотрим эти данные в виде таблицы.
Таблица 2Общий объем трех поэтических антологий
№Название
произведения

1.

“Маджма‘-йи шу‘ара1714
йи Фируз-шахи”

2.

3.
Всего

35)

Объем
страниц

“Мухаммасат-имаджма‘-йи шу‘ара442
йиФируз-шахи”“Хафтшу‘ара-йи Фируз556
шахи”
2712

Общее
количество
строкИсточники

64 564ИВРУз-1,№1152

19 110ИВРУз-1,№1134

25 156

Фонд литографии,ИВРУз, №40

108 830Алишер Наваий, Мажолисун нафоис. Мукаммал асарлар тўплами. 13 жилд,Тошкент, 1997, 163-210 б.
36)Фаррух, Диван. Ркп. ИВ АН РУз, № 906/2, л.14б-19б.

Афтандил ЭРКИНОВ

55Интересно отметить, что такой солидный объем можно сравнить
разве только с поэтическим наследием ‘Али Шира Нава’и.
Если суммировать строки из “Хамсы” (этот сборник состоит изпяти поэм/дастанов) и строки стихов из “Хазайин ал-ма‘ани”(Сокровищница мыслей), то у нас получится внушительная
цифра: около 100 000.37)
Путем такого поэтического максимализма (т.е. создания
большого количества стихотворных текстов им самим, своими
родственниками и придворными чиновниками) Мухаммад Рахимхан по своему политизировал сферу чагатайской поэзии. В этойсфере его больше интересовало не столько мастерство, сколько
количественные показатели. Тем не менее, благодаря Мухаммаду
Рахим-хану чагатайская литература переживала расцвет впоследний раз в своей истории, да и еще в начале ХХ в., когдамир стал резко модернизироваться.
КНИЖНЫЙ БУМ В ХИВИНСКОМ ДВОРЕ
Существовали и такие сферы культуры, где Мухаммад Рахимхан охотно воспринимал новшества. Например, через годпосле завоевания ханства, в 1874 г. в хивинском дворе начала
работать первая в Средней Азии типография для печатания
литографических книг. Одним из первых книг, опубликованных вней, были “Хамса” ‘Али Шира Нава’и, “Диван” поэта Муниса идругие. Интересны наблюдения посетившего хивинский дворец А.
Н. Самойловича. Он пишет, что в Хиве “постоянного помещения
литография не имеет, посторонних заказов не принимает,работает с перерывами в несколько лет. Издания типографии в37)

На мусульманском Востоке поэтические произведения или произведения,написанные в стихах, с точки зрения художественного творчества оценивались
выше, чем прозаические произведения.

56Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

продажу не поступают, а раздаются ханом в подарок.”38) Значит,свое новшество – литографические издания - хан ценил и считал
хорошим подарком.
Историк хивинского двора Мухаммад Йусуф Байани (1858–
1923) при описании событий 1908 г. утверждал, что Мухаммад
Рахим-хан по пятницам и по понедельникам устраивал вечера сучастием ученых.

“...Два раза в неделю мы собирались на собрания [Мухаммад
Рахим-хана]. Иногда мы с Дамуллой Мухаммад Расулом
заходили к нему на беседу и читали книги. Он призывал
военачальников и тура39) читать книги. В конце концов, всестали книгнолюбами. Одним словом, соответственно поговорке
“Люди должны быть в одной религии со своим правителем” всежители области [Хивинского ханства] стали книнолюбами.40)
Бережное отношение хана к книгам выражалось в собирании
старых рукописей. А. Калмыков, посетивший хивинский дворец,38)

А. Н. Самойлович, Материалы по среднеазиатско-турецкой литературе
II. Хивинские придворные книгохранилища и книгопечатня // Известия
Академии наук Туркменской ССР. Серия общественных наук. 1981, № 1.
с. 82; А. Язбердыев, А. Н. Самойлович о дореволюционных хивинских
книгохранилищах и книгопечатании // Известия Академии наук Туркменской
ССР. Серия общественных наук. 1981, № 1. с. 70.
39)Тура – приближенные и родственники рода Мухаммад Рахим-хана.
40)Байани, Шаджара-йи Хвaразмшaхи. Ркп. ИВ АН РУз, № 9596. л. 501а;Муҳаммад Юсуф Баёний, Шажараи Хоразмшоҳий, 257 б.

Афтандил ЭРКИНОВ

57

писал, что “из прежних персидских поэтов известен Мир Махмудибн Йамин.41) Для меня была снята копия сборника его стихов
(газелей) с рукописи, принадлежащей Его Светлости ХануХивинскому и написанной в 936 г. х.42)… Современные сведения
черпаются из турецких источников, как энциклопедических
(Камус), так и константинопольских периодических изданий.”43)Одновременно этот пример показывает то, что в хивинский
дворец поступали периодические издания из Османской империи,где придворная среда уже давно была модернизирована на основе
ценностей европейской цивилизации. Подобное “стремление”к Османской культуре было вызвано тем, что данная империя
позиционировала себя исламским халифатом.
Мухаммад Рахим-хан продолжает культурные шаги в этомнаправлении. Во время его правления переписываются более
тысячи рукописей. В большинстве это были поэтические
произведения. Например, в списке (фихрист) рукописей
Хивинской придворной библиотеки указана часть подобных
рукописей. 44) Если учитывать только поэтические антологии,переписанные в хивинском дворе по приказу Мухаммад Рахимхана, то получится около ста рукописей. 45) На самом деле ихбыло намного больше. В книжном фонде Хивинской дворцовой
41)Возможно, здесь имеется в виду персоязычный поэт Махмуд ибн Ямин (1286–
1368) – А. Э.
42)Имеется в виду рукопись, переписанная в 936/1529-1530 г., из библиотеки
Мухаммад Рахим-хана.
43)
А. Калмыков, Хива // Протоколы заседания и сообщения членов Туркестанского
кружка любителей археологии. 12, Ташкент, 1908, с. 56-57.
44)
A. Erkinov and Sh. Vahidov, “Une source.” Более подробно о библиотеки
хивинского двора см. литературу из библиографии данной книги.
45)[Байаз]. Ркп. ИВ АН РУз, №№ 1109; 1166; 1174; 6668; 6909; 6927; 6930; 6936;
6946; 6950; 6951; 6952; 6963; 7006; 7576; 9354; 1118; 1142; 1143; 1155; 1156;
1171; 1172; 1174; 2031; 2035; 6668; 6909; 6927; 6930; 6936; 6946; 6950; 6951;
6952; 6963; 6996; 7006; 7576; 9354 (Собрание восточных рукописей, т. VII, №
5191; 5205; 5206; 5209; 5218; 5227; 5231; 5241….) и другие...

58Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

библиотеки насчитывалось несколько тысяч рукописей илитографий. А. Н. Самойлович указывает на то, что во дворце
рукописи “непрерывно изготовлял целый штат придворных
переписчиков.”46) Сохранилась рукопись, переписанная самим
Мухаммад Рахим-ханом.47)
В Хивинском ханстве с начала XIX в. до начала XX в. начагатайский язык были переведены более120 произведений.48)
В XIX в. переводом занимались 79 человек. 49) Среди нихбыли поэты, каллиграфы, преподаватели. В период правления
Мухаммада Рахим-хана с персидского и арабского языков начагатайский язык были переведены около 100 произведений.50)
Это были основные исторические и поэтические произведения
мусульманского Востока. Правитель намеревался сделать ихдоступными читателям из своего окружения. При этом важную
роль сыграло то, что в отличие от Бухарского и Кокандского
ханств, где историче ские произведения создавались наперсидском языке, в хивинском ханстве они создавались натюркском языке. Так как исторические произведения в Хорезме
писались на чагатайском языке, здесь тюркизация началась
раньше, чем в других регионах.51) Конечно, при хивинском дворе
создавалась поэзия не только на чагатайском, но и на персидском

46)Самойлович, Краткий отчет, с. 7.
Ҳ. А. Аминов, Хоразмда китоб тарихи манбалари (XVIII аср иккинчи ярми– XX аср бошлари: ЎзР ФА ШИ қўлёзмалар фонди асосида). Тарих фанлари
номзоди диссертацияси. Тошкент, 2010, 82 б. В качестве примера он указывает
рукопись сборника стихов: Ркп. ИВ АН РУз, № 3869.
48)
Н. Комилов, Бу қадимий санъат. Тошкент, 1988, 12 б.
49)
Это установлено на основе источников (см.: Н. Камилов, Хорезмская школа
перевода (проблемы типологии и сопоставительное исследование истории
перевода в XIX в.). Диссертация доктора филологических наук. Тошкент, 1987,
с. 113-114).
50)Данное количество является предварительным и требует уточнений.
51)
Bregel, “The Tаwarīkh-i Kharazmshahiya,” p.17.
47)Афтандил ЭРКИНОВ

59языке.52) Однако это было данью соблюдения вековых традиций,и эти произведения создавались для сохранения высокого уровня
мастерства.
Мухаммад Рахим-хан, как и любой другой правитель
мусульманского Востока, стремился быть покровителем шари‘ата.
По утверждению историка Хивинского двора поэта Мухаммада
Йусуфа Байани при нем в г. Хиве было построено более
пятнадцати мечетей и мадраса.53)***
Обобщая приведенные данные, можно указать, что в рассматриваемый
нами период под руководством или по приказу Мухаммада Рахим-ханабыли осуществлены следующие мероприятия:1. Создание придворной литературной среды во главе с самим
ханом, писавшем под прозвищем Фируз (всего участвовало
более 30 поэтов).
2. Организация ансамбля макамистов.
3. Организация вечеров музыки и поэзии.
4. Строительство мечетей и мадраса.
5. Переписка более 1000 рукописей.
6. Организация типографии для литографических изданий.
7. Создание придворной библиотеки.54)
8. Перевод около 100 произведений на чагатайский язык.
9. Составление придворных поэтических антологий:а) “Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи.”52)

Ibrаhim Khudаyar, Gharibаha-ye аshnа. She‘r-i fаrsi-ye Mаvara al-nahr qarn-ebist ba tike bar muhithayi adabi-ye Khoqand va Khvаrazm, Tehrаn, 1384/2006.
53)
Байани, Шаджара-йи Хвaразмшaхи. Ркп. ИВ АН РУз, № 9596, л. 496а-497б
(переписан 1333/1914-1915 г.); Муҳаммад Юсуф Баёний, Шажараи
Хоразмшоҳий, 252-253 б.
54)
A. Erkinov, “How Muhammad Rahim Khan II,” pp. 36-49.

60Культурный перфекционизмв хивинской придворной средев) “Мухаммасат-и маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи.”с) “Хафт шу‘ара-йи Фируз-шахи.”Каждое из указанных действий было результатами больших
усилий, плодом деятельно сти де сятков или даже сотенп р о ф е с с и о н а л о в . Му х а м м а д Р а х и м - х а н б ы л н а м е р е нпротивопоставить культурный перфекционизм хивинского
двора российскому протекторату. Хотя это было утопией, носамо по себе стремление противопоставить культуру военной иполитической мощи России уже было достаточно смелым шагом.
Это было стремлением сохранения собственной идентичности
хивинского двора через традиционализм, то есть всего того,что существовало до завоевания империей. Конечно, такой
традиционализм Мухаммад Рахим-хан хотел «отточить» напримерах прежних культурных ценностей, поднять их до уровня
высочайших стандартов, как он их понимал.
ВНЕШНИЙ ВЗГЛЯД НА ХИВИНСКУЮ
ПРИДВОРНУЮ СРЕДУВсе рассмотренные усилия Мухаммад Рахим-хана предстоит
сравнить с информацией того времени, которую нам оставили
путешественники Запада и России. В 1902 г. Хиву посетил
Василий Григорьевич Ян (1874–1954) – в будущем известный
писатель, прославившийся как автор исторических романов.55)
55)

В. Г. Ян написал более де сяти знаменитых историче ских романов.
Например, “Спартак” (1933 г.), “Чингисхан” (1939 г.), “Батый” (1942 г.).
За роман “Чингизхан” В. Г. Ян получил Сталинскую премию (1942).
Сталинская премия (1940-1953 гг.) – это форма поощрения граждан CCCРза выдающиеся творческие достижения в области науки и техники, военных
знаний, литературы и искусства, за коренные усовершенствования методов
производственной работы. В 1966 г. была приравнена ко вновь утвержденной
Государственной премии СССР.

Афтандил ЭРКИНОВ

61Он был одним из самых известных российских журналистов,аккредитованным корреспондентом. В. Г. Ян в 1901–1904 гг.
служил инспектором колодцев в Туркестане, где изучал восточные
языки и жизнь местного населения. В своей книге “Голубые далиАзии: Записки всадника” он описал свое посещение Хивы в 1902
г. и встречу с Мухаммадом Рахим-ханом. О городе Хиве он пишет
так:“Ко времени моего приезда это был маленький грязный ипыльный город с лабиринтом узких кривых улочек, состоявшихиз одних стен, не имевших окон и выходивших на пустыри,базары, кладбища, окруженных осыпавшимися рвами иразваливающимися глинобитными стенами с башнями иворотами. В городе насчитывалось примерно десять тысяч
жителей, десяток ханских дворцов, полсотни мечетей имадраса, несколько караван-сараев и множество базарных
лавок, мастерских ремесленников, торговых складов. Нонапрасно было искать здесь школу или больницу, книжный
магазин, театр или клуб. Хивинское ханство продолжало
жить по своим феодальным законам и обычаям, лишь отчасти
смягченным русским влиянием. Судьи, бии, казии и прочие
представители феодалов отправляли суд быстро и несложно:все тяжбы решались по Чингиз-хановой “Ясе”56), хотя великий
завоеватель уже шесть столетий покоился в могиле. До прихода
русских наказания оставались вполне в Чингиз-хановом вкусе:от битья палками, отсечения уха, пальца, ладони, руки и доотрубания головы. Теперь они соответствовали установленнымв России... ”57)

56)
57)

Яса – свод законов, установленный в XIII в. Чингиз-ханом (1155/1162–1227).
В. Г. Ян, Голубые дали Азии(http://www.erlib.com/Василий_Ян/Голубые_дали_Азии/4/).

62Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

Данный пример показывает то, что Хива все еще жила посредневековым законам. Хотя при встрече Мухаммад Рахам-хани В. Г. Ян общались через переводчика, последний утверждает,что Мухаммад Рахим-хан II немного владел русским языком.
Правитель принял его хорошо. Далее В. Г. Ян приводит своивпечатления о наследнике хивинского трона Исфандийар-хане:“Исфандийар, бледный молодой человек в шелковом восточном
халате, свободно говорил по-русски, рассказывал о своем
посещении Петербурга, о жизни в нем. Он интересовался
отношениями России и Афганистана, расспрашивал, “правда
ли, что на афганской границе у нас постоянные стычки сафганцами, которым помогают англичане?...” Исфандийар
учился в России и жаловался на то, что после Петербургаему не нравятся местные хивинские жилища, и говорил, что“намерен заняться просвещением”, построить себе “русскийдом с печами и окнами.” Впоследствии во дворе ханского
дворца действительно был построен “русский дом”, кудапереселился наследник, ставший ханом, но дальше этого
деяния любовь к просвещению Исфандийара не пошла.”58)Для нас интересно мнение В. Г. Яна, пусть и весьма общее, оситуации в Хиве и о его среде. Он заметил, что Исфандийархан не всегда был согласен с окружающим его традиционным
бытом. Так как он учился в России, соответственно, имел более
европеизированные привычки и просвещенные взгляды, чем его
отец. Оставалось еще восемь лет до восшествия Исфандийар-ханана хивинский трон.
При встрече В. Г. Ян не дал оценку придворной среде. Оннаходился в Хиве недолго. Тогда (к 1902 г.) Мухаммад Рахимхан уже осуществил немалую часть тех культурных планов, о58)

Там же.

Афтандил ЭРКИНОВ

63которых мы говорили выше. Во время своего посещения В. Г.
Ян имел намерение посмотреть как можно больше. Например,после встречи с Мухаммадом Рахим-ханом и его сыном онжелает посетить ханскую тюрьму. Посетив ее, под впечатлениемот увиденного им состояния заключенных в тюрьме, он дажеотказывается от вечеринки с музыкой и танцами, которую
Мухаммад Рахим-хан приказал устроить в честь приезда гостя.
Видимо, все наши предположения о перфекционизме Хивинского
двора относятся к территории внутри дворцовых стен. Мухаммад
Рахим-хан хотел усовершенствовать свою дворцовую среду, а невсе общество в целом. Его идеалы и реальность не совпадали.
Идеалы он мог осуществить в границах своих возможностей – водворце.
В 1908 г. хивинский двор посетил ученый-тюрколог А. Н.
Самойлович. В Хиве Самойлович встречался с Мухаммадом
Рахим-ханом и указа л, что он являет ся про свещенным
покровителем хивинской науки и искусства и проявляет полную
готовность содействовать научному изучению своей страны.
Он открывает А. Н. Самойловичу доступ к личным книжным
сокровищам. Самойлович посещает дворцовую библиотеку,частично описывает состояние библиотеки и культурную
придворную среду. И на этой основе он пишет статью.59) Он женаписал рецензию на литографическое издание вышеуказанного
сборника “Маджма‘-йи шу‘ара-йи Фируз-шахи.” 60) Рецензия
озаглавлена по названию сборника в издании – “Маджма‘-йи сишуара шахи пайрав-и Феруз” (), то есть61)“Собрание 30 царских поэтов, сопутствующих Фирузу.”59)Самойлович, Краткий отчет, с. 7-8; Самойлович, Материалы по среднеазиатскотурецкой, с. 74-82.
60)Маджма‘-йи си шу‘арa шaхи пайрави Фируз.
61)
A. H. Самойлович, “– Собрание 30 царских
поэтов, сопутствующих Фируз`у. Хива, 1909 г. 1638 стр. in folio,” International
Journal of Central Asian Studies, № 14, 2010, pp.134-146.

64Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

Наблюдая хивинскую литературную среду, А. Н. Самойлович
оценил её критически с точки зрения литературной эстетики.
Он утверждал, что поэзия, создаваемая данной средой, является
“ложноклассической” и однообразной. Он с сожалением отмечал,что в новых исторических условиях, которые переживала
Средняя Азия в начале ХХ в., при хивинском дворе все еще имели
место средневековые, давно изжитые ценности. Однако он неподозревал или не хотел заметить того, что традиционализм вкультурной и литературной среде хивинского двора, во многом,являлся продуктом политики Российской империи в Хивинском
ханстве.
Самойлович встретился с Ахмадом Табиби (Самойлович
называет его Ахмед Табиб). При встрече с Самойловичем тотуказал, что придворные поэты являются подражателями и любят,в первую очередь, подражать стихам тюркского классика ‘АлиШира Нава’и. Хотя, подчеркнул он, ни один из них не обладает
талантом Нава’и.
Назвав поэзию, создаваемую хивинской литературной средой,“ложноклассической” и однообразной, в той же рецензии А.
Н. Самойлович с беспокойством и даже с некоторой долей
сочувствия оценивал эту среду62):“Моя беглая характеристика редактора “Собрания” объясняет,думается мне, хотя только отчасти, перечисленные вышевнешние недостатки, очевидно, нелюбовно исполненного
издания, а затем указывает истинную цену тех сердечных
63)признаний Ахмед-Табиба, которыми пересыпаноВ отрицательном отношении Ахмед-Табиба и некоторых
других хивинцев, и вообще среднеазиатцев, к современной
62)63)

Там же, с. 0200.
Имеется ввиду литографическое издание: Маджма‘-йи си шуарa шaхи пайрави
Феруз.

Афтандил ЭРКИНОВ

65с р ед н е а з и ат с ко - ту р е ц ко й с т и хот в о р н о й л и т е р ату р е ,действительно рабски, безлично, мертво воспроизводящейп о э т и ч е с к и е с оч и н е н и я зол ото го ве ка д ж а г ат а й с ко йлитературы, я склонен видеть залог недалекого наступленияи в консервативной Средней Азии новой литературной эры,которая уже наступила или зарождается в других мусульманскотурецких странах и областях. Можно ожидать при этом, чтопроцветание молодой, живой, близкой народу по языку исодержанию поэзии уже не будет более зависеть от поддержкии поощрения отдельных высоких особ, так как всенародная
слава и сочувствие, а не служебная карьера и придворные
подачки будут воодушевлять и питать жрецов новой поэзии.”64)Указанным золотым веком чагатайской литературы была эпоха
творчества ‘Али Шира Нава’и. А. Н. Самойлович с сожалением
отмечал, что в новых исторических условиях, которые переживала
Средняя Азия, при хивинском дворе все еще имели место
средневековые, давно изжитые ценности. А. Н. Самойловичу,как человеку «иной цивилизации», в глаза сразу бросался
традиционализм хивинской культурной среды.
После этой встречи А. Н. Самойлович написал о том, что вСредней Азии наступила “новая литературная эра.”Видимо,к такому мнению Самойлович пришел обоснованно. Так как,несмотря на то, что Ахмад Табиби являлся главой поэтов
хивинского двора, сам он критически относился к чагатайской
поэзии. Видимо, при этом он имел в виду ее особенность –творить в рамках устоявшихся традиций. На самом деле, Табибии его окружение, возглавляемое Мухаммадом Рахим-ханом,творили на основе этих традиций. Вся поэзия хивинского двора
была построена на этом традиционализме. Табиби критиковал
однообразие поэзии своей среды, хотя он сам творил в ее рамках
64)Самойлович, “...”. с. 137.

66

Культурный перфекционизмв хивинской придворной средеи являлся автором пяти объемных сборников поэзии (диван),в которых приведены его же стихи в традиционном стиле. 65)
Возможно, Табиби, как высокопоставленный чиновник и глава
поэтов хивинского двора, был вынужден писать в рамках
традиции. Хотя очевидно, Табиби это не нравилось, и о своих
наболевших проблемах он мог рассказать только “понимающему”человеку, приехавшему извне - А. Н. Самойловичу.
Традиционализм был сознательно выбран Мухаммадом Рахимханом и превратился в государственную политику. И в такой
ситуации препятствовать традиционализму – означало идтипротив самого хана и его курса. Это доказывает следующий
факт: после смерти Мухаммада Рахим-хана в 1910 г. хивинский
трон занял его сын Исфандийар-хан. Сразу после этого в ханстве
были осуществлены реформы. Значит, среда Мухаммада Рахимхана была традиционной и, в некотором роде, консервативной.
Почему? Почти 46 лет он находился у власти. При нем процветали
искусство, культура и литература. При его дворе творчеством
занимались десятки интеллектуалов, которые одновременно
сочетали в себе поэтов, каллиграфов, переводчиков, историков и
т.д. Это была эпоха культуного бума.
Почему Мухаммад Рахим-хан столько сделал для развития
культуры, а его сыну пришлось осуществлять реформы? Хотя А. Н.
Самойлович в 1908 г. писал о том, что в Средней Азии наступает
эпоха культурных обновлений, но, по существу, хивинская
среда до этого времени, то есть до начала ХХ в., оставалась
традиционной.
По нашему мнению, А. Н. Самойлович не подозревал, чтотакая традиционная обстановка, имитация ценностей эпохи
Тимуридов при дворе Мухаммада Рахим-хана была во многом
65)Хивинские литографические издания поэзии Ахмада Табиби: Табиби, Диван.
Хива, 1909; Табиби, Диван. Хива, 1910; Ф. Ғанихўжаев, Табибий (ҳаёти ваижоди). Тошкент, 1978.

Афтандил ЭРКИНОВ

67продуктом политики Российской империи в Хивинском ханстве,противостоянием Российской империи, ее протекторату. Вположительных и отрицательных результатах деятельности
Мухаммада Рахим-хана во многом была “виновата” Российская
империя. Возможно, если бы Российская империя в 1873 г.
не сделала Хивинское ханство вассальным государством, тоМухаммад Рахим-хан не стал бы так сильно стремиться стать
одним из самых видных правителей в истории Средней Азии,сделавших так много для развития культуры. Таким образом, ивозникло стремление Мухаммада Рахим-хана к перфекционизму,которое было направлено против колониальной политики России.
В результате этого стремления “выиграла” культура: былисозданы, переписаны и переведены десятки произведений.
Как мы показали выше, в посттимуридский период эпоха Хусайна
Байкары рассматривалась как культурная модель для многих династийи культурных центров мусульманского Востока. После эпохи
тимурида Хусайна Байкары прошло 400 лет. Многое изменилось вжизни Средней Азии к концу XIX в. Однако Мухаммад Рахим-ханради демонстрации своей культурной мощи стремился воссоздать исохранить средневековые ценности в своей придворной среде. Радиэтого он обратил свой взор в прошлое, к золотому веку Тимуридов, иоставался традиционалистом. Как мы упоминали выше, в результате
этого его дворцовая среда развивалась в подражание периоду поздних
Тимуридов. И, несмотря на это, Хивинская придворная культураот этого только выиграла. Культурную среду при дворе Мухаммада
Рахим-хана можно также назвать, хотя и в упрощенном виде,формальным неовариантом эпохи Хусайна Байкары.
НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ
Итак, одним из главных факторов стремления перфекционизму
культурной хивинской среды была политическая стратегия
Мухаммада Рахим-хана. При этом немаловажную роль сыграло

68Культурный перфекционизмв хивинской придворной среде

вассальное положение Хивинского ханства в Российской империи.
Не обладая свободой в своих политических действиях, особенново внешней политике, Мухаммад Рахим-хан стал уделять большое
внимание внутренней политике через совершенствование
культурной среды своего двора.
В размахе осуществления культурных мероприятий среди
представителей династии Конграт не было правителя, равного
Мухаммад Рахим-хану. Одновременно, стоит отметить то, что вХивинском ханстве еще до его правления существовали культурные
традиции: переводились произведения, переписывались рукописи исоздавались различные, хотя бы маленькие библиотеки.
Мухаммад Рахим-хан после завоевания ханства, когда онстал задумыватся над своими проектами, исходил из ужесуществуюших традиций дворца Конгратов. Точнее, он сталопираться на имеющийся “арсенал” – культурные традиции.
Например, еще в период правления Мухаммад Рахим-хана I(1806-1825) устраивались вечера музыки, поэзии и состязания впоэтическом искусстве.66) Его отличие от своих предшественниковв том, что он стремился к масштабности.
Сохранение самоидентификации ханства Мухаммад Рахимхан видел в в приверженности традиционализму. Параллельно
старался покровительствовать искусству. Это привело к созданию
большой массы стихов хивинскими придворными поэтами (в томчисле, принцами, внуками правителя, придворными чиновниками)весьма солидного объема. По его же приказу было переведено
около 100 произведений, переписано более 1000 рукописей. Понашему предположению, Мухаммад Рахим-хан хотел доказать, чтов качестве правителя, особенно в культурном отношении, он может
являться образцом, что его придворная культура совершенна.
Повторяем, перфекционизм в хивинской придворной
66)Мунис Хоразмий, Муҳаммад Ризо Огаҳий, Фирдавс ал-иқбол. Ркп. ИВ АНРУз, № 5364, л. 199а, 487a; Аминов, Хоразмда китоб тарихи манбалари, 47 б.

Афтандил ЭРКИНОВ

69культурной среде при Мухаммаде Рахим-хане являлся способом
противостояния режиму протектората. Хан не воспринимал
модерн, привнесенный Российской империей. Против негоон противопоставил в своем дворце традиционализм, лучшие
эпохи традиционной культуры в возрожденном виде. В качестве
примера одним из главных образцов была избрана эпоха поздних
Тимуридов. Поэтому поэзия хивинского двора в начале ХХ в.
все еще продолжала (=имитировала) традиции поэзии ‘АлиШира Нава’и – традиции эпохи средних веков, золотого векачагатайской литературы.
В заключении стоит отметить, что, конечно же, мы не намерены
идеализировать эпоху Мухаммада Рахим-хана. Стремление кперфекционизму Мухаммада Рахим-хана в условиях протекторатабыл идеалом, мечтой, скорее даже политическим шагом. Однако
такой шаг оставался в рамках культуры его придворной среды.
Это объясняет то, что наше исследование культурной среды
хивинского двора при Мухаммаде Рахим-хане не касается других
сфер общественной жизни, например, экономического состояния
общества и т.д. Мы ограничились гипотезой относительно
стремления к перфекционизму в хивинской придворной культуре.
Перфекционизм был главной целью, стратегией, идеалом
Мухаммад Рахим-хана. Может быть, Мухаммад Рахим-ханоставался в мире своих идеалов. Однако это больше напоминает
утопию, нежели достижение им цели, так как перерождение
средневековых ценностей в иных и новых условиях, несмотря наих уровень, могут не сыграть той роли, на который расчитывалего «реставратор». Хотя не стоит сбрасывать со счетов и тообстоятельство, что утопический проект Мухаммада Рахимхана стимулировал другие виды культуры и искусства. Поэтому
следует достойно, или, по крайней мере, с пониманием, оценить
поиски этого монарха доступных ему путей для противостояния
империи.

Part II
Problems of Source Study:
Methodological Issues, Diplomatics, and Manuscripts***Проблемы источниковедения:вопросы методологии, дипломатика, рукописи

HORIKAWA Toru

73

ISLAMIC COURT DOCUMENTS
AS HISTORICAL SOURCES
IN CENTRAL ASIA
HORIKAWA Toru

Introduction
In Uzbekistan several collections of historical documents are preservedin public institutions. It is said that there are 150,000 separate
documents in the country, and that most of them, more than 100,000
pieces are preserved at the Central State Archive of the Republic of
Uzbekistan in Tashkent.1) Some collections of historical documents arelocated at the museums in Samarkand, Bukhara, Khiva and Fergana
provinces, including the rich collections of IV AN RUz.
B. A. Kazakov classified these documents into four types: official
documents or decrees; private documents; administrative documents;and official letters. Some outstanding studies exist on the official and1)O. D. Chekhovich, “Zadachi sredneaziatskoi diplomatiki,” Narody Azii i Afriki, No.
6 (1969), p. 175; B. A. Kazakov, Dokumental’nye pamiatniki Srednei Azii (Tashkent,
1987), pp. 3-4.

74

Islamic Court Documents as Historical Sources in Central Asia

administrative documents of the Khiva Khans,2) the Khoqand Khans,3)and the Bukhara Amirs.4) Besides such documents, it is known thatmany private documents, that are Islamic court documents, arepreserved in Central Asia. B. A. Kazakov also classified them intonine types of deeds: buying and selling; rental; donation; pledge;
marriage; waqf; withdrawing charges; and debt. Among others studies
on waqf documents have a rich historiography;5) in contrast only a2)

We have precedent studies by V. V. Bartol’d, P. P. Ivanov, M. Iu. Iuldashev, Iu.
E. Bregel’, A. Shaikhova, O. Dzhalilov etc. See: Katalog Khivinskikh kaziiskikh
dokumentov XIX – nachala XX vv., ed. A. Urunbaev, T. Khorikava, T. Faiziev, G.
Dzhuraeva, K. Isogai (Tashkent-Kioto: 2001), pp. v-vi and references. After the
publication of the catalogue, some literature on official documents and letters of the
Khiva Khanate were published: Katalog Sredneaziatskikh zhalovannykh gramot iz
fonda Instituta vostokovedeniia im. Abu Raikhana Beruni Akademii nauk Respubliki
Uzbekistana, ed. A. Urunbaev, G. Dzhuraeva, S. Gulomov (Halle-Wittenberg: 2007);
W. Wood, A Collection of Tarkhan Yarliqs from the Khanate of Khiva (Bloomington,
Indiana: 2005) (Review: By A. Shioya in The Nairiku Ajiashi Kenkyu (Inner AsianStudies), 22 (2007), pp. 121-28, in Japanese); Yu. Bregel, Documents from the
Khanate of Khiva (17th-19th Centuries) (Bloomington, Indiana: 2007).
3)
A. L. Troitskaia, Katalog arkhiva kokandskikh khanov XIX veka (Moscow: 1968);
A. L. Troitskaia, Materialy po istorii kokandskogo khanstva XIX v. po dokumentam
arkhiva kokandskikh khanov (Moscow: 1969); R. N. Nabiev, Iz istorii kokandskogokhanstva (Tashkent: 1973) etc.
4)
On the Bukhara documents see: Kazakov, Dokumental’nye pamiatniki. On the
qoshbegi documents of the Bukhara Amirate, a Japanese translation exists ofan unpublished paper by M. A. Abduraimov (M. A. Abduraimov, Vstuplenie kizucheniiu «Arkhiva kantseliarim bukharskogo koshbegi») by H. Komatsu (M.
A. Abduraimov, “Introduction to the archives of Bukharan qoshbegi chancellery,”translated by Hisao Komatsu), Bulletin of the Society for Western and Southern
Asiatic Studies, Kyoto University, 37 (1992), pp. 19-57.
5)
Precedent studies, for example, O. D. Chekhovich, Bukharskie dokumenty XIV veka
(Tashkent: 1965); R. G. Mukminova, K istorii agrarnykh otnoshenii v Uzbekistane
XVI v. po materialam «Vakf-name» (Tashkent: 1966); O. D. Chekhovich,Samarkandskie dokumenty XV – XVI vv. (Moscow: 1974); Bukharskii vakf XIIIv., faksimile, izdanie teksta, perevod s arabskogo i persidskogo, vvedenie kkommentarii, A. K. Arendsa, A. B. Khalidova, O. A. Chekhovich (Moscow: 1979);
R. D. McChesney, Waqf in Central Asia: Four Hundred Years in the History of aMuslim Shrine, 1480-1889 (Princeton: 1991).

HORIKAWA Toru75

few studies have been made on other types of deeds in Central Asia.6)
Regarding these deeds, we published a catalogue of Khiva documents
in 2001 as shown below. E. Karimov published another catalogue of
Khiva documents in 2007.7) A team at IV AN RUz is working for the
publication of catalogues of documents found in the Central State
Archive.8) In addition, utilizing Islamic court documents, P. Sartori
investigated Muslims’ land rights under Russian colonial rule,9) and
K. Isogai studied the application of Islamic law in early 20th century
Samarkand.10) However, much more research should be conducted inthis field.
Islamic court documents as historical sources
Our collaborative study on Islamic court documents with Uzbek
scholars began in 1992, when I visited Tashkent for the first time. We
found and purchased a collection of about 1,700 historical documents
6)

We have some information on the compilation of documents (Majmūʻa-yi
Wathā’iq): Kaziiskie dokumenty XVI veka, ed. R. R. Fitrat, B. S. Sergeev (Tashkent:1937); R. G. Mukminova, Sotsial’naia differentsiatsiia naseleniia gorodov
Uzbekistana konets XV – XVI v. (Tashkent: 1985); K. Kubo, “Preparatory Study on
the Formularies for Drawing up Juridical Documents of 16th Century Bukhara: An
Introduction to the Islamic Central Asian Archives,” The Toho Gakuho (The Journalof the Research Department of the Toyo Bunko), in Japanese, 78-2 (1996), pp. 029053.
7)
E. Karimov, Regesty kaziiskikh dokumentov i khanskikh iarlykov Khivinskogokhanstva XVII – nachala XX v., pod. nauchnoi redaktsiei, E. V. Rtveladze (Tashkent:2007).
8)
Sebzor dahasi qozisi faoliyatiga oid hujjatlar, Tuzuvchilar: G. Karimov, P. Sartori,
Sh. Ziyodov; mas’ul muharrir: Yu. Paul (Toshkent: 2009).
9)
For example: P. Sartori, “Colonial Legislation meets Sharīʻa: Muslims’ Land Rights
in Russian Turkistan,” Central Asian Survey, 29-1(2010), pp. 43-60.
10)For example: K. Isogai, “Seven Fatwa Documents from Early 20th Century
Samarqand: The Function of Mufti in the Judicial Proceedings Adopted at theCentral Asian Islamic Court,” Annuals of Japan Association for Middle East
Studies, 27-1 (2011), pp. 259-282.

76

Islamic Court Documents as Historical Sources in Central Asiaof the Khiva Khanate, most of which were Islamic court documents.
We donated all of the documents to IV AN RUz; thus, our longlasting productive collaboration started at that time. One of the fruitsof our study was a descriptive catalogue of the collection that was
published in 2001 by the late A. Urunbaev, the late T. Fayziev, G.
Juraeva, K. Isogai, and myself.11) Following the publication, we started
new projects on Islamic court documents preserved in the Ichan Qara
Museum in Khiva, the National Museum in Samarkand, the Regional
Museum of Ferghana, and the National Museum in Bukhara incooperation with IV AN RUz.12)
To our regret many mistakes have been found in the cataloguementioned above. One of the errors is the dating of the documents.
According to Yu. Bregel Islamic court documents in the Khiva
Khanate were written in Persian before the month of Jumādá I, 1274
A.H. / December 1857-January 1858 and Turkic documents appeared
after that date.13) Some documents included in our catalogue do not
fit with Bregel’s method of ascertaining the date. However, it turned
out that this contradiction is only a technical one, as N. Toshev
pointed out.14) We re-inspected the dates of all of the documents, andconfirmed that there is no document that does not fit Bregel’s theory.
For example, in the case of a Persian document, catalogue No. 348,
that was dated 1286 A. H. by mistake in our catalogue,15) the dateappears to be 1276 in the figures written in the document; however,11)

Katalog Khivinskikh kaziiskikh dokumentov.
T. Horikawa, “Japan and Uzbek International Project on Khiva Qadi Documents,”
Khorezm Ma’mun Academy and Its Role in the Development of World Science(Tashkent-Khiva: 2006), pp. 70-72.
13)
Iu. N. Bregel’, “Arkhiv khivinskikh khanov (Predvaritel’nyi obzor novykh
dokumentov,” Narody Azii i Afriki, No. 2 (1966), p. 72; Yu. Bregel, “The Sarts in
the Khanate of Khiva,” Journal of Asian History, 12/2 (1978), pp. 149-150.
14)
N. Toshev, “O iazyke i nekotorykh terminakh khivinskikh iuridicheskikh aktov,”
Historical Studies on Formation and Change of Muslim Communities in Central
Asia, ed. T. Horikawa (Kyoto: 2006), pp. 108-109.
15)
Katalog Khivinskikh kaziiskikh dokumentov, p. 114.
12)

HORIKAWA Toru77

the description of 1272 in the words of the text can be clearly seen.16)
Islamic court documents contain important evidence of regulations
that provided the rights of individual persons before the Revolution
in 1917; however these regulations were lost by the middle of the
1920s and Islamic court documents remained only “wastepaper.”
These valuable historical documents would have disappeared from thisworld one by one, day by day unless they were preserved in archives,
research institutes and museums.
Each document has no legal significance today. They are, however,invaluable historical sources that tell us the real aspects of Muslim
societies in pre-revolution Central Asia.
We can find many historical “facts” in the collection of these
documents. They provide us with concrete and reliable sources forthe studies of social history from the 19th century to the beginning of
the 20th century. They present us a great deal of information on thejuridical system under the Islamic law. We can discover, for example,
the process of lawsuits in Islamic courts by analyzing fatwa (riwayat)
documents, as K. Isogai has discussed in his recent paper.17) We canalso learn about how money was efficiently lent with interest under
Islamic law when we analyze the numerous bayʻ-i jā’iz,18) i.e. legal
disposal documents, in our collection. In addition, we discovered in
the collection some monetary waqf documents, as examples in the
Ottoman Empire.19)
We also obtained new historical information when we put various
sources of information together, for example, several kinds of16)

Now we are preparing a revised edition in which all errors including chronologicalmistakes are corrected.
17)
See the footnote No.10.
18)
A. B. Vil’danova, “Obraztsy chastnykh sredneaziatskikh aktov XVI v. s
nastavleniiami kaziiam,” Srednevekovyi Vostok. Istoriia, kul’tura, istochnikovedeniia(Moscow: 1980), p. 69.
19)
Historical Studies on Formation and Change of Muslim Communities in Central
Asia, ed. T. Horikawa (Kyoto: 2006) , pp.215-217, 223, 231-232.

78

Islamic Court Documents as Historical Sources in Central Asia

documents, historical maps, reports on investigations,20) manuscripts
and epigraphy. We have found that it is very effective to identify place
names that appear in the documents, if we have a pre-revolution listof dwelling places and maps of research areas because many place
names were changed after the establishment of the Uzbek Soviet
Socialist Republic. Lists of dwelling places of the Bukhara Amirate
at the end of the 19th century and at the beginning of the 20th century
are available.21) K. Khudayberganov has already introduced a map of
the town of Khiva drawn in 1922.22) He utilized epigraphic sources
in Khiva in his presentation at our Tashkent Conference in 2009.23) I
would like to introduce a manuscript possessed by IV AN RUz, anddemonstrate that it can be used to obtain new information.
No. 7795/II manuscript and Islamic court documents
The manuscript classified with the number 7795/II is included in the
catalogue of the Oriental manuscripts in IV AN RUz as number 653.
It is reported that the manuscript is written in Uzbek, anonym. It isa list of small administrative divisions, i.e. masjid, and the devotees
belonging to the masjid in the town of Khiva and its suburbs. The
number of houses and the names of householders in each division20)

One of them is an excellent report on Russian rule and local communities inCentral Asia written by K. K. Pahlen, sent to Central Asia in 1908-09. (Mission
to Turkestan: Being the Memoirs of Count K. K. Pahlen, 1908-1909, ed. & intr.
Richard A. Pierce, tr. N. J. Couriss (London: 1964) .)21)
Naselennye punkty Bukharskogo Emirata (konets XIX – nach. XX vv.), Materialy k
istoricheskoi geografii Srednei Azii (Tashkent: 2001).
22)
K. Khudaiberganov, “Istoricheskaia topografiia goroda Khivy nachala XX veka,”
Historical Studies on Formation and Change of Muslim Communities in Central
Asia, ed. T. Horikawa (Kyoto: 2006), pp. 117-128.
23)
K. Khudaiberganov, “Rol’ epigraficheskikh nadpisei na arkhitekturnykh
pamiatnikakh g. Khivy v izuchenii istorii Khivinskogo khanstva,” (UzbekJapanese Scientific Cooperation: History and Culture of Central Asia, Sources andMethodological Issues, September 4, 2009).

HORIKAWA Toru

79

are listed. It is written in the Nastaliq style on European paper.
This manuscript was copied at the end of the 19th century or at the
beginning of the 20th century according to the paleographical data.
Two folios at the beginning and the last folio of the bound bookbelong to other works. The manuscript concerned lacks the beginning
part. It occupies 67 folios (3a-69a). 10×17.5, (Memorandum by A. B.
Vil’danova, manuscript).24)
The description in the catalogue shows the exact physical conditionof the manuscript. In this paper, I deal with 67 folios (3a-69a) because
the first two pages and the last page are from other works. A headingis included in the text for each masjid, excluding the inner castle. The
name of the masjid is written in the heading, and the names of people
who are apparently householders and the number of households aredescribed. Since the beginning part of the manuscript concerned is
missing, as mentioned in the catalogue, the purpose and the reason formaking the document are not certain.
It is clear that manuscript No. 7795/II is a list of the masjid units(qawm) and the householders belonging to them in the Hazarasp
district, a place not in the town of Khiva and its suburbs. This wasclarified by a comparison with the list of the divisions and the units ofthe Hazarasp district dated 1928.25) It was possible to find the names of
173 masjid units in manuscript No. 7795/II and find the same namesof 114 units in the 1928 list.26) The description in the catalogue may
be mistaken regarding the script of “Ichan Qara” in the folio, 66a. The
Ichan Qara of Khiva is a UNESCO World Heritage Site and is the24)

Sobranie vostochnykh rukopisei Akademii nauk Respubliki Uzbekistan, Istoriia,
Sostaviteli: kandidaty filologicheskikh nauk D. Yu. Yusupova, R. P. Dzhalilova(Tashkent: 1998), p. 249.
25)
Spisok naselennykh punktov Uzbekskoi SSR 1928 goda, ch. 1, Okrug Khorezm(Samarkand: 1929).
26)
T. Horikawa, “The List of the Householders in the Hazarasp District at the Ends of the
19th Century,” Historical Studies on Formation and Change of Muslim Communities
in Central Asia, ed. T. Horikawa (Kyoto: 2006), in Japanese, pp. 129-141.

80

Islamic Court Documents as Historical Sources in Central Asia

most famous site of its kind in the world. However we know that the
inner castle, i.e. Ichan Qara, existed also in Hazarasp. The description
in the catalogue should be accordingly corrected.
At present, nearly 30 documents regarding residents in Hazarasp
have been found among the above-mentioned collection of Islamic court
documents in the Khiva Khanate. Based on the information in manuscript
No. 7795/II we found answers to questions which were raised when we firstclassified the documents by type and made the catalogue. For instance, wehave identified the name of a masjid unit which appears in the document
dated 1917 and written in the catalogue as No. 353 as Fakhman(?).27) We
are sure that the name is MKHMAN in the manuscript28) and may also beread as Mukhaman according to the spelling in the 1928 list.29)
We are trying to decide the years when the original text of themanuscript was written. We discovered the key to a decision on theyears when the original information about the Hazarasp district was
written in manuscript No. 7795/II. The year of 1304 (1886/87) was
written in the folios of 10a and 11a in the additional notes, in which
we also find several personal names, i.e. the heads of households, inthe same handwriting as in the text. We may assume that a person
who was one of the copiers of the manuscript added the names of thehouseholders who had been left out by mistake, or more likely, had
newly come to live in the masjid unit after the original information had
been written, and the year of 1304 was the year when the additional
notes were written, and thus, it is the latest possible year when theoriginal information was written.
We suppose, however, there can be several years gap between thetime of the original information and the time when the additional notes
were written because some of the names on the list were corrected,
mostly additions were made as well as some deletions. Comparatively,
27)

Katalog Khivinskikh kaziiskikh dokumentov, p. 116.
Manuscript No.7795/II, f. 54b.
29)
Spisok naselennykh punktov, p. 22.
28)

HORIKAWA Toru81

many names were added to some masjid units; for example, there were
27 personal names listed at first, then 16 persons were added later fora total of 43 persons in the Īr Naẓar Ṣūfī masjid unit of the Pichaqchi
division. We also find the year of 1319 (1901/02) written in the last
folio which is, however, a separate work. Thus, we consider that theyear of 1319 is not related to the manuscript under consideration.
We found another key point in the above-mentioned collection ofIslamic court documents of the Khiva Khanate. In the catalogue of thecollection published in 2001, we found about 30 documents concerning
Hazarasp. In 12 documents (catalogue No. 1071, 1073, 1074, 1075,
1078, 1080, 1081, 1082, 1083, 1089, 1090, 1091), we can see the scriptof the Īr Naẓar Ṣūfī masjid unit of the Pichaqchi division in the Hazarasp
district. Six documents (catalogue No. 1069, 1070, 1072, 1079, 1087,1088) are not described by the name of Īr Naẓar Ṣūfī. However, we
assume that they are probably related to the same Īr Naẓar Ṣūfī masjid
unit because of the names of the parties concerned. When we put the
18 documents in chronological order, they were written from the yearof 1830 to 1920. They are the years of 1830, 1850, 1860, 1872, 1876,
1902, 1903, 1904, 1907 (two pieces), 1908 (two pieces), 1911, 1913,
1914 (two pieces), 1918, and 1920. We checked the personal names,
which were written in each document, comparing them with the namesof the householders’ list in manuscript No. 7795/II.
The names of some of the fathers and the grandfathers of theparties listed in the documents of the 1900s can be found in the list
in manuscript No. 7795/II. For example, Qurbān Niyāz b. ‘Abd Allāhwho appears in the manuscript 30) and the documents listed in the
catalogue as No. 1070, written in 1860, and as No. 1072 written in1872 appears to be a father or grandfather of the parties concerned in
the documents of the years 1903, 07, and 08; and he has at least twochildren and two grandchildren. Similarly, Jumʻa Niyāz b. Muḥammad
Murād, whom we refer to below, has at least three children and three30)

Manuscript No.7795/II, f. 9b.

82

Islamic Court Documents as Historical Sources in Central Asia

grandchildren listed in the documents of the 1900s.
Now we are going to consider document No. 1079, written in 1293 Rabīʻ
II A.H. / 1876 April-May and in which the name of the masjid unit is notindicated.31) We find two women and six men listed in the document, andwe can identify five of the men on the list of the heads of 27 households ofthe Īr Naẓar Ṣūfī masjid unit in the original part of manuscript No. 7795/
II;32) however a man named Muḥammad Murād, who is a father of a woman(Ūghūl Bīka) and her two brothers (Jumʻa Niyāz33) and ‘Aważ Niyāz), i.e. a
person of the previous generation is not listed.
This document is a deed of the relinquishment of rights and thecontent is: Ūghūl Bīka relinquished the right to receive an inheritanceof her late younger brother ‘Aważ Niyāz and his mother to anotheryounger brother Jumʻa Niyāz. Jumʻa Niyāz was about 50 years old orolder at the time, because his daughter Gawhar Bīka was 57 years old
in 1902,34) i.e. she was born in 1845, and his birth year would be 1825
if he was the typical average age of 20 years old when his daughter
was born. Thus, the brother ‘Aważ Niyāz was probably an adult at
the time. We are sure that the brothers are identified by the names ofJumʻa Niyāz and ‘Aważ Niyāz as written in the list of manuscript No.
7795/II, because they would have surely been registered on the list.
It is important to discover that ‘Aważ Niyāz was already deadby 1876 April-May because he was alive when the original list in
manuscript No. 7795/II was written. This reveals that the original list
31)

Katalog Khivinskikh kaziiskikh dokumentov, pp. 350-51.
Manuscript No.7795/II, ff. 9b-10a. Regarding Muḥammad Sharīf ‘Arab who
appears as a witness to the document, the name is also registered as Muḥammad
Sharīf Tajik in the manuscript list. It is not quite sure that the two names identify
the same person, however, we know the etymology of Tajik as coming from one of
the Arab tribes, Ṭayyi’, who had lived in the northern part of Arabian Peninsula (cf.
“Tādjīk,” Encyclopaedia of Islam, New edition).
33)
We find four persons named Jumʻa Niyāz, three in the original part and one in the
additional part (Manuscript No.7795/II, ff. 9b-10a). One of them may be the person
first listed in document No. 1079, however, we cannot be certain.
34)
Katalog Khivinskikh kaziiskikh dokumentov, p. 351 (No.1080).
32)

HORIKAWA Toru

83

was written before 1876 April or May.
Document No. 1072,35) written in Rajab 23, 1289 A.H. / November
26, 1872 is another example of the usefulness of the documents. It is adeed of buying and selling which records that Jumʻa Niyāz and Ways
Niyāz, the sons of Īsh Niyāz, bought land in the Pichaqchi divisionfrom Qurbān Niyāz b. ‘Abd Allāh. We checked the personal names
comparing them with the names appearing in the list in manuscript
No. 7795/II. We can identify, besides two fathers, five men including
two witnesses (Tangrī-bīrdī and ‘Abd al-Karīm) in the record. We canalso find three of them, Jumʻa Niyāz, Qurbān Niyāz, ‘Abd al-Karīmin the list of the Īr Naẓar Ṣūfī masjid unit and two, Ways Niyāz andTangrī-bīrdī in the part of the Allāh Shukūr Bāy masjid unit, next tothe Īr Naẓar Ṣūfī unit. Since the names of two of the people, Qurbān
Niyāz and ‘Abd al-Karīm, are recorded in the additional part of the listof the Īr Naẓar Ṣūfī masjid unit in manuscript No. 7795/II, the original
information must have been recorded before the year 1872.
Another document, No. 108436) written in Safar 18, 1281 A.H. /July 23, 1864, probably not related to the Īr Naẓar Ṣūfī masjid unit, isalso useful. It is a deed of buying and selling that indicates that Allāhbīrgan bought land in the Pichaqchi division from Khudāy-bīrdī. The
names of three men, Allāh-bīrgan and two witnesses, Bābā Niyāz andJumʻa Niyāz, can be found in the list of the Awrāz Muḥammad Bāymasjid unit, next to the Allāh Shukūr Bāy masjid unit, but the nameof Khudāy-bīrdī cannot be found in the list in the Pichaqchi division.
A certain Khudāy-bīrdī, who was not in the Pichaqchi division, wasprobably dead at the time when the original information of manuscript
No. 7795/II was recorded. It means that the original information may
have been documented after the year 1864.
It can be concluded that according to the above mentioned reasons,the original information in the manuscript was compiled a few years
35)
36)

Katalog Khivinskikh kaziiskikh dokumentov, p. 348.
Katalog Khivinskikh kaziiskikh dokumentov, p. 352.

84

Islamic Court Documents as Historical Sources in Central Asia

before 1876, or to be as specific as possible, in the years from the
middle of the 1860s to the beginning of the 1870s.
Conclusion
Islamic court documents are effective sources for the study of thesocial history of Central Asia from the 19th to the beginning of the20th centuries. We can obtain new historical information when we put
various sources of information together. We made use of these sourcesof information, for example, for deciding the previously unknown dateof the writing of another manuscript, manuscript No. 7795/II which
is preserved in IV AN RUz. This manuscript includes a list of masjid
units which was the lowest administrative unit and also a list of thehouseholders in the Hazarasp district. We reached a conclusion that
it was originally written in the years between the middle of the 1860s
and the beginning of the 1870s, and the additional notes were added
in 1886/87. The information contained in this manuscript is one of themost valuable historical sources of information which reflects the makeup of a local Muslim society in the Hazarasp district.
The significance of Islamic court documents as legal certificates waslost by the middle of the 1920s and they turned into a “wastepaper.”
These documents may disappear unless they are preserved by officialorganizations. Thus, in conclusion, we would like to again emphasize
the necessity to catalogue the documents preserved in officialorganizations, and also to collect, preserve and catalogue the documents
now possessed privately by conducting officially-funded and recognizedresearch projects. We are very pleased that some catalogues of theIslamic court documents of Central Asia were published in Tashkent
recently,37) because it is a proof that our persistent beliefs and hopes areshared, and in general, we possess the same views as the scholars of
Uzbekistan.
37)

See the footnote No. 7 and 8.

Гoлиб КУРБАНОВ

85ПЕЧАТИ БУХАРСКОГО ХАНСТВА
XIX – НАЧАЛА XX ВВ.
(ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ)1)Голиб КУРБАНОВ

Сфрагистика или сигиллография – вспомогательная историческая
дисциплина, изучающая печати. Термин «мухр» (с перс. – печать)используется для обозначения печати на Востоке. Для его оттискана средневековом документе использовали в основном черные
чернила или китайскую тушь.2)П у б л и к а ц и я и и с т о ч н и ко в е д ч е с ко е и с с л е д о в а н и едокументальных источников и дипломатика среднеазиатских
актов тесно связаны с изучением печатей и их оттисков надокументах. Пока что даже прочтение многих арабографических
надписей печатей по отдельным оттискам на документе

1)Данная статья была прочитана автором в виде доклада в Токийском
Государственном Университете 19.03.2010.
2)
Akbar-nama. Official history of the reign of the Mughal Emperor Akbar (9641015/1556-1605), including a statistical gazetteer of sixteenth century North
India, compiled by Abu’l-Fażl Allami, Translated from the original Persian by H.
Blochmann, M. A. vol. I, Calcutta: Madrasa, 1977, p. 54.

86Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

часто затруднено или вовсе невозможно, что отмечают самидокументалисты. Оттиски иногда нечеткие, повреждены илистерты на сгибах бумаги, в результате имена, титулы илидолжности лиц, приложивших печать, не могут быть определены.
Это затруднение преодолимо, если печать изучать специально, каксамостоятельный объект. Полезный метод (широко применяемыйв нумизматике)3) – графическая реконструкция типов и вариантов
печатей (путем сравнения нескольких оттисков одних и тех же, норазного качества и сохранности).
О д н а ко з а д ач и и з у ч е н и я п е ч а т е й и л и о т т и с ко в н еограничиваются той помощью, которая может быть оказанаими в связи с изданием документов, их датировкой, атрибуцией,изучением их формуляра (дипломатика) и источниковедческим
исследованием. Печати – объект специальной исторической
дисциплины – сфрагистики, которая имеет, не только указанные
выше прикладные задачи, но и совершенно самостоятельные.
Арабографические печати и их оттиски – один из исторических
источников, значение, которого для изучения истории ёще неоценено. Печати прикладывались не только на документы. Сотни
тысяч документов в собрании Узбекистана содержат огромный,еще не использованный фонд исторической информации. Чтокасается среднеазиатской арабографической сфрагистики, то,по существу, следует говорить лишь о некотором количестве
публикаций оттисков печатей (более всего в связи с изданием
документов), об издании единичных печатей, об отдельных
наблюдениях «прикладного» характера (место наложения печатейна документ, в связи с видом документа и принадлежности
печати и т.д.) в рамках дипломатики, о частных сообщениях поразным поводам, в которых фигурируют печати государей или3)

Е. А. Давидович, Информативность монетного источника и нумизматика всистеме исторических дисциплин // Советское востоковедение (проблемы иперспективы). Москва, 1988, с. 94-102.

Гoлиб КУРБАНОВ

87должностных лиц.4)Классификация печатейДля написания статьи были обработаны печати и оттиски
печатей на рукописных документах и книгах в музеях Бухары,Ташкента, Самарканда, Москвы, Санкт-Петербурга, Центрального
Государственного Архива Республики Узбекистан, а также
частные коллекции Бухары.
Коллекция печатей, хранящихся в Бухарском Государственном
музее-заповеднике одна из самых значительных в СНГ. Печати
XIX – начала XX вв. поступили в 1922 г. (год основания музея).
Они были переданы Назиратом Просвещения Бухарской Народной
Советской республики. Вторая группа печатей этой коллекции
поступила от придворного каллиграфа Абдуфаттаха Магдиева
4)

Н. Веселовский, Перстень – печать Мираншаха мирзы, сына Тамерлана.
Москва, 1910; В. В. Бартольд, История культурной жизни Туркестана //Сочинения, т. II, ч. I. Москва, 1963, с. 169-434; О. Д. Чехович, Документы кистории аграрных отношений в Бухарском ханстве, вып. 1. Ташкент, 1954;Она же: Бухарские документы XIV в. Ташкент, 1965; Она же: Самаркандские
документы XV – XVI вв. Москва, 1974; А. А. Егани и О. Д. Чехович, Регесты
среднеазиатских актов, ч. 1 // Ежегодник «Письменные памятники Востока.
Историко-филологические исследования». За 1974, Москва, 1981; ч. 2, с. 4757 // Ежегодник «Письменные памятники Востока. Историко-филологические
исследования». За 1975, Москва, 1982; ч. 3, с. 34-51; // Ежегодник
«Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования».
За 1976-1977, Москва, 1984, с. 105-110; Р. Г. Мукминова, К истории аграрных
отношений в Узбекистане в XVI в. Вакф-наме. Ташкент, 1966; А. Л. Троицкая,Каталог архива кокандских ханов. Москва, 1968; М. А. Усманов, Жалованные
акты Джучиева улуса XIV – XVI в. Издательство Казанского Университета,1979; Val. Polosin and E. Rezvan, “The Asiatic Museum Project 1. Data-Base on
Muslim Seals,” Manuscripta Orientala, vol. 1, No. 1, July 1995, pp. 53-55; Каталог
среднеазиатских жалованных грамот из фонда Института Востоковедения им.
Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан, cоставители: А.
Урунбаев, Г. Джураева, С. Гуломов. Халле, 2007.

88Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

в 1927-1932 гг. В 2010 г. коллекция печатей составляла 124единицу (из них двенадцать относится ко времени БНСР). Печати
изготовлены из серебра, меди, сердолика и нефрита. Основную
массу составляют серебряные печати. В коллекции представлены
печати правителей, чиновников, частных лиц, вакфные печати,ритуальные и печати для денежных знаков (иллюстрация I: 1-8;
рисунки 1-3).
Для изучения оттисков печатей на документах XIX – началаXX вв. было исследовано тысячи документов из Центрального
Государственного Архива Республики Узбекистан (далее ЦГА)в историческом ф. И-126 (архив кушбеги). Привлечен еще одинисторический фонд ЦГА РУз ф. И-323. Это вакфные грамоты
– подлинные и копии. Грамоты разновременные, значительная
часть относится к изучаемому периоду. Отобраны из документов
XIX – начала XX вв. подлинные вакф-наме.
Вторая группа использованных документов – это нынешний
фонд Бухарского Государственного музея-заповедника. Большая
часть документов этой подборки имеет одну печать, на других двеи более печатей. Накопленный фонд описаний оттисков печатей наарабографических документах позволил исследователям сделатьряд частных источниковедческих и исторических наблюдений,не говоря уже об их значении для дипломатики. Однако даженаиболее полный набор сведений об оттисках печатей в работах
документалистов, достаточный для дипломатики, не является
полноценным для сфрагистики для решения полного комплекса
своих сфрагистических задач, а также для превращения печатейиз объекта изучения (источниковедение в сфрагистике) вполноценный массовый исторический источник.
Небольшая иллюстрация к сказанному. Одна из частных иприкладных задач сфрагистики – определение плохо оттиснутыхили плохо сохранившихся оттисков печатей. Для этого нужна
реконструкция типов и вариантов оттисков, о чем выше ужеговорилось. Один из важнейших признаков – форма оттиска иГoлиб КУРБАНОВ

89декоративное оформление картуша и поля. Если документалист
сообщает, что печать шестигранная, то это словесное определение
может скрывать любой из многочисленных видов и вариантов
шестигранных оттисков печатей. Иначе говоря, словесное
описание этого признака не является достаточным, нужна
графическая реконструкция в натуральную величину и со всеми
деталями. Первым этапом исследования печатей и наиболее
важным является реконструкция надписей и декоративного
оформления рабочей стороны печати.
Второй этап исследования печатей – это разработка принципов
классификации печатей и определения критерия основной
классификационной единицы, которой дано название «тип».
Для этого нами проанализированы все признаки, присущие
печатям: содержательные (надписи) и формальные (декоративное
оформление печатей).
Р а с с м о т р е н и е с р а в н и т е л ь н о го з н ач е н и я п р и з н а ко вубеждает в необходимости обозначать несколько ступеней
классификационной иерархии, которым присвоены следующие
названия: тип, вид, картуш, вариант.
Одним из приметных признаков печатей позднесредневековой
Бухары является геометрическая форма рабочей стороны.
Формы их разнообразны: миндалевидные, круглые, овальные,прямоугольные, квадратные, шестигранные, восьмигранные
(иллюстрация I).
Критерий типа печатей – геометрическая форма рабочей
стороны печати, т.е. форма оттиска печати. Тип обозначается
римскими цифрами.
Су щ е с т в е н н ы й ко м п о н е н т п р и и з у ч е н и и п еч ат е й –композиционно – декоративное оформление (иллюстрация I;рисунки 1-3). Постоянный признак оформления – нарядный
двухлинейный ободок по краю. Он очень важен для атрибуции
многих оттисков печатей на документах и, является, вероятно,одной из главных причин ошибочных определений или выводов

90Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

в ряде публикаций. Приведем лишь один пример. Отсутствие
нарядного ободка на длинной верхней стороне казийских печатей
прямоугольной и вытянутой шестигранной форм привело А. Л.
Троицкую к ошибочному мнению, «что печати приложены неполностью, а половинкой и даже четвертью».5) И таких примеров
(связанных с неправильной атрибуцией видов) можно привести
множество. Орнаментация ободка печати – критерий деления
однотипных печатей на виды.
Вторым заметным признаком оформления следует признать
картуш, хотя есть печати и без картушей, (что тоже заметный
признак). Картуши делят поле рабочей стороны на несколько
частей. Надписи обязательно занимают картуш, часто такжеи остальные части за его пределами. Картуши разнообразных
геометрических форм, иногда они аналогичны форме оттиска
печати. Картуши играют определенную роль для атрибуции
оттисков печатей. Например, три однотипных печати кази алкуззата Мир Бадр ад-Дина имеют единый состав надписи идату 1306 г.х., но различаются по видам и по форме картушей,что важно для атрибуции плохо сохранившегося оттиска надокументе.6)Однотипные печати различаются смысловыми признаками, тоесть содержанием надписей. Такие различия внутри типа оцененыкак вариант. Варианты не имеют самостоятельной нумерации.
Их изучение осуществлено в таблицах периодичности единиц
текстуальной информации. Единица текстуальной информации
– это одно или несколько связанных слов/титулов (например,«амир», «амир ал-му’минин», «саййид»); вариант – это сочетание
части или всех единиц информации внутри типа. Существенно,что у печатей с картушем основные сведения всегда в картуше,5)
6)

Троицкая, Каталог, с. 11.
Г. Курбанов, Бухарские печати XVII – начала XX веков (каталоги). Ташкент,1987, с. 26-30: № 12-14; табл. 7: № 12-14.

Гoлиб КУРБАНОВ

91нередко они дополнены самыми различными титулами владельца,эпитетами Аллаха, сентенциями, которые встречаются и внекартуша.
Печати правителей
Оттиски печатей государей из династии Мангыт демонстрируют
восемь типов (рисунок 1: сводка типов печатей правителей):первые четыре – миндалевидные и её варианты, пятый – овальный;шестой – многоугольный; седьмой и восьмой – круглый.
Необходимо отметить следующее: во-первых, стандартными
типами являются тип I (нет у Амира Алима по следнего
правителя династии Мангытов) и тип VII (нет у первых четырех
правителей данной династии). Во-вторых, у Амира Хайдара иАмира Насраллаха имелись индивидуальные типы печатей, анекоторые типы были характерны только для них. В-третьих,процесс уменьшения количества типов печатей: у Амира Хайдараи Амира Насраллаха по четыре и шесть типов соответственно, упоследнего же правителя династии – один тип (иллюстрация II).
Печати в большинстве случаев именные (в их надписях – имена
собственные в каком-либо сопровождении), иногда анонимные,но с датами. Атрибуция первых зависит от верности прочтения,атрибуция вторых облегчена наличием даты, но требует привлеченияи каких-либо дополнительных, как правило, косвенных данных.
Среди правителей династии титул «хан» присутствует только напечатях Мухаммад Рахима (иллюстрация II: 1). Данные печатей
подкреплены наличием титула на его документах,7) монетах8) и на7)

ЦГА РУз, ф. 2678, д. 177, л. 25; мраморный надгробный камень представленв экспозиции отдела истории Бухарского Государственного Архитектурнохудожественного музея-заповедника, № 1459/14
8)
Е. А. Давидович, История монетного дела Средней Азии XVII –XVIII вв.
(Золотые и серебряные монеты Джанидов). Душанбе, 1964, с. 176.

92Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

надгробном камне.9)Следует отметить, что состав надписей печатей Амира Хайдара
отличается большим разнообразием, чем у других правителей
данной династии. Генеалогические звания («саййид», лишь водном типе замененно другим словом однозначным по смыслу
–//), титулы («амир», «султан», «амир ал-му’минин»,«хакан», «дин-парвар», «бахадур»), лакаб// «Абу-л-Фатх»,цветистость изложения – все это индивидуальные черты егопечатей.
Печати Амира Хайдара с титулами «хакан» (из тюркского «каган»– правитель) и «султан» ( // – «власть», «могущество»,«обладатель власти» титул независимого светского правителя;10)в XVI – XIX вв. в Средней Азии означал «член ханского рода»,«царевич»).11) Титул «амир» (// – буквально «повелитель»),на печатях правитель Бухарского ханства из династии Мангыт.
Титул «амир ал-му’минин» (// – буквально «повелитель
правоверных») широко представлен на печатях Амира Хайдара(на его монетах и рукописных документах). Он становитсяего официальным титулом и подчеркивает его «халифское
происхождение». Другие титулы «дин-парвар» ( // –буквально «ревнитель веры»), «Падшах-и ‘Алам» (//вселенной»)являются
частьюсхем– буквально «повелитель
легитимации власти, использованной Амиром Хайдаром.12)
9)Анке фон Кюгельген, Легитимация среднеазиатской династии Мангитов впроизведениях их историков (XVIII-XIX вв.). Алматы, 2004, с. 282.
10)Ислам. Энциклопедический словарь. Москва: Наука. Главная редакция
восточной литературы, 1991, с. 213; The Encyclopedia of Islam, New edition, vol.
IX (Leiden: Brill, 1997), pp. 849-854.
11)Мукминова, К истории, с. 318.
12)
Фон Кюгельген, Легитимация, с. 86-92; Komatsu Hisao, “Khokand and Istanbul:
An Ottoman Document Relating to the Earliest Contacts between the Khan and
Sultan,” Asiatische Studies/Etude Asiatiques, X, 4 (2006), pp. 963-986; Б. М.
Бабаджанов, Кокандское ханство: власть, политика, религия. Токио-Ташкент,2010, с. 353-362.

Гoлиб КУРБАНОВ

93Самое распространенное изречение на печатях его сынаНасраллаха и последующих правителей, впервые появившеесяна печати Амира Ма’cума – //. 13) «Амират –наместничество всевышнего Аллаха, когда оно осуществляется
путем справедливости. Если же оно лишено справедливости, тооно наместничество сатаны, да будет он проклят!»14) Лакаб «АбуМансур» (// – буквально «отец того, кому оказывает
помощь /Аллах/») также принадлежит Насраллаху.
К эпохе Амира Хайдара относятся и некоторые анонимные
печати с двумя вариантами надписей. Вариант //15) и дата– 1232 г.х.. Другой вариант с такой же «урезанной» надписью–, и дата – 1239 г.х. Если исходить из дат, ясно,что печати изготовлены при Амире Хайдаре (1215-1245 гг.х.),Остается выяснить происхождениe этих печатей: принадлежат лиони главам династии Мангытов или другим лицам?
Анонимные печати на вакфных документах приложены
справа от текста в поле, в специально нарисованных золоченных
картушах, повторяющих форму оттиска печати. Рядом с оттиском
внутри картуша имеется знак выноса. Этот знак повторяется вполе на уровне строк с указанием имени и титулов правителей.
Как мы увидим ниже, печати с анонимными надписями
присутствовали и у других правителей династии Мангытов. И,
13)

ЦГА РУз, ф. И-323, оп. 1, д. 46; А. А. Семенов, Некоторые материалы поперсидско-таджикской эпиграфике бытового характера XVI-XX вв. // Памяти
А. А. Семенова. Сборник статей. Душанбе, 1980, с. 30; Егани и Чехович,Регесты среднеазиатских актов (материалы к сводному каталогу актовых
источников в собраниях СССР), ч. 2, с. 48.
14)Появление подобного изречения на печатях Амира Ма’сума вполне
объяснимо. Именно этот правитель характеризуется современниками какобладатель добродетелей и набожный.
15)Грамматически точнее было бы с артиклем //. На данной печати
артикль опущен, в виду малого пространства. Подобные примеры встречаютсяи на других печатях правителей и чиновников Бухарского эмирата.

94Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

наконец, третий вариант анонимной печати содержит такую жерасхожую формулу: // и дата – 1256, 1277, 1278 г.х.
встречен на печатях Амира Насраллаха (1242-1277 гг.х.) и Амира
Музаффара (1277-1285 гг. х.).16)Классификация надписей печатей государей Мангытской
династии позволила сделать следующие выводы. Во-первых,происходит процесс стандартизации надписи. Во вторых, надписи
становятся краткими, лаконичными, с перечислением титула
«амир», звания «саййид», имени собственного и даты цифрами.
Упрощается состав надписи. Это простое перечисление титулови других составных частей. Титул «саййид» присутствует натитулатуре всех правителей Мангытов, исключая Мухаммад
Рахим хана и Даниййал бий аталыка.
Изменения в составе надписи взаимосвязаны и с сокращениемко л и ч е с т в а т и п о в п еч ат е й го с уд а р е й , з а м е н о й т и п а I(миндалевидная форма оттиска) как ведущего типом VII (круглая
форма оттиска), и исчезновением индивидуальных типов II, III,
IV, V,VI, у последних правителей. Если анонимные надписина печатях Амира Хайдара характерны для типа I, то у Амира
Насраллаха и Амира Музаффара для типа VII, у Амира ‘Абд алАхада и Амира ‘Алима их нет.
Оттиски печатей чиновников
Оттиски печатей чиновников разделены на типы внутри групп,например печати шайх ул – ислам представлены 3-мя типами:I – форма оттиска круглая, II –овальная , III – прямоугольная,16)Наличие анонимных печатей было общей практикой в мусульманском мире.
См.: Topkapi Sarayi Muzesi Muhurler Seksiyonu Rehberi, “Guide Book of theSeals Section of Topkapi Saray Museum,” Topkapi Sarayi Muzesi Yayinlari, No. 7(Istanbul, 1959), pp. 13, 15; H. L. Rabino di Bоrgomale, Coins, medals, and sealsof the Shahs of Iran 1500-1941 (Dallas, Texas: International Numismatic Press,
1973 Reprinted), p. 22.

Гoлиб КУРБАНОВ

95преобладает тип I. Эти типы печатей характерны и для других
представителей улама (рисунок 2: сводка типов печатей кази алкуззат).
Для печатей ‘улама’ (иллюстрация III) следует отметить
следующее: во-первых, большое разнообразие составных частей
надписей (титулы, звания, чины и т.д.); во-вторых, взаимосвязь
вариантов с типами печатей. На печатях круглой и овальной формс картушем основные сведения о владельце печати в картуше,надписи вне картуша это некоторые имена Аллаха (ал-асма’ алхусна’), лакабы и т.д. Иногда надписи по сторонам картуша иосновных сведений являются смысловым продолжением. Напечатях прямоугольной и овальной форм без картуша данысведения о владельце печати, но упоминание отца отсутствует;в-третьих, набор так называемых надписей по сторонам
картуша практически един для всех групп печатей с некоторыми
вариациями.
Оттиски печатей светских и военных чиновников в основном
трех типов: овальной, прямоугольной, шестиугольной (рисунок
3: сводка типов печатей кушбеги, иллюстрация IV). Надписина печатях светских и военных лиц отличаются краткостью
изложения, независимо от социальной принадлежности владельцаи от типа печатей. В составе надписи – звание, имя собственное,дата цифрами, иногда имя отца.
Документ – печать
Сочетание трех признаков – тип печати, ее принадлежность,вид документа – должно открыть ряд закономерностей. Дляудобства использования такого материала сведем ее в таблицы,которые и прокомментируем. Покажем это на примере печатей
главы династии амира Насраллаха, чтобы определить: какого
вида документы он оформлял печатями, какого типа печати
использовал для каждого документа, и в каком месте документа

96Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

оказывался оттиск печати определенного типа (таблица I).
Если печать Насраллаха на документах в единственном
числе – местоположение определяется не типом печати, авидом документа. Так, на ярлыках и хукмах печати типов I,
III одинаково: правее 2-3 укороченных верхних строк текста.
Равным образом на мубарак-наме (извещение или распоряжение,исходящее из канцелярии правящего эмира)17) печати типов VIIVIII одинаково: на оборотной стороне, в правом нижнем углу.
О в а ж н о с т и м е с т о п о л ож е н и я п еч ат и н а д о к у м е н т едемонстрирует рассказ Филиппа Ефремова российского унтерофицера. Он пишет, что будучи в Бухаре, получил письмо из«посольского приказа», и что человека аталыка, принесшего
письмо, удивило местоположение печати русской царицы
(оно было на лицевой стороне внизу). Русское правительство,недовольное действиями Бухарского правительства, использовалоэту разницу в оформлении документов печатями царственных
особ. В 1783 г. бухарское посольство не было допущено ко дворупод тем предлогом, что «печать ханская приложена в заглавиии в лице, а не в окончании и не на обороте». Не исключено,что подобный предлог был подсказан Филиппом Ефремовым,служившим тогда в Азиатском департаменте переводчиком исопровождавшим посольство до Оренбурга.18)
Печати дают представление о взаимозависимости не только
печати и документа, но и печатей разных должностных лиц.
Местоположение печати главы династии менялось, если надокументе вместе с его печатью были печати других лиц(чиновников). Так например, на вакф-наме печати правителей
17)

О. Д. Чехович, Задачи среднеазиатской дипломатики // Народы Азии иАфрики. История, экономика, культура, 6. Москва: Наука, 1969, с. 80.
18)Странствование Филиппа Ефремова, Российского унтер-офицера, который
ныне прапорщиком, девятилетнее странствование и приключение в Бухарии,Хиве, Персии и Индии и возвращение оттуда чрез Англию в Россию, писанноеим самим в Санкт-Петербурге 1784 года. Москва, 1995, с. 9.

Гoлиб КУРБАНОВ

97сочетались с печатями разных чиновников. Их прикладывали налицевой стороне справа напротив 2-3 укороченных строк и внизу
левее текста, далее следовали печати чиновников.
Заключение
Печати дают исследователю представление об административной
системе, чиновниках, их правах и обязанностях, о некоторых
важных вопро сах социальной истории, например онаследственной передаче крупных должностей бюрократического
аппарата. Изучение печатей показало, что в это время в руках
знати складывались целые династии представителей ‘улама’ исветских должностей, между которыми разворачивалась борьба завлиятельные и доходные должности.
Среди двух с емей судейских родов (которые удало сьпроследить по данным нашей подборки печатей), наиболее
могущественной являлась семья кази ал-куззата Мир Садр адДина19) (период Амира Музаффара) три представителя, которых
являлись верховными судьями, а Бурхан ад-Дин (внук Садр адДина) являлся последним верховным казием Бухарского эмирата
(таблица II). По данным печатей Садр ад-Дин был смещен
представителем другого судейского рода, а именно ‘Абд ашШукуром в 1300/1882-83 г. в период последних лет правления
амира Музаффара (таблица III). Дальнейшая смена правителя
привела к должности Бадр ад-Дина сына Садр ад-Дина в 188889 гг., а после его смерти, по приказу амира ‘Абд ал-Ахада,пост верховного казия был неожиданно отдан Мухаммад Бакаходже в 1908 г., по дате на его печати (таблица VI). В 1912 г.
после длительной борьбы Бурхан ад-Дин возвращает позиции
своего судейского клана и назначается кази ал-куззат, судя19)ЦГА РУз, ф. И-323, оп.1, д. 34; Курбанов, Бухарские печати, с. 7.

98Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

по дате на печати. 20) Около 1916 г. пост кази ал-куззата былпередан Мухаммад Шарифу сыну ‘Абд аш-Шукура21) (табл. III).
Возможно, замена была произведена по желанию кушбеги Мирзы
Насруллы.22) В 1917 г. Бурхан ад-Дин снова возвращает должность
верховного судьи эмирата.23)Преемственность в светских должностях рассмотрим напримере печатей Остона-Кул кушбеги (1860-1923, таблица IV).
Судя по надписям на его печатях и печатях отца он являлся
сыном Мухаммад Шариф-бий диванбеги, и внуком влиятельного
Муллы Мухаммад-бий кулл-и24) кушбеги25) (таб. VII). Анализируя
состав надписей печатей и их оттисков можно проследить
продвижение отдельного чиновника по иерархической лестнице
бюрократического аппарата ханства XIX – начала XX вв.
Например: Бурхан ад-Дин в 1897/98 гг. был кази, в 1900-1901гг.
20)

М. С. Юсупов, «Судоустройство и судопроизводство Бухары». Ркп. фонда
Самаркандского музея, с. 34, 35; М. С. Юсупов – участник экспедиции САГУ1940 г. в Бухаре. См.: М. С. Андреев и О. Д. Чехович, Арк (Кремль) Бухары вконце XIX – начале XX вв. Душанбе, 1972, с. 10.
21)
В 1916 г. (судя по дате на печати) верховным судьей Бухары был назначен
Мухаммад Шариф - Садр Зийа или Шарифджан Махдум (1867-1932)видный бухарский политический деятель, историограф и поэт буржуазнолиберального направления, сын кази ал-куззата ‘Абд аш-Шукура (табл. XIX).
См. Мирза Салимбек, Тарих-и Салими (источник по истории Бухарского
эмирата), перевод с персидского, вводная статья и примечания: Н. К.
Норкулова. Ташкент, 2009, с. 293.
22)Мирза Салимбек, Тарих-и Салими, с. 140.
23)
В. Генис, Вице-консул Введенский. Служба в Персии и Бухарском ханстве
(1906-1920гг). Российская дипломатия в судьбах. Москва, 2003, с. 372.
24)
«Кулл-и кушбеги» (буквально «кушбеги всего»), т.е. кушбеги с подчинениемему всего бюрократического аппарата. Титул был введен при Аштарханидах,сохранился при Мангытах. См. А. А. Семенов, Бухарский трактат о чинах изваниях и об обязанностях носителей их в средневековой Бухаре // Советское
востоковедение, V. Москва-Ленинград, 1948, с. 139.
25)
Мухаммад бий кушбеги умер в 1889 г. Он был персом и десятилетним
мальчиком куплен эмиром Хайдаром у туркмен. См. Мирза Салимбек, Тарихи
Салими, с. 285.

Гoлиб КУРБАНОВ

99кази судур-и райис, в 1904-05 садр-и райис, в 1912-13 гг. он ужекази ал-куззат (таблица V).
Правители династии Мангытов заказывали печати после
коронации. Например, надпись на одной из печатей Амира
Хайдара, свидетельствует о том, что царевич «мир»26) Хайдар сталгосударем:, а дата печати
1215 г.х. соответствует началу его правления (иллюстрация III:1).27)Когда Амир Алим в 1911 г. вступил на престол, он пригласилво дворец (в Арк) мухркана Кари Шариф туксаба. Здесь вприсутствии правителя ювелир выгравировал на серебряных
пластинах для будущих двух печатей надписи. На одной – толькоимя правителя, она названа «мухр-и йак исме», на другой – имягосударя и его отца (мухр-и ду исме).28)Согласно сведению Н. Ханыкова, печать правителя Бухары
хранилась у кушбеги, 29) Другой дипломат В. В. Крестовский,26)Титул «мир» происходит от арабского «амир» и является титулом принцев.
См. The Encyclopaedia of Islam, New Edition, vol. VII (Leiden, 1993), pp. 8788. Согласно надписям на печатях царевичей из династии Мангытов «мир»являлся их официальным титулом. См. Курбанов, Бухарские печати, с.
20-22: № 5-8; с. 86: № 5; с. 88-92: № 10-18. Одновременно данный титул
присваивался и чиновникам, имевшим происхождение от саййидов.
27)Оттиск данной печати приложен к «хукм-и ‘али» (высочайший указ). См.
Каталог среднеазиатских жалованных грамот, с. 56, док. №№ 95, 96.
28)
ЦГА РУз, ф. И-2678 оп. 2, д. 249, л. 10. В документе идет речь о ювелире КариШариф туксаба, пользовавшегося большой известностью в начале прошлого
века. Он жил в гузаре Куйи – дарахт г. Бухары. Работа была выполнена за два
часа. За неё мухркан получил 2000 танга и «Сар-у-по», состоявшее из халата –джама, тюрбана – салла, шапочки – кулах. Именно за эту работу он получил
придворный чин туксаба с месячным жалованьем в 500 танга и ежедневным
довольствием в виде лепешек, мяса, риса, масла, чая и сахара. Кари Шарифбыл назначен «саркором» – главой придворной ювелирной мастерской имонетного двора. Он возглавил работы по изготовлению штемпелей длязолотых, серебряных и медных монет Бухарского эмирата. Умер в 1334 г.х. /1915 – 1916 гг.
29)
Н. Ханыков, Описание Бухарского ханства. Санкт-Петербург, 1843, с. 187.

100Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

посетивший Бухару (1882-1883 гг.) в составе русского посольствав период правления амира Музаффара (1860-1885) упоминает огосударственной печати, которая в то же время являлась личной
печатью правителя, а хранителем её был кушбеги. Этот фактподтверждает П. П. Шубинский.30)
Печати правителей, членов их семей и сановников были изсеребра, печати частных лиц из меди и ювелирных камней всеребряной оправе. Когда печать была готова, её утверждали исоответственно брали на учет. В ЦГА Республики Узбекистан
сохранился документ, в котором чиновник просит правителя
утвердить его печать: «…раб, благославляющий Вас, сделал себепечать и приступил к службе… Оттиск [накш] печати представлен
пред Ваши очи …».31)После утверждения печати, следовал указ (хукм) о её законнойсиле:«… Те, кто имеет решение без удостоверительных признаков32)[оно] не имеет законной силы …». 33) По сле отстраненияот д ол ж н о с т и и л и в с л у ч а е с м е рт и ч и н о в н и ка п еч ат и«перечеркивали» гравированными линиями по центру, чтоозначало их недействительность. В коллекции Бухарского музея
«перечеркнутые» печати чиновников составляют около 70%.34)Печать являлась необходимой и суще ственной
принадлежностью каждого делового мужчины в Бухаре, оназаменяла подпись её владельца на документе, иногда она служила
30)

В. В. Крестовский, В гостях у эмира Бухарского // Собрание Сочинений, т. 7.
Санкт-Петербург, 1900, с. 107; П. П. Шубинский, Очерки Бухары // Журнал
«Исторический вестник», т. ХLIX. Москва, 1892, с. 139.
31)
ЦГА РУз, ф. И-126, оп.1, д. 141, л.1-2.
32)
Т.е. если отсутствует оттиск печати ‘алама Ходжа Абд ас-Салама.
33)
ЦГА РУз, И-2678, оп.1, д. 177, л. 27.
34)Можно предположить, что недействительные печати чиновников хранилив казне т.к. в свое время материал (серебро и ювелирные камни) для ихизготовления были взяты из сокровищницы.

Гoлиб КУРБАНОВ

101

и компасом или шкатулкой (иллюстрация I: 3, 3a; 4, 4а). Нарукописных книгах печать, оттиснутая на листах, принадлежала
владельцу книги.35)
Историческое исследование на основе сфрагистического
источника или с представительным его привлечением – этовторой этап, на котором работу может продолжить и специалистпо печатям, и любой историк, специально печати не изучающий.
Массовый характер сфрагистического источника позволяет
предполагать, что историк извлечет из него материал дляразработки многих вопросов. Совершенно ясно, что изучение
структур государственной власти, структур бюрократического
аппарата, различных социально-политических институтов
выиграет, станет более результативным, если будет привлечен
систематизированный сфрагистом источник, т.е. печати и ихоттиски. Сейчас нельзя предсказать все возможности и результаты
использования печатей и их оттисков для исторического
исследования, это прояснится в процессе работы и, будет
расширяться по мере накопления и умножения самого материала.

35)Печати официальных лиц, иногда частных лиц имеются и на других рукописяхиз коллекции вышеназванной библиотеки. Книги были экспроприированы изчастных библиотек в годы Советской власти. Г. Курбанов и Ф. Шварц, Каталог
арабографических рукописей Бухарской областной библиотеки им. Абу Алиибн Сины. Бухара, 1998, с. 1: 2; 9:12; 26-27: 9; 35:27; 82-83:1.

102Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

Иллюстрация I:

1
1. Инв. № 6987/8 Мир Алим 1311/1893-94

2

2a2, 2а. Инв. № 7281/8 Мухаммад Бако ходжа Судур Муфти Аскар 1321/19031904

33, 3а. Инв. 7931/8 Хал мирза бий (печать-компас)3aГoлиб КУРБАНОВ

103

4

4a
4, 4а. Инв. № 6999/8 Кази Мухий ад-Дин судур 1301/1883-84

55, 5а. Инв. № 7009/8 Мир Закир бек караулбеги 1331/ 1912-13

5a

104

Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

6

6a6, 6а. Инв. № 7008/8 Кази Бадр ад-Дин судур 1290/1873-74

77, 7а. Инв. № 19413/8 Як хазор танга

7aГoлиб КУРБАНОВ

105

8

8a
8, 8а. Инв. № 4671/8 Печать Пир-и Дастгир

106Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

Иллюстрация II.
Оттиски печатей правителей династии Мангытов:1

3 Тип II

4 Тип III6 Тип V7 Тип VI

9 Тип VII10 Тип VII

2 Тип I5 Тип IV

8 Тип VIIГoлиб КУРБАНОВ

1. Мухаммад Рахим хан 1170/1756-57
2. Мир Хайдар 1215/1800-01
3. Амир Хайдар 1215/1800-01
4. Амир Насраллах 1245/1829-30
5. Амир Насраллах 1243/1827-28
6. Данийал бий аталык 1176|1762-63
7. Амир Хайдар, даты нет
8. Амир Музаффар 1277/1860-61
9. Амир Абд ал-Ахад даты нет
10. Амир Алим 1329/1911

107

108

Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

Иллюстрация III. Оттиски печатей кази ал-куззат:

1

2

3

4

1-4. Кази ал-куззат Бадр ад-Дин 1306/1888-89; 1306/1888-89; 1317/1899-1900.
Тип I

5
5. Кази ал-куззат Мухаммад Шариф 1335/1916-17 . Тип IIГoлиб КУРБАНОВ

Иллюстрация IV. Оттиски печатей кушбеги:1
1. Насраллах кушбеги 1329/19112
2. Мухаммади бий кушбеги 1296/1878-79.

109

110

Рисунок IПечати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

Гoлиб КУРБАНОВ

Рисунок II-1

111

112

Рисунок II-2

Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

Гoлиб КУРБАНОВ

Рисунок III

113

114

Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

Таблица I: Насраллах (1827-1860): тип и местоположение печатей надокументах разного вида.
Тип №Виды документов

Местоположение печати

I

Ярлык

Л.ст., справа напротив 2-3 укороченных строк

IIIЯрлык, ХукмЛ.ст. справа напротив 2-3 укороченных строк

VIIМубарак-намеОб.ст., правый нижний угол

VII

Вакф

Л. ст., справа напротив 2-3 укороченных
строк и внизу левее текста

VII

Вакф

Л. ст., места склейки листов справа

VII

Вакф

Л. ст., места склейки листов слева

VIII

Мубарак-намеОб.ст., правый нижний угол

VIII

Вакф

Л.ст., справа напротив 2-3 укороченных строк

VIII

Вакф

Л. ст., места склейки листов справа

VIII

Вакф

Л. ст., места склейки листов слева

Таблица II
Имя собственное

Дата

1280 [=1863-64]
1281 [=1864-65]
1286 [=1869-70]1306 [=1888-89]Бадр ад-Дин (сын Садр ад-дина) кази1307 [=1889-90]
ал-куззат
1317 [=1899-1900]
Бурхан ад-Дин кази ал-куззат сын 1331 [=1912-13]
Бадр ад-Дина
1332 [=1913-14]
Садр ад-Дин кази ал-куззат

Гoлиб КУРБАНОВ

115Таблица III
Имя собственное

Дата
1300 [=1882-83]
1300 [=1882-83]
1335 [=1916-17]

Абд аш-Шукур кази ал-куззат
Мухаммад Шариф кази ал-куззат

Таблица IVИмя собственное
Мухаммади бий кул-и кушбеги
Мухаммад Шариф бий диванбеги
Мухаммад Садык бек мирахур (сын Мухаммад Шарифа)Остона-Кул бий кул-и кушбеги (сын Мухаммад Шарифа)Мухаммад Рахим бек бий дадха (сын Остона-Кул)Мухаммад Амин бек бий (сын Остона Кул)Дата
1296 [=1878-79]
1319 [=1901-02]1309 [= 1891-92]
1318 [=1900-01]
1338 [=1919-20]
1338 [=1919-20]

Таблица VИмя собственное

Чин
кази

Дата
1315 [=1897-98]
1318 [=1900-01]
1318 [=1900-01]судур раис1318 [=1900-01]
1318 [=1900-01]Бурхан ад-ДинБез даты
садр раис

1322 [=1904-05]
1322 [=1912-13]

кази ал-куззат

1331 [=1912-13]
1332 [=1913-14]

116Печати Бухарского ханства XIX – начала XX вв.

Таблица VIИмя собственное

Чинкази, судур

Дата
1310 [=1892-93]
1312 [=1894-95]
1314 [=1896-97]

судур раис1314 [=1896-97]1314 [=1896-97]

Мухаммад Бако ходжа

судур муфти аскар
кази ал-куззат
шайх ул-ислам

1321 [=1903-04]
1321 [=1903-04]
1326 [=1908]
1326 [=1908]
1331 [=1912-13]
1331 [=1912-13]

Таблица VIIИмя собственное
Мухаммади бий

Чин

Дата

инаки калон

1290 [=1873-74]

кул-и кушбеги

1296 [=1878-79]

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV117

SOME PRELIMINARY INFORMATION
ON AN ONGOING CATALOGUING PROJECTAT THE BERUNI INSTITUTE OF ORIENTAL STUDIES, TASHKENT
Jeanine Elif DAĞYELI
&Sanjar GHULOMOVThe Abu Rayhan Beruni Institute of Oriental Studies in Tashkent (IV
AN RUz) holds a collection of Oriental manuscripts of enormous
wealth both in terms of scientific value and size. It consists of morethan 25.000 volumes of manuscripts that may contain between one andseveral dozens of works, and is the largest manuscript collection in
Uzbekistan.1) The manuscripts are presently kept in three different funds
1)

The fourth fund contains about 5.000 documents, juridical acts, etc. For the funds
kept at Beruni Institute, cf. Nuryoghdi Toshev, “Znachenie fonda rukopisei instituta
vostokovedeniia akademii nauk respubliki Uzbekistan dlia issledovaniia voprosov
islamskoi tsivilizatsii,” Oʻzbekistonning islom tsivilizatciyasi rivojiga qoʻshgan
hissasi (Toshkent and Samarqand: Imom Buxoriy respublika ilmiy-maʻrifiy markazi
nashriyoti, 2007), p. 318 and on manuscript collections in Uzbekistan generally,
cf. Ashirbek Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits enécriture arabe de l’Ouzbékistan,” Patrimoine manuscrit et vie intellectuelle de l’Asie
centrale islamique. Cahiers d’Asie centrale, ed. Ashirbek Muminov, Francis Richard and Maria Szuppe, 7(1999), pp. 17-38.

118

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing Projectat the institute: the «asosiy fond» or «osnovnoi fond» (principal fund),the «dubletnyi fond» (duplet fund) and the «Hamid Ismailov fond».
With a total of 13.319 manuscripts, the «asosiy fond» is the largest of
the three.2) The manuscripts in the collection display a huge variety ofsubjects and languages although manuscripts written in Arabic, Persian
and Chaghatay clearly dominate. In spite of numerous catalogue editions
and articles about the collection, the largest part of the manuscripts
remains unregistered and the collection itself poorly studied. Therefore,
Sanjar Ghulomov, senior researcher of IV AN RUz, launched a new
major cataloguing project in 2008 that was made possible by financial
support from the German Gerda-Henkel-Foundation.3) This article will
give a preliminary overview of the project and the ongoing work.
A brief history of the manuscript collection at IV AN RUz4)
The foundations of the present manuscript collection at IV AN RUz
were laid in 1870 when the public library in Tashkent opened andstarted to collect manuscripts. Although the acquisition of manuscripts
proceeded slowly and without any support from the state, valuablecopies of predominantly local books could be collected.5) By 1889,
the library possessed according to varying accounts up to 87 books.6)
2)

The name «dubletnyi fond» is slightly misleading as it does not only contain duplets. The Hamid Ismailov Fond was transferred from the Institute of Manuscriptsof the Academy of Sciences to the Beruni Institute in May 1998 following a governmental decision to dissolve the Institute of Manuscripts. Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” p. 19.
3)
Cf. http://www.gerda-henkel-stiftung.de/presse_detail.php?nav_id=399.
4)
For a more detailed description see Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” pp.18-20.
5)Quvomiddin Munirov, Sharq qoʻl yozmalari (Toshkent: Fan va Turmush Kutubxonasi, 1962), p. 6.
6)
Munirov, Sharq qo’l yozmalari, p. 6 ; Vasiliy V. Bartol’d, “Turkestanskaia gosudarstvennaia biblioteka i mestnaia musul’manskaia pechat’,” Sochineniia, vol. 9 (Moscow: Nauka, 1977), p. 556.

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

119

Muminov speaks of 68 books containing 126 identified works forthis year.7) A description of the aforementioned 87 manuscripts was
published by E. F. Kal in the same year, i.e. in 18898) and completed
in 1912 by A. A. Semenov. 9) After the 1880s, the acquisition ofmanuscripts ceded until the confiscated manuscript collection of
Dukchi Ishan was given to the library in 1898.10) Parts of this collection
were transferred to St. Petersburg in 1900 and 1902, however. As early
as 1916 it was also obvious that some of the manuscripts described by
Kal had already been lost or destroyed.11)
In 1933, a decree concerning the regrouping of manuscript
collections was issued by the Soviet of the Uzbek SSR and several
collections were transferred to the public state library. During thatyear and in the following years, more private collections wereacquired. 12) Among them were the remains of the famous libraryof Khwâja Muhammad Pârsâ. While parts of his library’s holdings
had been dispersed during the late 19th century or transferred toEurope, the remains were brought to Tashkent in the 1930s from the7)

Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” p. 18.
Cf. Bartol’d, “Turkestanskaia gosudarstvennaia biblioteka,” p. 556.
9)
Cf. Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” p. 18.
10)
Cf. Bartol’d, “Turkestanskaia gosudarstvennaia biblioteka,” p. 557. Dukchi Ishan
was the leader of an anti-Russian uprising in Andijan in 1898. Following its crackdown, the Ishan and several other prominent figures were arrested and put to deathpublicly, the Ishan’s belongings were confiscated, his house destroyed and his native village renamed. Cf. Baxtiyar M. Babadžanov, “Dûkči Îšân und der Aufstandvon Andižan 1898,” Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the
Early 20th Centuries. Vol. 2: Inter-Regional and Inter-Ethnic Relations, ed. Ankevon Kügelgen, Michael Kemper and Allen J. Frank (Berlin: Klaus Schwarz Verlag,
1998), pp. 167-191 and KOMATSU Hisao “The Andijan Uprising Reconsidered,”
Muslim Societies: Historical and Comparative Aspects. New Horizons in Islamic
Studies, ed. by SATO Tsugitaka (London, New York: RoutledgeCurzon 2004, pp.
29-61.
11)
Bartol’d, “Turkestanskaia gosudarstvennaia biblioteka,” p. 557.
12)
For details on these collections, cf. Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” p. 18.
8)

120

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing Project

Bukharan Central Library.13) In 1943 the entire Department of Oriental
Manuscripts of the Public State Library was transformed into theInstitute for the Study of Oriental Manuscripts after the Academyof Sciences of the Uzbek SSR had been installed. All manuscripts
kept at the Oriental Department of the Public State Library of the
Uzbek SSR were turned over to the newly created institute. Various
collections of predominantly Khivan provenance were transferred tothis institute as well. In the following years collections from Bukhara
and the Ferghana Valley were also transferred from regional museums
and libraries or bought from private owners.14) The frequent transfer
of entire collections or selected parts of them to and from different
libraries and museums within the Uzbek SSR added to difficulties
in access of manuscripts and sometimes resulted in their loss ordamage.15)
Initially the institute had only consisted of one section for the
research on oriental manuscripts. The following years saw the growthand expansion of the institute and its division into several departments,
e.g. on primary processing and classification, scientific description andcataloguing, research and publication of manuscripts and documents
as well a department dedicated to the study of political, economical
13)

Cf. Lola Dodkhudoeva, “La bibliothèque de Khwâja Mohammad Pârsâ,” Boukhara-la-Noble. Cahiers d’Asie central, 5-6 (1998), p. 129; Maria Eva Subtelny, “TheMaking of Bukhârâ-yi Sharîf: Scholars and Libraries in Medieval Bukhara (The
Library of Khwâja Muhammad Pârsâ),” Studies on Central Asian History in Honor
of Yuri Bregel, ed. Devin DeWeese (Bloomington, Indiana: Indiana University,2001), p.110.
14)
Munirov, Sharq qo’l yozmalari, p. 28.
15)
Cf. Maria Szuppe and Ashirbek Muminov, Catalogue des manuscrits orientaux
du Musée Régional de Qarshi, Ouzbékistan. Series Catalogorum I (Rome: Istituto
per l’Oriente C.A. Nallino (et al.), 2004) ; Ashirbek Muminov, Maria Szuppe andAbdusalim Idrisov, Manuscrits en écriture arabe du Musée régional de Nukus(République autonome du Karakalpakstan, Ouzbékistan): Fonds arabe, persan,turkî et karakalpak. Series Catalogorum II (Rome: Istituto per l’Oriente C.A. Nallino (et al.), 2007).

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

121

and cultural life of neighboring foreign countries and their historicalties with Central Asia.
The Institute for Research of Oriental Manuscripts was renamed
Institute for Oriental Studies in 1950 and in 1957 it was finally named
Abu Rayhan Beruni Institute of Oriental Studies of the Academy of
Sciences of the Uzbek SSR in honor of the famous 10th/11th century
scholar. According to Muminov, the collection comprised 15.500
manuscripts by 195816) and Munirov estimated a rise up to 16.000
by the early 1960s.17) By the early 1990s, their number had reached18.594. 18) After the dissolution of the Institute of Manuscripts of
the Academy of Sciences by governmental decree in May 1998, itscollection of manuscripts and books partly went to IV AN RUz where
it is kept separately in the third fund named Hamid Ismailov while asmaller part was transferred to the Museum of Literature.
Cataloguing activities at IV AN RUz
At IV AN RUz, a card index is kept that is based on older inventory
notebooks and contains specifications on manuscripts in the holdingof the institute.19) This index is not designed for public use, though.
During the 1950s, file cards for every single manuscript had been
compiled and this index was called the «file catalogue» within
the institute. At about the same time the institute started with thecompilation and publication of manuscript catalogues. In 1952, thefirst volume of the «Sobranie vostochnykh rukopisei» (Compilationof Oriental Manuscripts, a hereinafter referred to as SVR), waspublished. The last volume, number 11, was published in 1987. Thirtyfive years of cataloguing activities and eleven volumes later, however,16)

Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” p.19.
Munirov, Sharq qo’l yozmalari, p. 33.
18)
Cf. Muminov, “Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” p.19.
19)This card index does not cover the document fund, however. See Muminov, “Fonds
nationaux et collections privées de manuscrits,” p. 20.
17)

122

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing Project

still only 7.574 manuscripts from the entire collection had been
described. We do not possess any information on the criteria according
to which manuscripts entered the SVR catalogues. Regarding the hugethematical and linguistic variety of manuscripts in each catalogue
volume as well as the fact that several manuscripts appear successively
in different volumes of the catalogue, one might even consider that
there were no overall criteria at all.
When the institute recognized the inconvenience caused by thisapproach to cataloguing in the mid-1990s, scholars embraced a systemof cataloguing on thematical grounds. This resulted in a Catalogueof Historical Works,20) a Catalogue of Works on Natural Sciences,21)
a Catalogue of Medical Works,22) a Handlist of Sufi Manuscripts,23)
a Catalogue of Sufi Manuscripts,24) a Catalogue on Letters Patentsof the Central Asian Khanates,25) a Catalogue of Persian Language
Manuscripts,26) a Catalogue of Juridical Documents from Khiva27) and20)

SVR «Istoriia», compiled by D. Yusupova and R. Jalilova (Tashkent 1998).
SVR «Estestvennye nauki», compiled by A. Vil’danova (Tashkent 1998).
22)
SVR «Meditsina», compiled by S. Karimova (Tashkent 2000).
23)
Handlist of Sufi manuscripts (18th–20th centuries) in the holdings of the Oriental Institute,
Academy of Sciences, Republic of Uzbekistan (Biruni) (Berlin: Das Arabische Buch, 2000).
24)
Katalog sufischer Handschriften aus der Bibliothek des Instituts für Orientalistik der
Akademie der Wissenschaften, Republik Uzbekistan. Verzeichnis der orientalischen
Handschriften in Deutschland; Suppl.-Bd. 37. (Stuttgart: Steiner, 2002).
25)
Katalog sredneaziatskix jalovannyx gramot iz fonda Instituta vostokovedeniya im. Abu
Rayxana Beruni, Akademii nauk Respubliki Uzbekistan. Catalogue of Letters Patentsof Central Asian Rulers from Manuscript fund of the Al-Beruni Institute of Oriental
Studies, compiled by A. Urunbaev, G. Juraeva and S. Gulomov, edited by Wolfgang
Holzwarth, Orientwissenschaftliche Hefte/Mitteilungen des SFB10, 23/2007.
26)
Fehrest-e nosakh-e khaṭṭī-ye fārsī-ye Anstītū-ye Sharq shenāsī-ye Abū Rayhān
Bīrūnī-ye Farhangestān-e ʻOlūm-e Ozbakestān, bakhsh-e I az jeld-e I: Tarīh (Tehran,1998); jeld-e I: Tarīh (Tehran, 2000); jeld-e II: Taṣawwuf (Tehran, 2007), compiled
by A. Urūnbāyef, Sh. Mūsáyef, S. Mowjānī and A. Bahrāmiyān.
27)
Katalog khivinskikh kaziiskikh dokumentov XIX-nachala XX vv., compiled by A.
Urunbaev, T. Khorikava, T. Faiziev, G. Dzhuraeva and K. Isogai (Tashkent and Kioto, 2001).
21)

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

123

a Catalogue of Oriental Miniatures.28)
There is no general catalogue though, based on thematical criteria.
Until now we have to rely on the «file catalogue», the eleven volumesof SVR and the aforementioned five volumes of thematical catalogues
for information on the stock of manuscripts at IV AN RUz. It is not
our intention to downplay previous achievements in cataloguization
but it has to be stated nevertheless that neither the eleven volumes of
the SVR nor the thematical catalogues could cover the whole of theinstitute’s stock of manuscripts. They merely highlight selected partsof it. Until now users have to additionally use the «file catalogue»
which is marked by a certain degree of impreciseness, contains
substantial errors and would in fact require a thorough revision itself.
The sad state of affairs has been recognized by different scholars for
decades.29)
A brief look on some figures will illustrate the shortcomings.
The figures result from a sample review of 100 manuscripts (264works) from the «asosiy fond» (principal fund) and cover inventory
numbers 202 to 302 which were compared with their entry in the «filecatalogue». Out of these 264 works,- 10 works had not been registered at all,- 13 works were listed under wrong titles,- 5 authors had been registered by a wrong name,- 5 works had been described incorrectly,- the language of one work had been given incorrectly,- the date of record of 2 works was wrong,- the date of transcript of 8 works had been read incorrectly,
28)

Oriental Miniatures. Vol. I: 14th-17th centuries (Tashkent, 2001); Vol. II: 18th-19th
centuries (Tashkent, 2003); Vol. III: 19th-20th centuries (Tashkent, 2004), compiled
by Sh. Musoev and A. Madraimov.
29)
Cf. A. Qayumov, “Qoʻlyozma merosni oʻrganish masalalari,” Oʻzbekistonda
ijtimoiy fanlar/Obshchestvennye nauki v Uzbekistane, 7-8 (1992), p. 43; Muminov,“Fonds nationaux et collections privées de manuscrits,” p. 20.

124

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing Project- the number of lines of 2 works was wrong,- defects of manuscripts had not been recorded,- ordinal numbers of 2 manuscripts were incorrect.
In order to provide a thorough overview of the institute’s holdings, amajor cataloguing project called «Creation of an electronic catalogueof the manuscript fund of the Al-Beruni Institute of Oriental Studies,
Academy of Sciences, Uzbekistan» was launched at IV AN RUz in2008 and supported by the German Gerda-Henkel-Foundation. The
main aim of the project is the compilation of a digital catalogue that
contains all manuscripts from the «asosiy fond» (principal fund) of IV
AN RUz. While they are systematically registered for the first time,previous errors and shortcomings will also be corrected. The catalogue
is further designated to be available for internal and external users on
the institute’s website.
General informations on the new cataloguing project
Since November 2008, all manuscripts from the «asosiy fond» arepicked out one by one by order of signature, read and registered.
Manuscripts that have been described in the SVR or other catalogues
are nevertheless re-read again to make sure no single work within
the manuscript is overlooked. The whole project is designated for aperiod of five years. Presently, thirteen researchers from IV AN RUz
are working on the new catalogue. Each manuscript work is registeredalong the following criteria:

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

125

Picture 1

126

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing Project

The data provided by this sheet will then be fed into the interface. Copies of inventory sheets have been handed out to all staff members at the
beginning of the project. Each single manuscript is taken out of the fundsuccessively and re-catalogued according to the data required by the interface. For the practical implementation of the future electronic catalogue,
a special programme, AKAT-A has been created on the basis of IRBIS, awell-proven programme for the specific technical requirements of libraries of any type and specialization. A search form corresponding with themanuscript data has been designed. AKAT-A consists of a work interface
and a user interface [pict. 2 and 3]. The user will be able to search for agiven manuscript by a list of possible questions [see pict. 4 for possibilities of detailed search and pict. 5 for an example of results].
The challenges and difficulties that accompany the work on the newcatalogue may best be illustrated by comparing the present approach tothe aforementioned shortcomings:
One serious problem stems from the lack of thematical systematizationin previous cataloguing. During the compilation of the abovementioned
Catalogue of Sufi Manuscripts in the years 1998-2000, the compilers had
to revise the whole fund of manuscripts as well as the card index in order
to find the manuscript volumes containing relevant works. As it is often
impossible to guess from the title of a given work what the text is about,researchers face a problem when looking for evidence on certain topics
in textual sources. With this experience in mind, the present project groupdecided to re-read and revise every manuscript volume, record its single
works and define their topics. This approach actually resulted in a numberof newly discovered works within manuscript compilations that had assuch been known and sometimes catalogued before. Even works that arecompletely unknown up to now might be discovered this way.
When manuscript books entered the institute, they used to be registeredin special inventory notebooks. In these access lists, the data of every
single work of the manuscript compilation in question was to be noted inorder of their acquisition. A revision of data in the inventory notebooks
showed, however, that previous registrations were flawed by a substantial

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

127

number of mistakes and inaccuracies. When a given compiled manuscript
entered the inventory notebook for description, single texts from thatvolume were eventually disregarded or overlooked. As a result, forinstance out of four texts compiled in a manuscript volume, only threemight have been recorded in the inventory notebooks. These deficiencies
will also be corrected during the ongoing work on the new catalogue.
Another problem that might cause confusion for scholars is thatnumerous texts were not described with their proper titles. As a rule,classical Muslim authors did not write the title of their composition ona title page or as a heading above the text. They rather included it into
an introductory section of the manuscript following the basmala anddoxology, usually a section that also displays information on the author.
Such introductory sections may be either brief or continue for four tofive sheets. The logical consequence would be to look for the title withinthese first four to five sheets, something that apparently has not been doneon a regular basis. Instead it seems that preliminary titles were chosen if
the person who made the registrations was not able to find the real title.
This resulted on the one hand in one and the same work being registeredunder various titles. On the other hand, different works were listed under
one and the same (preliminary) title and were consequently treated as
one work although subjects and time of composition differ considerably.
A similar problem arises with the names of authors which in some cases
have been taken down incorrectly. Again, the person who had registered
the manuscript in the inventory notebook might not have found theauthor’s name and possibly decided, for instance when recording poetrythat a given word in a poem might be the author’s pen-name.
Some inaccuracies also have been detected concerning the language(s)of described works, the dates of the writing of compositions, the dates of
their copying and in the description of collections of copies of letters, theso-called Insha’. One short example may suffice. In the manuscripts, there
exists one date designating the time the writing of a work was finishedand another date designating when it was copied. As a rule, the date ofcopying is given at the end of the text in the colophon, which also includes

128

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing Project

information on the copyist. Then, there are works without colophon. For
example, one manuscript includes four works. The first three do not havea colophon. But the last – the fourth work has a colophon where the dateof copying is given. This of course does not mean that the preceding threeworks were all copied at the same date as the last one. In the inventory
notebooks, however, we may find that the date of copying from the fourth
work’s colophon has been taken for the date of copying of all the works
collected in the manuscript. Besides inaccuracies like this, dates of writingor copying have even been guessed without a valid argumental basis forthis decision. If no date of either writing or copying existed, manuscripts
were sometimes dated as the person in charge thought best. Speculative
dating will now be completely banned from the new catalogue.
Some further deficiencies concern the foliation of manuscripts.
Sometimes manuscript volumes contain empty folios that separate
the different works within the book. When describing such volumes,
sometimes these empty folios were omitted and not counted whengiving the total number of folios. In other cases each work within one
volume was foliated separately. As a result the total quantity of folios ineither manuscript is not correct. Other deficiencies concern defects ofmanuscripts (lacunas, erased text, stains, etc.), that were not recorded.
Besides, some works within manuscript volumes had been given wrong
ordinal numbers previously (cf. No. 333/ IV).
One challenge all scholars who work on the catalogue face is groundedin the very substance of the Beruni fund itself. The majority of manuscript
volumes contain works of totally different character - be it genre, language,style or subjects. Excerpts from larger lyrical, theological or other works
used to be popular in Central Asia so these kinds of compilations can befound frequently. Questions thus arise on the definition of a «work» in amanuscript compilation: is for instance a prayer to be treated as a single
work? How can the hallmarks of a «work» be defined and what are weto do with those writings that do not fit into the definition? The characterof a huge part of the collection at IV AN RUz probably echoes a trend
for written fixation of hitherto orally transmitted texts starting from theJeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

129

17th century onwards. Among these texts were a number of genres thatwould rarely have been fixed in written form previously30) and thus do notnecessarily comply with accepted literary styles and norms.
First results
After roughly 1 ½ years, first achievements and results of the project
can be described as follows: During the first year, from November, 1st2008 until October, 31st 2009, 2.535 volumes of manuscripts had beenregistered and described.31) The latest number is 4.500 manuscripts.32)
Each manuscript is registered according to content. As anticipated
before, previously unregistered manuscripts have been found andregistered, the ordinal numbers of manuscripts have been corrected
and informations concerning defects of manuscripts have been addedor corrected. The following list will provide a short overview of thequantity of previous errors that have been corrected:33)- previously unregistered works: 415- correction of titles: 22- correction of the author’s name: 26- correction of the subject: 32- correction of the language used in the manuscript: 10- correction of the foliation: 39- correction of the date of transcript: 25- correction of the scribe’s name: 7
While the discovery of previously unregistered works had been anticipated
30)

Cf. Toshev, “Znachenie fonda rukopisei instituta vostokovedeniia,” p. 320.
This number refers to manuscript volumes which may consist of numerous single
works.
32)
By April 2010.
33)
The following numbers refer to a statistic of the first year’s results and include October 2009.
31)

130

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing Projectfrom the very beginning, sometimes new findings that appear from the
Beruni’s fund still surprise. In May 2010, a manuscript was discoveredin the fund (No. 7754). A small inventory card fixed at its back said themanuscript had been acquired in Namangan and stated its language was
Sanskrit. A first survey however, revealed that it was written in Braj, apopular vernacular from Uttar Pradesh closely related to Hindi that had
served as a literary language in North-Central India until the 19th century.
On June, 19th 2009 a meeting of the scientific board of the project had
been held at the Gerda-Henkel-Foundation in Düsseldorf, Germany.
During this meeting the authors of the present article reported on theongoing cataloguing project and its results which were then discussed by
the scientific board. Back in Tashkent, various suggestions and remarks
made by the board concerning the improvement of the work were
presented to the project group and especially the template of the catalogue
was stocked up providing additional information. At the meeting in
Düsseldorf members of the Scientific Board recommended to insert threepictures of each text into the template. After considering this once morein Tashkent, we have decided to increase the number of pictures given to
five, namely:
1. cover of the manuscript, 2. beginning, 3. beginning after ammâ baʻd, 4.
end, 5. colophon.
Within the general outline of the ongoing work on the electronic catalogue
a digitization project is included. In accordance with library practices allover the world, IV AN RUz has introduced steps for the conservationof manuscripts. Prior to the conservation however, digital copies of themanuscripts have to be made. They both prolong the manuscripts physicalbeing and are at the same time convenient for the user. Until now, 53
volumes of manuscripts have been scanned.34)

34)This has been made possible by the assistance of the Gerda-Henkel-Foundation that
donated a manuscript scanner in 2006.

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

131

Picture 2: Cataloger’s interface

132

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing ProjectPicture 3: User’s interface

Jeanine Elif DAĞYELI & Sanjar GHULOMOV

133

Picture 4: Detailed search134

Some Preliminary Information on an Ongong Cataloguing ProjectPicture 5: Result of detailed searchСанджар ГУЛОМОВ

135

О НЕКОТОРЫХ ПОДЛИННЫХ ДОКУМЕНТАХИЗ КОЛЛЕКЦИИ РУКОПИСНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
ФОНДА ИВ АН РУзСанджар ГУЛОМОВИВ АН РУз располагает богатейшей коллекцией восточных
манускриптов. В этом фонде хранится коллекция подлинных
документов, над которыми ведется работа по составлению
регестов. Они сосредоточены в 88 папках, численность которых
превышает 2500 единиц. Работа над их каталогизацией ипредварительным изучением только началась, и поэтому нашастатья скорее информативного характера, нежели аналитического.
Здесь мы ограничимся, преимущественно обзором неизвестныхпо сей день документов и предварительными соображениями.
Для начала хотелось бы коротко остановиться на сборниках
«инша’», которые включают в себя копии административных ичастных документов, как грамоты, выданные правителями разным
лицам, переписку власть предержащих, других видных личностей.
Их основу составляют дипломатика и эпистолография. Такие
сборники можно увидеть во многих рукописных коллекциях мира.
Что касается фонда ИВ АН РУз, то здесь мы сталкиваемся ис таким типом сборников, где в один том переплетены копии

136

О некоторых подлинных документах

документов, каждый из которых скреплен печатями казиев. Кпримеру, собрание копий документов – йарликов (№ 1644) былоописано в нескольких томах СВР.1) В 1962 г. была опубликована
монография А. Жуванмардиева, основанная на материале данного
собрания. 2) В отличие от составителей каталогов СВР, автор
монографии называет это собрание «Сборником йарликов» иутверждал, что, являясь подлинниками, эти документы стоятна первом месте среди источников. С этим в целом можно
согласиться, однако, было бы корректнее отметить, что этидокументы (йарлыки) не являются подлинниками, а их копиями.3)Поэтому они уже не могут быть восприняты как документы,исходившие из канцелярии правителя. Напоминаем, что в каждомиз этих документов имеются печати казиев и сопутствующие
фразы – «бир мухрлик» (с одной печатью) или же «икки мухрлик»(с двумя печатями), каковые признаки подтверждали наличие вдокументе печати правителя (фото № 1). А это, в свою очередь,говорит о том, что здесь мы имеем дело с подтвержденными
печатями казиев копиями йарликов эпохи Кокандского ханства.4) Вэтой связи возникает вопрос – насколько адекватно их содержание
оригиналам? Конечно, этот вопрос требует специального иболее глубокого исследования. На настоящем этапе изучения мыможем сказать, что их следует рассматривать как документы,составленные в службе казия – казихана. Тем не менее, этоСобрание восточных рукописей Института востоковедения Академии наукУзбекской ССР. под редакцией и при участии А. А. Семенова. т. I. Ташкент,1952, № 352; Собрание восточных рукописей Академии наук Республики
Узбекистан, История. Состовители: кандидаты филологических наук Д. Ю.
Юсупова, Р. П. Джалилова, Ташкент, 1998, № 961.
2)А. Жувонмардиев, XVI-XIX асрларда Фаргонада ер-сув масалаларига доир.
Тошкент, 1965.
3)В другом месте этой же работы (с. 67) А. Жуванмардиев все-таки признает,что данные документы являются копиями.
4)Правда, сохраняется вероятность подделок, по крайней мере, части
документов.
1)Санджар ГУЛОМОВ

137

обстоятельство не снижает важности сборника. Напротив,вобравший в себя большое количество копий йарликов, выданных
шейбанидскими, аштарханидскими, кокандскими правителями,этот сборник предоставляет важный материал по истории
делопроизводства упомянутых государств, с одной стороны, и пообщественной жизни Кокандского ханства (то есть времени, когдаони были скопированы), с другой.
К такому же типу сборников относится и собрание копий 373
казийских документов, хранящееся в фонде ИВ АН РУз подинвентарным номером 1386, получившее условное название
Маджму‘а-йи васаик. Собрание содержит копии документов,составленных, в основном, в 997/1589-1000/1592 и несколько
документов 1038/1629, 1052/1642 гг. в Самарканде. Собрание
частично привлекалось в работах В. Л. Вяткина,5) А. Р. Фитрата
и В. С. Сергеева.6) Сборник также описан в СВР.7) В 1982 г. Б.
Ибрахимовым была опубликована книга, состоящая из переводовна узбекский язык 237 документов данного сборника.8) Некоторые
ученые, исследовавшие документы этого сборника, отмечали, чтоони подлинные, указывая на наличие под каждым документов
оттисков печатей с легендами: Кази Мир Мулла Мухаммад ‘Умарии Кази ‘Ашур Мухаммад б. Мулла Курбан.
Однако, нам бы хотелось обратить внимание на тот факт, чтооттиски печатей в этом сборнике находятся не поверх текстов.
То есть последние строки документов перекрывают печати
(фото № 2). А значит, печати проставлены еще до составления
текстов. Данный факт, равно как и присутствие в сборнике дат
Л. В. Вяткин, О вакуфах Самаркандской области // СКСО, т. X, Самарканд,1912.
6)
А. Р. Фитрат, В. С. Сергеев, Казийские документы XVI в. Ташкент, 1937.
7)Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан,История, № 916.
8)Васикалар туплами, форс-тожик тилидан таржима, кириш ва изохлар
муаллифи Бахром Иброхимов. Тошкент, 1982.
5)

138

О некоторых подлинных документахс большим разрывом, подтверждают то, что мы имеем дело ссобранием копий, вопреки утверждениям о подлинности этихдокументов.9) Скорее всего, сама рукопись является вторичной
копией с подлинного казийского дафтара, о чем свидетельствуют
также отсутствие хронологического порядка, что обязательнодля казийского дафтара. Остается предположить, что перед
нами собрание копий, предназначенных для одного из двухвыше упомянутых казиев (возможно, как образцы юридических
казусов).
Тем не менее, в коллекции рукописных произведений ИВ АН
РУз (но не в коллекции документов) встречаются и подлинные
документы, которые собраны в один том. Нам хотелось быобратить внимание специалистов именно на эти сборники
документов. Каждый том этих сборников оформлен как обычная
рукописная книга. На наш взгляд, именно из-за своих внешних
атрибутов (то есть будучи подшитыми в виде книги) они попалив коллекцию рукописных произведений и до сих пор числятся всоставе названной коллекции.
К примеру, сборник под инвентарным номером 1740 снаружи
выглядит как обычная рукопись. Между тем, в фолианте на 250
листах наклеены более 2000 подлинных документов. В основномэто письма Амира Музаффара (1860-1885), адресованные Саййид
Мираку йасаулу, и ответные донесения последнего Амиру (фото
№ 3). Это, в большинстве случаев, распоряжения по поводу
назначения на должность, разборы жалоб, распределения доходовс урожая, выдачи книг учащимся медресе, денег военнослужащим
и др.10)Здесь нам хотелось бы вкратце остановиться на бухарских
указах и распоряжениях второй половины XIX и начала XX
9)10)Вяткин, О вакуфах, с. 97.
Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан,История. № 959.

Санджар ГУЛОМОВ

139

в. В них явно бросаются в глаза изменения, как во внешних
формах документа, так и в его внутреннем формуляре. Они сутьтаковы. Документы обрели более компактные (по сравнениюс прежними стандартами) размеры (в среднем: 20х13,5 см.).
Писчим материалом становится уже европейская бумага, печати
адресантов не фигурные, исключительно в круглой формеи ставятся на оборотной стороне документа. Интитуляция
(имя адресанта отдельно над текстом) почти не встречается,в документах перестает приводиться название его вида (хукм,нишан). О том, что документ является распоряжением, приходится
догадываться по двум стандартным формулам: мехрибани
намудим (проявили любезность), или сарафрази бахшидим
(оказали честь). Стиль изложения предельно простой.
Как видно, основным составляющим этого собрания являются,именно, такие документы – письма-распоряжения и письмауведомления с круглой печатью Амира на оборотной стороне
каждого документа. Напоминаем, что документы были наклеенына чистые листы рукописи именно оборотной стороной, где былиоттиснуты печати, которые визуально оказались недоступными.
Мы предполагаем, что тот, кто наклеивал их на лист бумаги,видимо, не придал особого значения печатям (фото № 4). Кроме
писем-распоряжений в этой коллекции имеются 32 ривайата подномерами 902-934 (фото № 5).
В отличие от этого сборника (1740), составитель другого
сборника, хранящегося в фонде под инвентарным номером
407 (фото № 6), нашел другое решение. Он аккуратно вклеил
документы к чистым листам бумаги так, что и лицевая сторона
документа, и его оборотная сторона (с печатями и ремарками)остались визуально доступными (фото № 7). Кроме того,некоторые документы он бережно прихватил между листами
лишь двумя полосками тонкой бумаги, что позволяет листатьи беспрепятственно рассматривать оборотные стороны всехдокументов, где расположены печати (фото № 8).

140О некоторых подлинных документахВ сборник вклеены подлинники 315 писем бухарского Амира
Музаффара (1860-1885) к одному из судей бухарского округа
Мулла Мухий ад-дину, брату известного в свое время бухарского
верховного судьи Бадр ад-дина. Все эти документы представляют
любопытный материал по частным правовым отношениям, поконкретным функциям и обязанностям провинциальных судей,а также материалы для изучения реального (вне предписанногов с оч и н е н и я х п о ф и к ху ) в з а и м од е й с т в и я п р а в и т е л я иадминистративного аппарата с казийскими судами. Здесь жеобнаруживаются документы по другим интересным вопросам
административного управления Бухарского ханства.
Те сборники, о которых мы до сих пор здесь говорили, былиописаны в СВР. Здесь должен был бы возникнуть вопрос:почему они описаны в составе СВР, куда, обычно, помещаются
описания сочинений, но не документов? Ведь документы должны
обрабатываться и описываться каждый в отдельности. На нашвзгляд, по устоявшейся в то время традиции, рукописи имеющиевид отдельно переплетенной книги, рассматривались именно какрукописи. Между тем, хотелось бы напомнить, что документы,которые не были переплетены в виде отдельных книг, хранятсяв папках и отнесены к фонду документов названного института.
Мы не случайно выше упомянули о сборниках инша’. Возможно,каталогизаторы видели в них нечто похожее на сборники
инша’, в составе которых часто встречаются и формуляры икопии различных документов. К примеру, непрофессионально
осуществленная фолиация некоторых сборников (например,листы с трактатами, и документы – подлинники пронумерованы
подряд) в какой-то степени подтверждает это. Иными словами
фолиация учитывала только страницы книги-рукописи (без учета
отдельнгых документов), что является свидетельством того, чтодокументы не рассматривались как самостоятельные единицы
текста (см. подробнее в заключении к настоящей статье). Отсюда испецифика описаний в СВР названных документов по принципам,Санджар ГУЛОМОВ

141применяемым в отношении к обычным произведениям и инша’.
Однако принципы описаний и каталогизации документов, как мыотметили выше, должны быть иными.
Сборники, о которых далее пойдет речь, были обнаружены
среди рукописных произведений основного фонда ИВ АН РУз,и по сей день оставались вне поля зрения документалистов, хотясостоят из солидных коллекций подлинных документов.
Сборник документов, хранящийся в фонде под инвентарным
номером 9530, включает в себя 70 подлинных документов (фото
№ 9). Из них 68 – ривайаты (фото № 10), 2 – исковые заявления.
Судя по тому, как в документе № 38, составленном по поводу
раздела наследства, встречается название Ташкента, и в конце
двух упомянутых выше исковых заявлениях имя Кази Саййид
Махмуда б. Кази Мухий ад-дина с его печатью с русской легендой
«Судья Сибзарской части Ташкента», можно предположить, чтоданная подшивка документов происходит из архива одного изташкентских судей.
Сборник под инвентарным номером 6102 является, скорее
всего, самым большим собранием ривайатов в коллекции ИВАН РУз (фото № 11). Этот кожаный переплет включает в себя612 подлинных документов. Из них: 609 ривайатов (фото № 12),три документа – письма упомянутого судьи квартала Сибзар
Кази Мухий ад-дина, 11) адресованные прокурору. 12) Письма
содержат ответы на вопрос прокурора. Например: «Может лисудья, по шариату, ограничиваться клятвой ответчика?». В ответе
имеются ссылки на авторитетные труды по мусульманскому
законоведению. В сборнике также находятся множе створивайатов по обоснованию вопросов касательно вакфовО нем см.: Себзор дахаси козиси фаолиятига оид хужжатлар, составители: Г.
Каримов, П. Сартори, Ш. Зиёдов. Тошкент, 2009.
12)Имя прокурора не приведено. Очевидно, имелся в виду прокурор
колониальных властей.
11)

142

О некоторых подлинных документах

некоторых медресе Ташкента. Сами по себе такого рода ривайатыпо поводу юридической легитимации функционирования вакфных
имуществ явление редкое и, мы уверены, что они заинтересуют
специалистов. Повторяем, именно в этом со стояла цельпредлагаемого здесь обзора, чтобы привлечь внимание коллегк такого рода особенностям. Кроме того в многих ривайатах
встречаются названия местностей Ташкента и приложены
печати известных казиев Ташкента, таких как печать ‘Азизлар
ходжа а‘лама б. Ай-ходжа шайх ал-ислама, выше упомянутого
Кази Мухий ад-дина и др. Судя по вышеизложенному, можно
предположить, что данный сборник также, как и предыдущий,происходит из архива одного из судей Ташкента, вероятнее всего,Сибзарской части города (вероятней всего самого Кази Мухий аддина и его преемника).
Любопытный материал содержит сборник под инвентарным
номером 9749 (фото № 13). В нем есть и текстовая часть,состоящая из 53 листов, где приводятся формуляры, а иногда икопии разных казийских документов, множество математических
расчетов по определению размеров поверхности площади,несколько изображений геометрических фигур и их расчеты.
Очевидно, это руководство по расчетам площадей облагаемых
налогом земельных участков, дворовых построек и др.
В сборник включено 445 подлинных документов. Из них:422 ривайатов (фото № 14), 8 разных документов без печатей
и 15 ответов от бухарского Амира ‘Абд ал-Ахада (1885-1910),
адресованных, в основном, Казию Мулла Нураллах ходжа ураку
(№№ 2; 4; 5; 6; 15; 16; 134). Следует отметить, что несколько
ривайатов среди данной коллекции скреплены печатью КазиМулла Нураллаха ходжа урака б. Ахунд Мулла Суфи ходжа
муфти, то есть упомянутого выше казия (№№ 3; 11; 14).
Кроме того, на нескольких ривайатах приложена печать Мулла
‘Абдаллаха ходжа-йи судур муфти б. Ахунд Мулла Суфи ходжа
муфтия, скорее всего, брата упомянутого Кази Нураллах урака

Санджар ГУЛОМОВ

143(№№ 40; 222; 227; 229). В коллекции также есть документы спечатью Мулла Суфи ходжа б. Мухаммад Йусуф ходжа муфтия
(№№ 189; 200; 211; 214). Является ли этот владелец печати
отцом тех выше упомянутых двух казиев, выяснить пока трудно,тем более что в сборнике существует печать Мулла МухаммадЙусуфа мударрис урака б. Мулла ‘Абдаллах муфтия (№ 42). Еслипредположить, что между ними существует родственная связь, томожно воссоздать следующую генеалогическую цепь:Судя по тому, что в подшивке находятся документы с печатью
бухарского Амира ‘Абд ал-Ахада и встречаются названия
местностей Бухары, она относится архиву бухарских судей,вероятнее всего, архиву упомянутого Кази Мулла Нураллах ходжа
урака.
И, наконец, сборник под инвентарным номером 2588 (фото №
15). В нем, как и в предыдущем сборнике, есть текстовая часть,состоящая из нескольких астрологических таблиц и трактатов,составленных самим Мир Саййид Камаром – составителем
сборника, такие как «Рисала-и хайакил ан-нуджум» Кази МирСаййид Камар (л. 133б), «Рисала-и Кази Мир Саййид Камар дарбайан-и акалим-и саб‘а» (л. 260б), «Кала Саййид Камар ал-Афлаки

144

О некоторых подлинных документахфи байан ал-лавхайн» (на о.с. док. 506). В другом своем трактатепо кабалистике (название не указано) автор пишет: «Нижайшийиз слуг порога высокочтимого Накшбандиййа/Дахбидиййа КазиМир Саййид Камар б. Кази Мир Саййид Алим Хусайни в течение
сорока лет трудился в области астрологии (нуджум), кабалистики
(джафр), гадания на песке (рамл) и медицины (тибб)». Из этойинформации можно узнать о сфере интересов нашего автора и отом, что он являлся адептом указанного суфийского братства.
С помощью каталогов нам удалось выявить еще несколько
трактатов Мир Саййид Камара, которые хранятся в фондеИВ АН РУз в составе других рукописных томов. Например,рукопись № 562 содержит его краткий трактат (л. 382б-383а) безопределенного названия с рекомендациями о том, как обращатьсяк светлым духам «святых старцев» (пиров), дабы сбывались
заветные желания.13) Известен труд (№ 467, л. 36б-47б) этого жеавтора по фармокологии, посвященный влиянию планет Сатурна,Юпитера, Марса, Солнца, Венеры и Меркурия на лекарственные
растения. В схемах даны свойства лекарств. 14) На листах
770а-777б рукописного тома № 2572 содержится его трактат обинтимных отношениях, о возбуждающих средствах и т.п. (иззнаменитой тематики «Бāх-наме»). Имеются частые ссылки наАристотеля, Гиппократа, Сократа, Платона, Галена и других
ученых древности, очевидно,15) в их арабских переводах. В этомКраткий каталог суфийских произведений XVIII-XX вв. из собрания
Института Востоковедения Академии Наук Республики Узбекистан им. алБируни (Handlist of Sufi manuscripts (18th – 20th centuries) in the holdings of
the Oriental Institute, Academy of Sciences, Republic of Uzbekistan (Biruni)),составители: С. Гуломов, Ш. Зиядов, Г. Каримов, Х. Мадраимов, А. Муминов,Н. Тошев, Ш. Тошева. Berlin: «Das Arabische Buch», 2000, № 757.
14)Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан,Медицина. Составители: кандидат филологических наук X. Хикматуллаев,кандидат химических наук С. У. Каримова. Ташкент, 2000, № 524.
15)
Там же, № 451.
13)Санджар ГУЛОМОВ

145

же томе нам удалось впервые обнаружить еще один небольшой
трактат (л. 21 а-б) Мир Саййид Камара по фикху, написанный,как отмечает сам автор, 10 мухаррама 1305/29 сентября 1888г,когда он находился на должности муфтий-и аскар. Результаты
кодикологического анализа данных рукописей показывают, чтовсе перечисленные выше трактаты являются автографами КазиМир Саййид Камара и дают основание полагать, что эти рукописи
происходили из его личного архива.
Вернемся к сборнику № 2588. В нем 329 документов. Из них:151 ривайатов (несколько из них скреплены печатью Кази МирСаййид Камар б. Кази Мир Саййид ‘Алима) (фото № 16); 15заявлений, написанных на имя бухарского Амира с распоряжениемна оборотной стороне документа, адресованным Мир Саййид
Камару, по поводу разбора жалоб. 156 писем-распоряжений,адресованных Кази Мир Саййид Камару; 7 – жалованных
грамот (йарлик). Еще раз обращаем внимание на важность этихдокументов, особенно переписки административного аппаратаи службы казиев, которые демонстрируют нам особенности
взаимозависимости обоих учреждений.
В коллекцию попали три последних листа рукописи «Бадайи‘ал-хисаб», переписанной 1281/1864-65 г. в Бухаре в Медресе
Джа‘фар ходжа накиба рукою Мулла ‘Абдассаттар б. Дамулла
Мирза Намангани. Переписчик в своем колофоне сообщает, чтопереписал труд в память Муллы Мир Саййид Камара б. Кази МирСаййид ‘Алима б. Мир Саййида ‘Умара ал-Хусайни.16) Это даловозможность установить более полное имя составителя.
На некоторых листах этой же рукописи можно наткнутьсяна разные даты, связанные с жизнью и деятельностью Саййид
Камара, такие как даты поездок, встреч, рождения его сыновей
16)В другом незавершенном трактате, включенном в рукописный том № 2572,
Саййид Камар именует себя Казий Мир Саййид Камар ал-Мусави ал-Ризави
ал-Афлаки (л. 778б).

146

О некоторых подлинных документах

Саййид Хамдаллах хаджы (6 шаввала, без указания года) иСаййид Асрар хаджы (2 шаввала 1284/27 января 1868 г.) и др.
памятные автору даты. Такие данные еще раз подтверждают факт,что данный сборник происходит из личного архива составителя,то есть Кази Саййид Камара.
Мы сочли нужным подробнее рассмотреть выше упомянутые
7 йарликов из описываемого сборника, так как 6 из них имеют
прямое отношение к составителю данного сборника, то естьМир Саййид Камару. Дело в том, что 5 жалованных грамот былисоставлены по поводу назначения Мир Саййид ‘Алима, отца МирСаййид Камара на разные должности. Это дает возможность, хотябы частично, проследить карьерный рост последнего и увидеть
практически полное описание функций провинциального казия,по крайней мере, официальную часть его деятельности. Особенно
интересны два йарлика: с предписанием о назначении самого МирСаййид Камара на должность казия вилайата Кармина Бухары;и с предписанием о назначении на должность мударриса. Текст
размазан, и имени назначенного выяснить не удалось. Тем неменее, сам документ крайне интересен и начнем описание с него.
1. Жалованная грамота бухарского Амира Хайдара (1800-1826),выданная 19 шаввала 1240 / 5 июня 1825 г. о назначении Ахунд
Мулла Мир Саййид (имя стерто и восстановлено) махдум муфтийи ‘аскара на должность мударриса в медресе Кулбаба Кукалташа.
Предписывается вновь назначенному лицу в дни учебы
преподавать учащимся шариатские науки и не пропускать
занятия без шариатского на то позволения. В конце документа
подчеркивается, что, по скольку будет приложена печать
Августейшего, то все должны поверить этому. В верхней части
документа имеется интитуляция: ‘Абдаллах Амир Хайдар Султан
Саййид сузумиз. На лицевой стороне документа проставлена
печать миндалевидной формы: Саййид Амир Хайдар 1239
(документ приклеен на л. 314б – фото № 17).

Санджар ГУЛОМОВ

147

2. Жалованная грамота, выданная бухарским Амиром
Насраллахом (1826-1860) (судя по дате) в 10 зу-л-ка‘да 1244/
15 мая 1829г. о назначении Мулла Мир Саййид ‘Алима надолжность хранителя книг библиотеки Медресе ‘Абд ал-‘Азизхана.17) На верхнем правом углу документа проставлена печать
миндалевидной формы с легендой Ал-хукм би-л-'адл (документ
приклеен на л. 313б – фото № 18).
3. Жалованная грамота бухарского Амира Насраллаха (18261860), выданная в джумада I 1245/ октябрь-ноябрь 1829 г. оназначении Ахунд Мулла Мир Саййид ‘Алима на должность
мударриса в медресе Садр-бий дадхаха.
Предписывается вновь назначенному лицу в дни учебы
преподавать учащимся шариатские науки и не пропускать занятиябез шариатского на то позволения. В конце документа приводится
клаузула: «Поскольку будет приложена печать Августейшего, товсе должны поверить этому!». На самом верху документа имеется
интитуляция: Абу-л-музаффар ва-л-мансур Амир Насраллах
бахадур султан сузумиз. На верхнем правом углу документа
проставлена печать миндалевидной формы с легендой Ал-хукмби-л-'адл (документ приклеен на л. 316б – фото № 19).
4. Жалованная грамота бухарского Амира Насраллаха (судяпо печати), выданная в месяце джумада-I 1249/сентябрь-октябрь
1833 г. о назначении Мулла Саййид ‘Алима на должность казия
вилайата Кармина и его окрестности. Жителям указанного
вилайата предписывается считать его своим казием, решения
которого окончательны, подчиняться ему и по вопросам шари‘атаобращаться к нему в «Дом правосудия» (Дар ал-каза’).
Ему же вменяется в обязанность решение тяжб (хусумат),17)Скорее всего, имеется в виду ‘Абд ал-‘Азиз-хан Аштарханид (1645-1680),
медресе которого расположено в одноименном квартале Бухары.

148

О некоторых подлинных документах

составление документов и реестров (сукук ва сиджиллат),заключение браков (укуд-и анкаха), хранение имущества
сирот и умалишенных (забт-и амвал-и айтам ва маджанин)и назначение им опекунов (аусийа), деление по шари‘атунаследственного имущества мусульман (матрука-и муслимин)между наследниками и выдача им купчей крепости (васика),не превышая при этом установленной платы за оформление
документа (уджра-йи китабат) передача в казну (байт ал-мал)наследства, оставшегося без наследника, разбор легких случаев
кровной мести (касас ва мурафа'а-и дийат-и нафс), а более
сложные передавать казию Бухары, заключение брака, где должен
присутствовать он сам, или же студент (талиб-и 'илм), знающийэти вопросы. И если у девушки есть возможность, то брать с нее
1 тилла за услуги (никахана), а если такой возможности нет, тоотнестись к этому снисходительно и не требовать оплаты.
Особо оговаривается, что если вновь назначенный казий
нарушит эти условия, он будет уволен. В конце документа
присовокуплена стандартная клаузула: «Поскольку будет
приложена печать Августейшего, то все должны поверить
этому!».
На оборотной стороне документа находится оттиск круглой
печати с легендой Амир Насраллах б. Саййид Амир Хайдар
(документ приклеен на л. 317а – фото № 20).
5. Жалованная грамота бухарского Амира Насраллаха,выданная в 7 ша‘бана 1247/12 января 1832 г. о назначении Ахунд
Мулла Мир Саййид ‘Алима на должность казия местностей
Байтак, Фараб, ‘Алам-дар и Карамуш. Жителям указанных
местностей предписывается считать его своим казием, решения
которого окончательны, подчиняться ему и по вопросам шари‘атаобращаться к нему в «Дом правосудия» (Дар ал-каза’).
Пределы компетенции вновь назначаемого казия и предписания
почти те же, что и в предыдущем документе. На самом верху

Санджар ГУЛОМОВ

149

документа имеется интитуляция: [Абу-л-музаффар ва-л-ман]сур Саййид Амир Насраллах бахадур султан сузумиз. Вырезан
верхний правый угол документа, скорее всего, с печатью Амира,с ущербом и для части интитуляции. На оборотной стороне
документа находится оттиск овальной печати с легендой
'Абдаллах инак б. Мухаммад Хакимбий кулл-и кушбиги (документ
приклеен на л. 317б – фото № 21).
6. Документ под номером 321 – жалованная грамота бухарского
Амира Насраллаха (судя по дате документа), выданная в месяце
сафар 1267/декабрь 1850-январь 1851 г., о назначении Саййида
‘Алима на должность казия вилайатов Дизах (Джизах) и Сайбуйи. Жителям указанных вилайатов предписывается считать егосвоим казием, решения которого окончательны, подчиняться емуи по вопросам шари‘ата обращаться к нему в «Дом правосудия»(Дар ал-каза).
Как и в предыдущих документах, этому казию вменяется вобязанность решение тяжб (хусумат), составление документови реестров (сукук ва сиджиллат), заключение браков (укуд-ианкаха), хранение имущества сирот и умалишенных (забт-иамвал-и айтам ва маджанин) и назначение им опекунов (аусийа),раздел наследства и т.п. (см. вышеприведенный документ). Наоборотной стороне документа находится оттиск круглой печати слегендой Ал-хукм би-л-‘адл (фото № 22).
Помимо указанных документов, в фонде документов ИВ АНРУз хранятся еще два йарлика, выданные Амир Насраллахом:первый – о назначении Мулла Саййид ‘Алима на должность
казия вилайата Панджшанба (папка 50/I, инв. № 49),18) второй –18)Каталог среднеазиатских жалованных грамот из фонда рукописей Института
им. Абу Райхана Беруни, составители: А. Урунбаев, Г. Джураева, С. Гуломов,Herausgeber: Orientwissenschaftliches Zentrum der Martin-Luther Universitaet
Halle-Wittenberg, Orientwissenschaftliche Hefte, Mitteilungen des SFB / 10, Hrsg.
im Auftrag des SFB von Wolfgang Holzwarth, Heft 23/ 2007, с. 43.

150

О некоторых подлинных документахо его назначении на должность казия вилайата Катта-курган свключением и Татканда (папка 50/I, инв. № 50).19)
7. Документ под номером 520 – жалованная грамота бухарского
Амира Музаффара (1860-1885), выданная в месяце раджаб
1293/июнь-июль 1876 г. о назначении Мулла Саййид Камарана должность казия вилайата Кармина. Жителям указанного
вилайата предписывается считать его своим казием, решения
которого окончательны, подчиняться ему и по вопросам шариата
обращаться к нему в «Дом правосудия» (Дар ал-каза’).
Пределы компетенции вновь назначаемого казия и предписания
почти те же, что и в документе № 4. На оборотной стороне
документа находится оттиск круглой печати с легендой Саййид
Амир Музаффар (фото № 23).
Итак, теперь мы знаем о существовании 1456 подлинных
документов в составе сборников под номерами 9530, 6102, 9749,
2588, хранящихся в фонде рукописей ИВ АН РУз. К ним следует
добавить 2315 подлинников документов из состава сборников
№№ 1740 и 407, которые в результате некорректного критерия
отбора, были описаны в СВР согласно вопроснику, применяемомупри описании нарративных и прочих произведений. Иными
словами, в нашем распоряжении четыре сборника из архива
бухарских судей и два сборника, принадлежащие архиву
ташкентских судей. Данные документы доселе нигде не былиописаны. Так как они не числятся в коллекции документов ИВАН РУз, они будут оставаться вне поля зрения специалистовпо дипломатике. Исходя из вышеизложенного, мы считаем
целесообразным, перерегистрировать их в коллекции подлинных
документов ИВ АН РУз, сохраняя за переплетами их прежние
инвентарные номера, но дав сборникам название «Собрание
19)Там же, с. 44.

Санджар ГУЛОМОВ

151документов». Следует осуществить инвентаризацию каждого
документа. Обычно, ссылки на документы фонда документовИВ АН РУз принято давать в виде «папка № N, инв. № N».
В нашем же случае они могут получить титул «Собрание
документов № N, инв. № N». Учитывая тот факт, что в некоторых
сборниках кроме подлинников существуют тексты формуляров
документов и различные трактаты, к проблеме следует подходить
дифференцированно. То есть сборники, содержащие трактатыи прочие записи, должны сохранять свои прежние инвентарные
номера в фонде рукописных произведений. Подшитые в этирукописи трактаты тоже должны быть описаны в СВР, согласно
принятым стандартам. Значит, необходимо осуществить двенумерации параллельно, то е сть нумерацию документови соответственную фолиацию листов данных сборников.
Думаем, во избежание путаницы будет правильным, еслиперед номером документа для удобности указать еще слово
«Документ» (сокращенно, «Док.»). Параллельно со всем этим,следует включить в список наиважнейших задач ИВ АН РУзвопрос о каталогизации упомянутых документов. Такую работу
следует осуществить с тем, чтобы вернуть документам ихтекстологический статус (в качестве документов).
И, наконец, нам вновь хотелось бы привлечь внимание
специалистов на значение этих документов в качестве важных
источников по самым разнообразным вопросам, таким какюридическая практика, функционирование казийских судов,действительные правила назначения казиев на местах, сведенияпо социально-экономической жизни, административному исудебному делопроизводствам тех государств, на территории
которых они составлялись. Кроме того, сборники, которые
содержат документы, связанные с определенной личностью (вбольшинстве случаев с казиями) с одной стороны, различные
трактаты и личные заметки этой составителей, с другой,позволяют нам иметь некоторое представление о родословной,152

О некоторых подлинных документах

биографии, научных интересах, обязанностях и границах
компетентно сти этих лично стей, то е сть со ст авителей
упомянутых сборников.

Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 1

153

154

Фото № 2О некоторых подлинных документах

Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 3

155

156

Фото № 4О некоторых подлинных документах

Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 5

157О некоторых подлинных документах

158Фото № 6Фото № 8Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 7

159О некоторых подлинных документах

160

Фото № 9Фото № 10Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 11Фото № 12

161

162

Фото № 13Фото № 14О некоторых подлинных документах

Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 15Фото № 16163О некоторых подлинных документах

164Фото № 17Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 18

165

166

Фото № 19О некоторых подлинных документах

Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 20167О некоторых подлинных документах

168Фото № 21Санджар ГУЛОМОВ

Фото № 22

169

170

Фото № 23О некоторых подлинных документах

Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)171

О ЗНАЧЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОГО ЖАНРА
ТА’РИХ (ХРОНОГРАММЫ)В ИЗУЧЕНИИ ИСТОРИИ КОКАНДА
Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)Известно, что искусство та’рих/хронограммы, которое широко
используется в Восточной литературе, основано на кодировке
заданной даты в символическом выражении, в котором время
искомого события исчисляется из числовых значений комбинации
арабских букв. Поэтому значение этого термина «та’рих» можно
перевести как «краткая летопись событий». 1) В источниках
встречаются т.н. открытая форма – «та’рих-и тāм», где числовое
значение вытекает из соответствующей фразы без смысловых
шифровок. Другая форма – «закрытая», или «скрытая форма»(му‘аммā, та’рих-и та‘мийа), т.е. форма, в которой числовое
значение искомой даты зашифрованно в, так сказать, «скрытом
смысле» хронограммы. Они писались в жанрах фард, месневи,1)Ўзбекистон Миллий Энциклопедияси, т. 8. Тошкент: Давлат илмий нашриёти,2004, 311 б.; Doktor Moḥammad Mo‘īn, Farhang-e Mo‘īn, vol. 1, Tehrān:Mo‘assasehā-ye enteshārāt-e Amīr Kabīr, 1371, pp. 1001-1002.

172

О значение литературного жанра та’рихкит‘а, руба’и и касыда.2)
Интересно, что одно из первых определений этого поэтическогопо сути искусства дается в произведении «Бадāи-с-санā‘и»литературоведа ХV в. Атауллаха Хусайни. Он утверждает,что искусство хронoграммы-та’рих, не признано в арабской
литературе.3) Кроме того, в таких авторитетных произведенияхкак «Ал-му‘джам» Шамса Кайса Рāзи, «Фунун ал-балāга» Шайха
Ахмада ибн Худāйдāда Тарāзи, «Гийāс ал-лугāт» Мухаммада Гиясад-Дина об этом искусстве нет никаких сведений.4) Но его первые
образцы встречаются в произведениях Абу Абдаллаха Рудаки,известного поэта эпохи Саманидов (872-999).5)Что касается истории литературы Кокандского ханства, тохронограммы здесь встречаются, начиная с XVIII в., то естьпрактически с самого начала зарождения литературы ханства.
Например, это искусство, которое стало своеобразной традицией
фиксирования исторических событий, в Кокандской литературной
среде продолжалась до первой половины ХХ в., и до нас дошли
более 500 образцов хрнограмм. В частности, они сохранилиськак в исторических, так и в литературных произведениях типаСм.: Ўзбекистон Миллий Энциклопедияси, т. 1, Тошкент: Давлат илмий
нашриёти, 2004, 43-44 б.; Doktor Moḥammad Mo‘īn, Farhang-e Mo‘īn, vol. 1,
pp. 199, 1001-1002; Doktor Moḥammad Mo‘īn, Farhang-e Mo‘īn, vol. 4, Tehrān:Mo‘assasehā-ye enteshārāt-e Amīr Kabīr, 1371, p. 4243; А. Жувонмардиев,Ҳарфлар рақамларга айланганда. Тошкент: Фан, 1966, 3-10 б.; Л. Зоҳидов,Алишер Навоий ижодида муаммо жанри. Тошкент: Фан, 1986, 24-25 б.
3)
Р. Мусульманкулов, Персидско-таджикская классическая поэтика Х-ХV вв.
Москва: Наука, 1989, с. 65; Атоуллоҳ Ҳусайнй, Бадойи ус-санойи, ба чопитайёр кунанда: Р. Мусулмонқулов. Душанбе: Ирфон, 1974, с.159-160. Осори
Рудакй, дар тахти таҳрири: А. Мирзоев. Сталинобод: Нашриёти Давлати
Тоҹикистон, 1958, с. 92-93.
4)Шамси Қайси Розй, Aл-Mуъжам. Душанбе: Адиб, 1991; Шайх Аҳмад ибнХудайдод Тарозий, Фунун ул-балоға. Тошкент: Хазина, 1996; Mуҳаммад
Ғиёсиддин, Ғиёс ал-луғат. Душанбе: Aдиб, 1988.
5)‘Abd al-ḥayy Ḥabībī, Ta’rīkhgūy ba-ta‘mīya dar ash‘ār-i qadīm-i darī, Kābul,1360/1982, pp. 10-12.
2)Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)173тазкире, байаз, диван, а так же в архитектурной и погребальной
эпиграфике, на различных предметах.
Насколько мне известно, из европейских исследователейна хронограммы в кокандской литературе обратил вниманиен е м е ц к и й и с с л ед о ват е л ь Э к ка рт Ш и ве к . Од н а ко в е гоединственной статье, мы находим большей частью лишьконстатацию факта популярности этого жанра в кокандской
историографии и расшифровку не скольких хронограмм
(премущественно по хронике Мухаммада Хаким-хана «Мунтахаб
ат-тавāрих»).6) К сожалению, здесь мы не обнаруживаем более
детального анализа и классификации видов хронограмм. В нашей
статье мы постараемся восполнить этот пробел.
Итак, по содержанию хронограммы можно классифицировать
следующим образом:1. На даты рождения и смерти известных исторических лиц.
2. На даты назначения на какую либо должно сть илиосвобождения от должности исторических лиц.
3. Та’рихи по поводу важных политиче ских событияй
(восхождения на престол правителей, войны, восстания и т.п.).
4. Та’рихи на природные явления (затемнение луны,землятресения и пр.).
5. Хронограммы, которые сообщают о строении различных
зданий и сооружений, или по поводу дат создания важных
произведений.
В свою очередь хронологическое изучение хронограмм каждойиз этих групп показало, что форма содержание и даже языковые
(стилистические) свойства менялись в соответствии со временем.
Исходя из этого, мы сочли возможным (на основе изучения
6)

Eckart Schiewek, “A propos des exiles de Boukhara et de Kokand a Shahr-i Sabz,”
Cahiers d`Asie centrale, vol. 5-6 (Aix-en-Provence, 1998), pp. 181-197.

174

О значение литературного жанра та’рихмассы хронограмм) разделить их на 4 группы, в основном похронологическим соображениям.
Хочу привести несколько примеров, наиболее характерных длякаждого периода времени (См. прилож. 1).
1. Та’рихи, созданные в XVIII в., полностью были написанына персидском языке в сжатых формах фард, газель, кит‘а. Восновном, эти та’рихи были посвящены датам смерти и казни
ханов, а также датам построения ими дворцов. Они дошли донас в произведениях историков ХIХ в. Фазли Намāнгāни, Мирзā‘Алима Ташканди, ‘Аваз-Мухаммада Аттāра.7)Изве стно, что историография Коканда включает более
сорока исторических произведений, которые были написаны
в XIX –начале ХХ вв.8) Интересно, что авторы более поздних
произведений в опис ании событий ХVIII в. в каче ствепервоисточника использовали хронограммы поэтов МирзāМаъ‘сума Касāни, Мирзā Шухи, Муллā Сāлиха Ришдāни, Акмаля
Хуканди, которые жили в ХVIII в.9) Например, в произведение
историка ХIХ в. «Ансāб ас-салāтин ва тавāрих ал-хавāкин»Мирзā ‘Алима Ташканди рассказывая о деятельности одного изоснователей Кокандского ханства Шāхрух-бийа, определяет датуего смерти, цитируя хронограмму Мирзā Ма‘сума Касāни.

См.: Мирзā ‘Алим ибн Мирзā Рахим Ташканди, Ансāб ас-салāтин ва тавāрихал-хавāкин. Ркп. ИВ АН РУз. № 1314/I; Фазли Намāнгāни, Маджмуа‘йи шāирāн. Ркп. ИВ АН РУз. № 7510; ‘Аваз-Мухаммад Аттāр, Тухфат аттавāрих-и xāни. Ркп. Санкт-Петербургского института рукописного наследия
РАН, № 440.
8)
Ш. Вахидов, Развитие историографии в Кокандском ханстве в ХIХ – началеХХ вв. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. Ташкент, 1998, с. 3.
9)Мирзā ‘Алим ибн Мирзā Рахим Ташканди, Ансāб ас-салāтин ва тавāрих алхавāкин. Ркп. ИВ АН РУз. № 1314/I. л. 407а-б.
7)Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)175

1724-25/1137 300+5+200+600+2+10+20 = −Эта дата выражена с помощью простого типа хронограммы,т.е. «мāдда-и та’рих». Имя «Шāхрух-бик» по абджаду дает1137/1724-25 г.
Еще один поэт ХVIII в. Муллā Сāлих Ришдāни написал
следующий та’рих по поводу строительства цитадели Нāрбутаханом:В четверостишье основным словом хронограммы («мадда-ита’рих») является слово «ахтар/ » -- «звезда», который даётчисло 1201. Да лее, в по следней мисре, кроме прямого
содержания, мы видим намёк, который следует понимать так:«Если к «звезде» добавится начало [слова] «стена/». Иными
словами составитель хронограммы предлагает к числовому
значению слова «ахтар» (1201), присоединить начало (первую
букву) в слове «дивāр», то есть «дал/ ». Тогда искомая дата будет
равна 1205/1789 г.
Нужно отметить, что в других источниках нет сведений об этойцитадели, что возвышает значение хронограммы.

10)
11)

Мирзā ‘Алим ибн Мирзā Рахим Ташканди, Ансāб ас-салāтин, л. 9а.
Намāнгāни, Маджмуа‘-йи шāирāн, л. 335а.

176

О значение литературного жанра та’рих

2. В первой половине ХIХ в. среди хронограмм по истории
Коканда начали появляться та’рихи на узбекском языке вёмких формах газели, месневи, касида. В это время составление
та’рихов практиковалось в Кокандской литературной среде,которую, как считается, возглавлял сам ‘Умар-хан. В сборнике
«Маджмуа‘-йи шāирāн» имеется ряд хронограмм, в том числе исамого хана. Они были посвящены, в основном, деятельности иличности ‘Умар-хана и Мухаммада ‘Али-хана.12)Известно, что кокандские ханы имели дипломатические
отношения с другими странами. В том числе Амир ‘Умар-хан сцелью установления дружеских отношений с турецким султаном
Махмудом II в 1820 г. направил ему письмо с посольствомво главе с Саййидом Курбаном Эфенди. Это известно нам поисследованиям японского ученого Х. Коматцу и турецкого
ученого М. Сарая.13) Ученые отмечают, что через послов быловыражено дружеское отношение султана к ‘Умар-хану которое
было подкреплено подарками и ответным письмом. Точное
содержание ответного письма султана к Амиру ‘Умар-ханунеизвестно, однако, с её литературизированной формой можно
ознакомиться в та’рихе Фазли, Хиджлата, Бехджата, касыде
Кирāми, которые были включены в «Маджмуа‘-йи шāирāн». Вних сообщается, что Турецкий султан обрадовался, услышав об‘Умар-хане от поэта Абд ал-Кадира Кирāми, который был родомиз Коканда (но жил в Великой Порте), и с радостью принял
письмо и подарки, принесенные послами. В грамоте, которую
султан отправил ‘Умар-хану, Султан назвал его «сыном», и почтил
званием «Падишах ханов». Турецкие послы принесли и вручили
грамоту и подарки султана, также касиду Кирāми, посвященную
‘Умар-хану в 1821 г. в день свадьбы его сына.14) В связи с этимНамāнгāни, Маджмуа‘-йи шāирāн, л. 327а- 337а.
Ҳ. Болтабоев, Амир Умархоннинг Турк султонига мактуби // Мумтоз сўзқадри. Тошкент: Адолат, 2004, 59-65 б.
14)Намāнгāни, Маджмуа‘-йи шāирāн, л. 19б-23а, 36б-39а.
12)13)Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)177поэты составили хронограммы: Фазли на звание «Ханлар
пāдшāхи» (Падишах ханов), Хиджлат на «Сардāри ханāн»(Предводитель ханов) и Бехджат на «Шāхи Турāн» (Шāх Турāна).
Из них вычисляется искомая дата 1236/1820-21 г.15)
Нужно отметить что, внезапная смерть Амира ‘Умар-ханапослужила появлению ряда стихов в духе соболезнования, в томчисле и та’рихов. На его надгробном камне тоже есть та’рихнеизвестного поэта (Фот №.1-3). В конце этой 10 строчной кит‘априведен та’рих-и та‘мийа:+++92 = 4 + 40 + 8 + 40 –616 = 5 + 1+ 300 + 200 + 40 + 70 –453 = 400 + 50 + 3 –111 = 50 + 1 + 20 + 40 –1272 - 34 = 1238 / 1822-23Здесь основа хронограммы («мāдда-и та’рих») заключена ввыражении “Мухаммад ‘Умар-шāх жаннат макāн”, что дает по абджаду цифру 1272. Однако в прежней мисремы видим намек для корректуры хронораммы, то есть фразу “Дил/” («Душа вырвалась»), что означает
омад бурун
исключить («вырвать») из «основы/мāдда» числовое значение
слова «дил /», то есть 34. Таким образом получаем искомую
дату 1238/1822-23 г.
Как уже отмечалось выше, обращение к хронограммам в ХIХв. было больше, чем в предыдущем, были созданы исторические
произведения полностью выраженные хронограммой. Например,15)Там же, л. 331б-332б.

178

О значение литературного жанра та’рихсочинение «Тавāрих-и манзума» историка из Коканда Имāм‘Али Кāри Кундузи Кāми является сборником около трех сотен
хронограмм и посвящено истории Коканда XVIII-XIХ вв. 16)
В этих хронограммах описываются построение значимых
сооружений, дата какой либо церемонии, или природных явлений.
В произведении нашли свое отражение даты военных походов ипоявление военной техники ханов.
М е ж д у п р оч и м , м ы и м е е м д о в о л ь н о р е д к и й с л у ч а йспециального произведения с хронограммами. Чем оно может
дополнить остальные источники? Конечно, все зависит отметодов, которые исследователь изберет для его интерпретациии анализа. В этом случае представляется важным отметить
следующие подходы, которые нам позволяет сделать этотисточник. Обилие хронограмм на строительстве общественных
зданий (это и медресе, и бани и мосты и проч.), может напрямую
свидетельствовать о том, что в названный период в Коканде
наблюдается активное строительство, то есть фактически мыимеем дело с обширной урбанизацией в ханстве. Это, между
прочим, позволяет посмотреть иначе на городскую жизнь ханства.
Далее, обильные хронограммы, посвященные поэтам тожевноcят дополнения к оценка культурной жизни в ханстве. Похронограммам о производстве военной техники можно узнать,что военное дело в Коканде было в центре внимания правителей.
Судя по нанесенным на оружие хронограммам, особенно
серьезно относились к производству оружия: пушек, снарядов,стрелкового оружия. Для этого даже строили специальные заводыв Коканде. Об этом в своих сообщениях писали русские военные
специалисты.17) В том числе, по информации сибирского казака
16)17)Имāм ‘Али Кāри Кундузи Кāми, Тавāрих-и манзума. Ркп. ИВ АН РУз. № 597.
ЦГА РУз. ф. И-715, оп. 1, д. 11, л. 249; Там же, д. 22, л. 113; Вестник Императорского русского географического общество (ИРГО), т. 28. Санкт-Петербург,1860, с. 126; Х. Бабабеков, История Коканда. Ташкент: Фан, 2006, с. 96.

Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)179

Максимова и генерал-майора пограничной комиссии Оренбурга
Ладжинского, в 1830-53 гг. в Коканде активно работали заводы попроизводству пушек.18)
Во времена Мухаммада ‘Али-хана, были отлиты пушки подназваниями, которые составили хронограммы дат их отлива:«Туп-и шохий» (Пушка шāха), «Лайли туп» (Пушка «Лайли»),«Мажнун туп» (Пушка «Маджнун»), «Аждар туп» (Пушкадракон), «Туп-и бачакулок» (Пушка «Детское ухо»), «Улугтуп» (Великая пушка). Во всех хронограммах этих пушек
зафиксирована одна дата – 1253/1837 г.19) Например, возьмем
хронограмму «Лайли туп» (Пушка Лайли):«Мāдда-и та’рих» этой кит‘а: «Хусни Лайли тупи хан/».
Число фразы по абджаду 1257. Если из него вычесть значение буквы
«дāл» (4) на основе фразы-намека “Сухт руйи дахр («Сгорел лик эпохи»),” то получится искомая дата 1253/1837.20)
В газете «Туркестанские ведомости» от 7 октября 1875 г. врубрике «Известия и заметки» сообщается, что на каждой пушке,взятой в виде добычи русскими войсками у кокандцев, быланадпись о том, что она была произведена по указу хана (например,Худайар-хана), имела своё название и украшена орнаментами.
ЦГА РУз. ф. И-715, оп. 1, д. 11, л. 249; Г. Потанин, Показания сибирского казака Максимова о Кокандском ханстве // Вестник ИРГО. 1860, с.126.
19)Имāм ‘Али Кāри Кундузи Кāми, Тавāрих-и манзума, с. 48, 49, 50.
20)Там же, с. 50.
18)

180

О значение литературного жанра та’рихЭто показывает, что своеобразная традиция, начатая Мухаммадом
‘Али-ханом продолжалась до времен Худайар-хана.
Мухаммад ‘Али-хан, как и его предки, строил для себяроскошные сады и дворцы. Однако, в исторических источниках
сведений об этом немного. И здесь ополнительную информациюмы получаем из та’рихов. Например, у упомянутого поэта Камиможно узнать, то что в 1253/1837 г. Мадали-хан создал сад подназванием «Жаханара»; сад был украшен деревьями аргувāн(дерево с красными цветами) и ясмином/джасмином. 21) Изсемистрочной кит’а/та’риха Кāми можно узнать, что Мадали-хан,подражая своему отцу, назвал свой роскошный дворец с золотым
куполом «Касри Зарнигāр» (Блестящий дворец). По этому поводу
Ками пишет:Из этих строк хронограммой является «Касри зарнигар /». Его число по абджаду 868. Согласно намеку (та‘ми)берём значение последней буквы “вав- ” в слове «Хусрав
-»(это 6) и значение слова «‘айш» – это 380. Их сложение даётгод построения дворца хана - 1254/1838.
3. В та’рихах второй половины ХIХ в. традиции продолжались.
К примеру, на строительство новой крепости (урды). Худайархана было написано несколько та’рихов. Один из них написан списьмом наста`лик на фронтоне Урды (Фото № 4-5).

21)
22)

Там же, с. 51.
Там же, с. 53.

Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)181

Мāдда-и та’рих: «Скажи: (построена) по указанию Саййида
Худайара ». Искомая дата - 1289/1872 г. Есть идругие хронограммы на этом здании. Так как цитадель строиласьв течении 1865-1872 гг., в хронограммах даты её создания выходят
по-разному.
Особенностью та’рихов второй половины ХIХ в. является то,что в них отражались новые порядки, установленные в результате
ликвидации Кокандского ханства, и превращения его в колонию
Российской империи. Упомянем ряд сатирических хронограмм наузбекском языке, в жанрах месневи, газель, мухаммас.
В та’рихах во второй половине ХIХ в. продолжались традиции,а также отражались новые порядки, установленные в результате
ликвидации Кокандского ханства, и превращения его в колонию
Российской империи. Во вновь образованной Ферганской области
вступили в силу законы Российской империи, были введены банкии система выборов в органы местного самоуправления. Данный
фактор стал важным событием в жизни народа, и одновременно
причиной роста коррупции, откровенной распродажи должностей
и т.п. Это послужило причиной создания цикла узбекских
стихотворений таких как «Хаджви-йи Виктурбāй» (Сатирао Виктурбāе), «Хаджви-йи сайлāв» (Сатира о выборах 23) ) вКокандской литературной среде, где был развит жанр сатиры.24)Например, в 1310/1892 г. были выборы на должности элликбāши,мингбаши и местных судей (казия). О том, что выборная компания
превратилась в торг должностей из-за чиновников-взяточников
23)
24)Имеются в виду выборы в органы местного самоуправления.
А. Турдиалиев, Завқий ва Муҳйининг сайлов ҳақидаги манзумалари // Завқий
ижоди: мақолалар, хотиралар, шеърлар, нашрга тайёрловчи: А. Турдиалиев, Р.
Тожибоев. Фарғона, 2008, 64-72 б.; Баёзи Муҳйи, (Автограф) Ркп. Ферганского
областного литературного музея им. Г. Гуляма. № 226, л. 21б-27а.

182

О значение литературного жанра та’рихколониальной администрации, пишет известный поэт Мухаммад
Ходжи Мухъйи Хукандий. Поэт, описывая переполохи в связи свыборами, выражает свою боль по поводу того, что простой народи ремесленники страдают, а чиновники страны живут в своеудовольствие, люди науки и веры думают только о какой-либодолжности. Вот фрагмент стиха:Как написано в стихотворении, фраза «тоска, скорбь, страдание
» является мāдда-и та’рихом, и датирует эти события,которые произошли в 1310/1892 г.
Но в та’рихах второй половины ХIХ в. не встречается
информация о событиях 1870-1886 гг. т.е. о завоевании Царской
Россией Кокандского ханства. Хотя, имеются хроногораммы наполитические события конца ХIХ, и в начала ХХ вв.
Каким образом можно оценить это? Следует ли думать,что более чем десятилетнее молчание стало своеобразным
«тактическое молчанием» в надежде на возврождение ханства?
В найденных нами та’рихах мы не смогли найти ответы на этивопросы.

25)Баёзи Муҳйи, л. 21б-27а.

Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)183

4. В первой половине ХХ в. в истории Коканда, та’рихи создавалисьв основном на узбекском языке, в которых встречаются языковые
элементы правящего строя отражены социально-политические
события, связанные с порядками и правилами, установленными
царизмом.
Однако возрождение этой традиции наблюдается уже после
укрепления власти русских. Например, в социально-политической
жизни Коканда появление идей религиозно-политической
реформации в форме джадидизма было одним из характерных
событий того времени. Кульминацией их деятельности стало
объявление в Коканде 27 ноября 1917 г. о создании Туркестанской
автономии (Туркистāн мухтāрийати). Это событие нашло своеотражение в исторических и художественных произведениях,в том числе и та’рихов. Поэт из Коканда Убайдулла Завки
написал та’рих о том, что в составе Туркестанской автономии
(мухтāрийата) Иргаш Курбаши был назначен мири асас надзирателем военных дел, в то время, как враги мухтāрийата
объявили его разбойником. Поэт пишет:Во-первых, сам та’рих довольно легко расшифровывается изпоследней фразы «Он не разбойник » и дает цифру
26)Завқий, Ажаб замона, нашрга тайёрловчи: А. Мадаминов, А. Турдиалиев.
Тошкент, 2003, 150 б.

184О значение литературного жанра та’рих

1336, то есть 1918 г. Далее, в самой фразе-хронограмме заключен
символический смысл, согласно которому автор предлагает невоспринимать Муллā Иргаша в качестве «разбойника», «вора»,легитимируя фактически его статус «военного министра» нового
правительства, не соглашаясь с тем агрессивным неприятием,которое испытывали большевики к новой власти.
Другое политическое событие того времени – первая мировая
война принесла бедствие и Туркестану, которая являлась
колонией России. Следовательно, народ Туркестана, недовольный
колониальной политикой, встретил с радостью поражение Россиив этой войне.27)
Именно это удовлетворение поражениями русских быловыражено в та’рихе кокандского поэта Сулейман-кули Раджи:Фраза «Германия здорово побила русских », дает нам дату 1335/1917 г. Мы видим, как поэт снескрываемым удовлетворением говорит о том, что Германия
смогла победить противников (в первую очередь русских) наморе. Но самыми символическими оказались строки (в которых
мастерски использована игра слов): "Узлари чалиндилар гарчалсалар // Юз тааъддилар ила нокусни", то есть «Если сами(русские) играли на колоколах насилия, теперь же бьют эти27)Ўзбекситон Миллий Энциклопедияси, т. 8. Тошкент: Давлат илмий нашриёти,2001, 51-52 б.

Салимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)185

колокола насилия над ними».28)Этот период отличается и тем, что основное количество
та’рихов создается на узбекском языке, но и как из примера
видно с частым использованием русских слов.
В то же в р е м я ж а н р т а ’ р и х п р и в е л к с в о е о б р а з н о йтворческой конкуренции между талантливыми поэтами. Онистали демонстрировать свое мастерство, выражая факты,даты и события в кратких фразах, комбинациях слов и чисел.
И это считалось своеобразном приззнаком эрудиции и дажеинтеллигентности в то время.
Итак, мы видим, что со временем хронограммы в кокандской
литературе стали более обширными по тематике, по содержаниюи по форме. В них отражались проблемы эпохи, разные
политические события в виде констатации факта, иногда
интерпретации, критики и иногда в виде сатиры. Часто длятого, чтобы сделать вывод о каком-то событии, о какой-тоэпохе необходимо прочитать рукописи в несколько томов, илиизучить массу документов. А в хронограммах иногда мы можем
обнаружить нужную информацию в небольших лаконичных
фразах. Чисто утилитарно, для составителей и читателей
хронограмм такая форма удобна для запоминания дат того илииного события, но важно так же и его лаконичная характеристика,точнее оценка современников.
В заключении можно сказать, что хронограмма содержит в себене только дату, но и отражает отношение автора к реальности,к конкретным событиям и даже и эмоции ее составителя.
Следовательно, та’рих может и должен считаться полноценным
источником по социально-политической, религиозной и духовной
истории Коканда в XVIII-ХХ вв., выраженный, правда, в краткихи лаконичных сентенциях.

28)

Баёз. Ркп. Ферганского областного литературного музея им. Г. Гуляма. № 460, л. 38б.

О значение литературного жанра та’рих

186Приложение. Классификация та’рихов по времени, по форме,по языкам, и тематике
Классификация
№
та’рихов повремени

1

XVIII в.

2Первая
половина
XIХ в.

3Вторая половина
XIХ в.

4Первая
половина
ХХ в.

Жанры
та’риха

фардруба‘икит‘аЯзыкта’риха

Персидский

Своеобразные
темы та’рихаПоэты писавшие
та’рих в периодах

Даты смерти иказни ханов

Мирзā Ма‘сумКāсāни,Мирзā Шухи,Акмал Хуканди,Сāлих Ришдāни.

ДипломатиАмир ‘Умар-хан,ческие отношеФазли Намāнгāни,нияСултāнхан Адā,Персид- Амира ‘УмарМирзā Мушриф,газель
ский,хана, строиМирзā Бехджат,меснави
узбекский
тельство,Хиджлат Хуканди,касида
(редко)усиление
Кāри Кундузи Кāми,военной техниХāзик Хуканди,ки Мухаммада
и т.д.
‘Али-хана
Большена узбек- Сатирические,газель
Нийаз-Мухаммад
ском,критикуюмеснави
Хуканди,встречащие порядки
касида
Мух’йи Хуканди,ютсяколониаль-ногомухаммас
Мукими Хуканди.
русские
режима
словаразные
жанрыиобъёмыНа узбекДвижение джаУбайдаллāх Завки,ском,дидов,
Сулеймāнкули Мухс частым
поражение
сини,употребРоссии
Мавлави Юлдāш,лениемв Первой мироСулеймāнкули Рāджи.
русскихвой войне
словСалимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)Фото № 1

187

188

Фото № 2Фото № 3О значение литературного жанра та’рихСалимахон ФАйзиEВА (ЭШОНОВА)Фото № 4Фото № 5

189

Part III
Society and Culture in Historical Perspective:
Social Life and Ideas in Reformism***Общество и культура в исторической перспективе:общественная жизнь, идеи реформизма

Аширбек МУМИНОВ

193

СБОРНИКИ ФЕТВ В БОГОСЛОВСКО-ПРАВОВОЙ
ТРАДИЦИИ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ:КРАТКИЙ ОБЗОР И ПЕРСПЕКТИВЫ ИЗУЧЕНИЯ
Аширбек МУМИНОВВ силу историче ских причин ханафит ский мазхаб ст алдоминирующим в Центральной Азии. Ее города Бухара иСамарканд в течение IX-XII вв. становятся настоящими
центрами духовности всего региона. Фетвы (постановления,решения религиозных авторитетов) этого времени, вынесенныем е с т н ы м и б о г о с л о в а м и в М а в а р а н н а х р е , в к ач е с т в ерегулирующего инструмента общеисламских и локальных
норм при формировании новой мусульманской культуры,практически не изучены. Непосредственному влиянию фетв наразличные аспекты культурной жизни региона прежде уделялось
относительно мало внимания.
В предпринимавшихся до с еле исследованиях акцент
больше делался на юридических документах.1) Не учитывался
1)

О. Д. Чехович, Задачи среднеазиатской дипломатики // Народы Азии иАфрики. Москва, 1969, № 6, с. 75-82; Б. А. Казаков, Документальные
памятники Средней Азии. Ташкент: Узбекистан, 1987; M. E. Subtelny, Timurids

194Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азиитакой важный момент, что все эти документы оформлялисьв соответ ствии с положениями фикха. Как показывают
исторические факты, такого рода юридические документы
являются не единственными источниками, показывающими
степень действенности фетв, силу их влияния на социокультурные процессы в обществе.
Пример с Кораном
Интересны дискуссии богословов Центральной Азии XI в.,оказавшие определяющее влияние на процессы письменной
фиксации переводов Корана на персидский и тюркский языки.2)
Ханафиты в Мавараннахре действовали среди людей,подавляющее большинство которых говорило на различных
восточноиранских языках (сугди, фаргани, хваразми) и глубоко непонимало арабского языка. Поэтому в порядке исключения с раннего
исламского периода ханафитские авторитеты разрешали чтение
перевода Корана на персидском языке (фарси) во время молитвы
(салат). Также было позволительно произношение такбира налюбом другом языке. В этой среде даже циркулировал такой хадис:in Transition: Turko-Persian Politics and Acculturation in Medieval Iran, Leiden,
Boston: Brill, 2007 и др. Однако следует отметить некоторые попытки попривлечению к исследованиям трудов по фикху: О. Д. Чехович, Черты
экономической жизни Мавераннахра в сочинениях по фикху и шуруту //Ближний и Средний Восток: Товарно-денежные отношения при феодализме,под редакцией Г. Ф. Гирс и Е. А. Давидович (Бартольдовские чтения, 1978).
Москва: Наука, 1980, с. 220-230; П. Г. Булгаков, Формуляры некоторых
документов по частному праву из энциклопедии ан-Насафи // Материалы поистории и истории науки и культуры народов Средней Азии, под ред. П. Г.
Булгакова и У. И. Каримова. Ташкент: ФАН, 1991, с. 67-79.
2)
J. Eckmann, Middle Turkic Glosses of the Rylands Interlinear Koran Translation,
Budapest, 1976, p. 8-9, 11-19; D. James, Qur’ans of the Mamluks, London, 1988, p.
173-177.

Аширбек МУМИНОВ

195«Языком людей рая являются арабский и фарси-дари».3) Вместес распространением ислама, эта среда содействовала местному
населению в сохранении своих культурных традиций.
В связи с широким развитием письменной культуры
обозначилась проблема: можно ли записывать перевод Коран наперсидском языке? Однако, конкуренты ханафитов в Центральной
Азии – представители традиционалистских школ (ахл ал-хадис),особенно шафи‘иты, были категорически против этого. Врезультате этого противодействия принимается компромиссное
решение (фатва). Оно принадлежит ведущему ханафитскому
ученому того периода Шамс ал-А’имма ‘Абд ал-‘Азизу ибнАхмаду ал-Халва’и ал-Бухари (умер в 1056-1057 г. в Кеше). Фетва
гласит так: «Если кто-то захочет писать Коран по-персидски, тоэто категорически воспрещается. Если он это сделает в отношении
одного айата или двух, то это не воспрещается». 4) В конце
концов, общепринятым стало решение, вынесенное его учеником
Шамс ал-А’имма Мухаммадом ибн Аби Сахлом ас-Сарахси (умерв 1088-1089 г.). В своем сочинении «Шарх ал-Джами‘ ас-сагир»он развил положение своего учителя: «И если кто-то напишет
Коран (на арабском языке), потом напишет толкование (тафсир)и перевод (тарджама) каждого слова (харф) под ним (арабским
текстом), то, как передает факих Абу Джа‘фар [ал-Хиндувани, ум.
в 962 г.], в этом нет ничего предосудительного».5)Вынесение двух этих важных решений имело место в Бухаре
в ХI веке. Кстати, именно к этому периоду относится появление
первых списков Корана с персидскими подстрочными переводами.
Эти и другие (переписанные впоследствии) рукописи Корана с«Лисан ахл ал-джанна – ал-‘арабийа ва-л-фарисийа ад-дарийа»: Бурхан ад-динал-Кабир Махмуд ибн Ахмад ал-Бухари. Ал-Мухит. Ркп. ИВ АН РУз, № 5982, л.
70б.
4)Там же.
5)Там же. Речь, очевидно, шла о подстрочном переводе.
3)

196

Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азиипереводами были оформлены в точном соответствии с решением
(фетва) Шамс ал-А’имма ас-Сарахси. Одна из таких ранних копий
Корана ХI в. с подстрочным персидским переводом (слово в слово),например, хранится в частном собрании доктора Бабура Аминова
(г. Ташкент). В другом списке Корана из этого же собрания
пространные толкования на персидском языке айатов Корана потеологической теме (калам) даются на полях/глоссах (хашийа) иаккуратно выделены из основного текста Корана пунктирными
линиями.
Другая интересная коллекция, состоящая из трех списков
Корана, принадлежит Национальной библиотеке Республики
Казахстан (г. Алматы). Она поступила сюда в 1936 г. из комплекса
Ходжи Ахмада Йасави, располагающегося в г. Туркестане. Обэтой коллекции исследователям из числа русских ученых былоизвестно давно.6) Второй дефектный список из этой коллекциипод инвентарным номером 1178-36 содержит около половины
текста Корана на 353 листах. Текст сопровождается подстрочным
переводом на персидский язык слово в слово. Третий список
6)

В. Вяткин, Историческая справка // Туркестанские ведомости. 1906, № 93;
А. И. Добросмыслов, Города Сыр-Дарьинской области. Казалинск, Перовск,Туркестан, Аулие-ата и Чимкент. [Ташкент]: Типо-литография О. А. Порцева,1912, с. 138 (правда, в 1912 г. автор отмечал, что количество списков Корана
достигал четырех, вместо трех, в 1936 г. попавших в Алматы); М. Е. Массон,Мавзолей Ходжа Ахмеда Ясеви. Ташкент: Сыр-Дарьинское отделение
Общества изучения Казакстана, 1930, с. 19.
Наиболее древним из всех трех списков Национальной библиотеки РКявляется рукопись Куфического Корана под инвентарным номером 336. Текст
на 667 листах переписан почерком куфи. Нисба переписчика, место и датапереписки пока не поддаются чтению. На полях колофона имеется поздняя
заметка о том, что список переписан Абу ‘Усманом ‘Умаром ибн Аби Бакромибн Йусуфом ал-Варраком (книготорговцем) при правителе Мас‘уде ибнИбрахиме (л. 667а). Автор заметки, потомок Ходжа Ахмада Йасави (ум. в
1166-1167 г.) – Мухаммад-‘Али ал-Джуни, посетивший мавзолей в 1934 г.,предположил, что эта рукопись, вероятно, переписана при сельджукиде Мас‘удеибн Ибрахиме (1134-1152), родственнике Султана Санджара (1118-1157).

Аширбек МУМИНОВ

197(в упомянутой коллекции) с полным текстом Корана хранитсяпод инвентарным номером 111226 и переписан в XIX веке. Вэтом списке, в отличие от предыдущего, более древнего списка,осуществлен полный персидский перевод текста Корана. Исходяиз этого можно предложить две версии: 1) действие фетвы Шамсал-А’имма ас-Сарахси ограничивается периодом до XIX века,когда происходит разрыв в традициях. То есть о фетве ученогоуже не знали (забыли); или 2) рукопись Корана происходитиз другого региона, куда богословско-правовые традиции
Мавараннахра не распространились.
Сборники фетвКак правило, фетва носит персонифицированный характер, тоесть она связана с именем того или иного видного авторитета
внутри мазхаба. Чем больше значение личности, тем вышезначение вынесенной ею фетвы. С началом кодификации
положений ханафитского мазхаба решения ведущих факихов
стали записываться и собираться в книги. Положения основателя
школы Абу Ханифы (ум. в 767 г.) и его непосредственных
учеников (Абу Йусуфа, ум. в 798 г.; Мухаммада ибн ал-Хасана
аш-Шайбани, ум. в 804-805 г. и др.) были классифицированы изаписаны в три разряда сборников: 1) Захир ар-ривайа («ясной
передачи»); 2) Гайр захир ар-ривайа («неясной передачи»); 3) анНавадир («редкой [передачи]»).
Фетвы же последующих поколений ханафитских факихов
(мута’аххирун), продолжавших фиксировать разнообразные
явления жизни по регионам, стали собираться в отдельные
сборники под общим названием «Фатава». Первые сочиненияв этом жанре составили Абу-л-Лайс ас-Самарканди (ум. в 983984 г.) и Абу-л-‘Аббас ан-Натифи (ум. в 1054-1055 г.). В состав ихсборников «ан-Навазил фи-л-фуру‘» и «‘Уйун ал-маса’ил» Абул-Лайса ас-Самарканди, «ал-Ваки‘ат» и «ал-Аджнас» Абу-л-198Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азии‘Аббаса ан-Натифи вошли в основном фетвы факихов Балха иБагдада, живших в ранний период истории ислама.7)
Эти авторитетные с борники ст а ли образцами присоставлении новых работ в последующих периодах. XI-XII векаознаменованы для Центральной Азии невероятной активностьюи продуктивностью в этом направлении. Составленные в этуэпоху сборники составляют довольно многочисленный пласт
литературы, хранящейся в различных фондах рукописей по всему
миру. Этот важный вид источников сейчас переживает период
выявления и первичного изучения. Нами отмечено существование
более 30 сборников фетв, относящихся к центральноазиатскому
региону.
Один из ранних сборников – «Китаб ан-нутаф фи-л-фатава»привлек внимание Й. ван Эсса и А. Зисоу, которых интересовал
вопрос о его принадлежности к перу Абу-л-Хасана ‘Али ибн алХусайна ибн Мухаммада ас-Сугди (ум. в 1068-1069 г.).8) Несмотряна существование двух изданий, 9) это интересное сочинение
остается малоизученным. Особый интерес представляют фетвы,вынесенные неким Абу ‘Абдаллахом. Некоторые исследователи
полагают, что им является сам ал-имам ал-хади Абу ‘Абдаллах
Мухаммад ибн Каррам (ум. в 869 г.). Как известно, каррамиты

ал-Мударрис, Мухаммад Махрус ‘Абд ал-Латиф, Машайих Балх мин алханафийа ва-ма инфараду бих мин ал-маса’ил ал-фикхийа. ал-Джуз’ 1-2.
Багдад: ад-Дар ал-‘арабийа ли-т-тиба‘а, 1978-1979; Türkiye Diyanat Vakfı Islâm
Ansiklopedisi, Istanbul, 1997, Сilt ХVI, p. 23.
8)
Josef van Ess, Ungenützte Texte zur Karrāmīya. Eine Materialsammlung. Vorgelegt
am 30. Juni 1979, Heidelberg: Winter, 1980 (Sitzungsberichte der Heidelberger
Akademie der Wissenschaften, Philosophisch-Historische Klasse; Jahrgang 1980,
6. Abhandlung), p. 1-87; A. Zysow, “Two Unrecognized Karrāmī Texts,” Journal of
the American Oriental Society, № 108 (1988), р. 577-587.
9)Издано Салах ад-дином ан-Нахи в двух больших томах общим объемом в 800
с лишних страниц в Багдаде в 1975-76 гг.; второе издание вышло в Байруте в
1404/1984 г.
7)Аширбек МУМИНОВ

199

известны под именем «Асхаб Аби ‘Абдаллах».10) В противовес
этому издатель «ан-Нутаф» предполагал, что Абу ‘Абдаллах –имя (кунйа) одного из учителей ас-Сугди.11) Переписчик одного изсписков «ан-Нутаф» оставил запись о том, что это – шафи‘итский
факих Имам ал-Харамайн Абу ‘Абдаллах ал-Джувайни (ум. в
1085 г.; его настоящая кунйа – Абу-л-Ма‘али) или Ибн Вахбан
– Абу ‘Абдаллах ‘Абд ар-Рахман ибн Аби Лайла.12) Известный
османский библиограф Велиюддин Джаруллах (ум. в 1738 г.)считал, что под этим именем подразумевается ранний багдадский
ханафитский факих Мухаммад ибн Сама‘а.13) В измирской жерукописи отмечается, что это – Абу ‘Абдаллах ал-Бухари (ум.
в 1151 г.). 14) Несомненно, вопрос требует дополнительного
исследования, ибо выявление каррамитских позиций и текстовпо фикху имеет архиважное значение для выяснения конкретных
форм взаимодействия ханафитов и каррамитов в Центральной
Азии, в частности в правовой традиции.
Ученик Шамс ал-А’имма ас-Сарахси – ‘Айн ал-Кудат Мухаммадибн Ибрахим ибн Ануш ал-Хасири ал-Бухари (ум. в 1107 г.) сталсоставителем следующего сборника под названием «ал-Хави фил-фатава». Работа состоит из 5 частей (кисм).15) Ал-Хасири впервых 4 частях рассматривает стандартные вопросы фуру‘ алфикх. Отдельное самостоятельное значение имеет его последняя
5-часть, где собраны высказывания богословов различных
направлений. Благодаря этой работе, например, до нас дошли
уникальные богословские тексты Х в. – сочинения братьев Насра
Zysow, “Two Unrecognized,” р. 580.
Там же, р. 579.
12)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе (Стамбул, Турция), фонд «Bağdatlı Vehbi
Efendi», № 450, л. 04.
13)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Сarullah», № 974, л. 1а.
14)
Zysow, “Two Unrecognized,” р. 579.
15)
Ркп. Городской библиотеки в Берлине (Staatsbibliothek zu Berlin). № Ms.or.Qu.
1661, л. 1б-264а.
10)
11)

200

Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азииибн Ахмада и Мухаммада ибн Ахмада ал-‘Ийади (Х в.) и др.16)
Фетвы ас-Садра аш-Шахида
Большая группа с борников связана с именем великого
представителя семейства Садров (1102-1238) в Бухаре – ‘Умарaибн ‘Абд ал-‘Азизa ас-Садрa аш-Шахидa (ум. в 1141 г.). Он самсоставил сборник фетв «Китаб ал-ваки‘ат». Он построен попорядку частей (кутуб) книги «ал-Мухтасар» («ал-Кафи») алХакима аш-Шахида ал-Марвази ал-Балхи (ум. в 945 г.), а порядок
глав (баб) – по принципу книги «ан-Навазил» Абу-л-Лайса асСамарканди. В него были включены фетвы из вышеупомянутых
сборников Абу-л-Лайса ас-Самарканди, Абу-л-‘Аббаса ан-Натифи,а также фетвы Абу Бакра ибн ал-Фадл ал-Бухари (ум. в 981 г.),некоторых богословов Самарканда (ахл Самарканд). 17) Работа
получила известность также под названием «ал-Ваки‘ат алхусамийа». Один из ранних его списков, переписанный Амджадомибн Мухаммадом ал-Хуза‘и ас-Самарканди в 1161 г., сохранился вфондах Турции.18)
В дальнейшем его последователи неоднократно обращалиськ этому ставшему уже классическим сочинению. Например,Наджм ад-дин Абу Йа‘куб Йусуф ибн Ахмад ибн Аби Бакр алХаси ал-Хакими ал-Афтас (ум. в 1223 г.) дважды обрабатывалэто сочинение. Сначала он заново расположил фетвы ас-Садра
аш-Шахида в новом сборнике под названием «ал-Фатава алкубра». Этот сборник известен еще по-другому – «Таджнис
ал-ваки‘ат».19) Йусуф ал-Хаси в 1210 г. закончил составление

А. Муминов, Н. Маматохунов, Икки мухим матн // Имом ал-Бухорий
сабоклари. Ташкент, 2003, № 4, с. 192-193 (на узбекском языке).
17)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Yeni Сami», № 689, л. 1б-284б.
18)Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Fatih», № 2491, л. 269а.
19)Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Yeni Сami», № 658.
16)Аширбек МУМИНОВ

201(тахзиб) другого сборника «ал-Фатава ас-сугра ли-с-Садр ашШахид». Он в нем изложил вопросы (маса’ил), собранные асСадром аш-Шахидом; по структуре сборник соотвествует «алАджнас» ан-Натифи (рутаб ал-аджнас), с добавлением других
важных фетв.20)
Следующим автором, обратившимся к наследию ас-Садра
аш-Шахида, стал Бурхан ад-дин ал-Маргинани (ум. в 1197 г.).
Он привел в порядок фетвы сборника в новом сочинении подназванием «Китаб ат-таджнис ва-л-мазид». В нем к известным
фетвам из «ан-Навазил», «‘Уйун ал-маса’ил» Абу-л-Лайса асСамарканди, «ал-Ваки‘ат», «ал-Аджнас» Абу-л-‘Аббаса анНатифи, были добавлены фетвы из «Фатава Аби Бакр ибн
ал-Фадл», «Фатава Самарканд», «аз-Зава’ид», «Гариб арривайа» ас-Саййида Абу Шуджа‘, «Фатава Наджм ад-дин анНасафи», «Шарх ал-кутуб ал-мабсута», «ал-Фатава ас-сугра»ас-Садра аш-Шахида и разные фетвы других авторитетов (алмутафаррикат). Например, составитель в этом сочинении
цитирует своего учителя Бурхан ад-дина Абу-л-Хасана ‘Али ибн
ал-Хасана ибн ‘Абдаллаха ал-Газнави, у которого он учился в
1150-1151 г. (в Багдаде).21)Родственник ас-Садра аш-Шахида – Бурхан ад-дин алКабир Абу-л-Ма‘али Махмуд ибн Ахмад ибн ‘Абд ал-‘Азизал-Бухари (ум. ок. 1174 г.) в своем сочинении «Татиммат алфатава» привел в порядок фетвы своего знаменитого предка.
В завершающую часть каждого раздела им были добавлены
некоторые новые фетвы. Это сочинение стало известно такжепод названиями «Нисаб ал-фукаха’» и «Фатава ан-нисаб».22) Вдругом своем сочинении «Китаб аз-захира» Бурхан ад-дин алКабир по-новому систематизировал фетвы ас-Садра аш-Шахида.
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Yeni Сami», № 640, л. 209а.
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Süleymaniye», № 587, л. 1б.
22)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Fatih», № 2278, л. 1б-259а.
20)
21)

202

Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной АзииДалее он добавил некоторые материалы из своей работы «алВаки‘ат» и собственного сборника фетв, которые он выдавал,находясь в Самарканде.23) Впоследствии Велиюддин Джаруллах вэтой рукописи сделал заметку о том, что Катиб Челеби (ум. в 1657
г.) ошибочно считал эту книгу компендиумом другой книги автора– «Китаб ал-мухит». Большую ценность имеет его утверждениео том, что во многих турецких списках «Китаб ал-мухит»отсутствуют 9 частей (китаб), а 13 книг – не переписываются
вовсе.24)
Автор «Фатава ал-Валвалиджи» Захир ад-дин Абу-л-Макарим
(Абу-л-Фатх) Исхак ибн Аби Бакр ал-Валвалиджи (ум. после 11451146 г.)25) при составлении своего нового сборника в основном
использовал «Фатава ахл Самарканд» и труды ас-Садра ашШахида.26) В Национальной библиотеке в Париже сохранился
список, переписанный с автографа, составленного в 1222 г.27)
Фетвы Абу Хафса ан-Насафи
Другая группа фетв связана с именем знаменитого самаркандского
факиха Абу Хафса ан-Насафи (ум. в 1142 г.). Он собрал фетвы
своего учителя ‘Ата’ ибн Хамза ас-Сугди в отдельный сборник
«Фатава шайх ал-ислам ‘Ата’ ибн Хамза ас-Сугди».28)Ученик Абу Хафса ан-Насафи – Ахмад ибн Муса ибн ‘Иса ибнМа’мун ал-Кашши (ум. после 1155 г.) составил другой сборник
(компендиум) под названием «Маджму‘ ал-хавадис ва-н-навазил»с ведома и при помощи своего учителя. Источниками для негоРкп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Сarullah», № 649, л. 1б.
Там же, л. 05а.
25)
Türkiye Diyanat Vakfı Islâm Ansiklopedisi, Istanbul, 1995, С. ХII, p. 448-449.
26)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Süleymaniye», № 676, л. 1б. Türkiye
Diyanat Vakfı Islâm Ansiklopedisi, Istanbul, 1997, С. ХVI, p. 23.
27)
Ркп. Национальной библиотеки Франции (Париж), Arabe 4813, л. 215а.
28)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Fatih», № 2345/II, л. 81б-149а.
23)
24)

Аширбек МУМИНОВ

203послужили 15 текстов (усул): «ан-Навазил» и «‘Уйун ал-маса’ил»
Абу-л-Лайса ас-Самарканди, «Фатава Аби Бакр Мухаммад ибн
ал-Фадл ал-Бухари», «Фатава Аби ‘Абдаллах Ахмад ибн Аби Хафсал-Кабир ал-Бухари», «Ваки‘ат ан-Натифи», «Фатава Мухаммадибн ал-Валид ас-Самарканди», «Фатава Шайх ал-Ислам Абил-Хасан ‘Ата’ ибн Хамза ас-Сугди» Абу Хафса ан-Насафи,«Фатава Аби Хафс ан-Насафи», «Мухтасар Китаб ал-мунтака»,«Мухтасар ихтилаф Зуфар ва-Йа‘куб», «Мухтасар фава’ид Абил-Хасан ‘Али ибн Са‘ид ар-Рустуфагни», «Гариб ар-ривайа»,«Маса’ил ал-муфассалат» и «Маса’ил хайрат ал-фукаха’».
Представители школы Кирмана также находились под влиянием
правовых заключений Абу Хафса ан-Насафи. Например, Рукнад-дин Абу Бакр Мухаммад ибн Аби-л-Мафахир ибн ‘Абд арРашид ал-Кирмани29) в «Джавахир ал-фатава» (хави ли-фунун
ал-хавадис ва-л-вака’и‘) собрал фетвы своих современников,которые были в распоряжении автора (фатава ахл Бухара,Мавараннахр, Хурасан, Кирман и др.). Каждая книга (китаб)была соответственно разделена на 6 глав (баб): 1) фетвы Рукн аддина Абу-л-Фадла ‘Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада ал-Кирмани;2) фетвы Джамал ад-дина ал-Йазди; 3) фетвы ‘Ата’ ибн Хамза асСугди; 4) фетвы Наджм ад-дина Абу Хафса ‘Умара ибн Ахмада
ан-Насафи; 5) фетвы Сулаймана ибн Хасана ал-Кирмани; 6) фетвы
различных ученых. В последний раздел этого сборника вошли
фетвы факихов из Бухары (Мухаммада ибн ал-Фадла ал-Бухари,‘Али ас-Сугди, Маджд ал-А’имма Мухаммада ибн ‘Абдаллаха асСурхакати, Захир ад-дина ал-Маргинани, Кивам ад-дина Хаммадаибн Ибрахима ас-Саффара аш-Шаристани, ал-Муваффака алБухари, Бурхан ад-дина ал-Кабира, Кадихана, ученика последнего
Наджм ад-дина Йусуфа ибн Ахмада ал-Хаси). Здесь же мы29)

В «Türkiye Diyanat Vakfı Islâm Ansiklopedisi». Istanbul, 1997, C. XVI, p. 23:
автором ошибочно назван ‘Абд ар-Рахман ибн Мухаммад ал-Кирмани (ум. в
1148-1149 г.).

204Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азиивстречаем фетвы факихов из Самарканда (Абу Шуджа‘ ал-‘Алави,ал-Хасана ал-Матуриди, Мухаммада ибн Аби Шуджа‘ ал-‘Алави,ал-Адиба ас-Саккаки, ал-Адиба аш-Шибли, шайх ал-ислама ‘Алиибн Мухаммада ал-Исбиджаби, ас-Садра ал-Паздави, ‘Умара ибнАби Бакра ал-Фарра’, Ахмада ал-Каланиси, Насир ад-дина асСамарканди, ‘Ала’ ад-дина ал-Усманди, известного под именем
«‘Алим ал-‘улама’ би-Самарканд»). Упомянуто также сочинение
хорезмской школы «ал-Фатава» ал-Баккали ал-Хваразми (ум. в
1180-1181 г.).
Примечательно, что в более поздних сборниках имена факихов,выносивших фетвы, увеличиваются.
Фетвы Абу-л-Касима ас-Самарканди
Другой самаркандский авторитет Насир ад-дин Абу-л-Касим
Мухаммад ибн Йусуф ал-Хусайни ал-Мадани ас-Самарканди
(ум. в 1161 г.) в 1153 г. собрал фетвы в сборник «ал-Джами‘ алкабир фи-л-фатава».30) Он же в следующем 1154 г. сократил
предыдущее свое сочинение, назвав его «Китаб ал-мултакат» (егоболее популярное название – «Ма’ал ал-фатава»).31)Представитель самаркандской школы Джалал ад-дин Махмудибн ал-Хусайн ибн Ахмад ал-Уструшани (ум. после 1219 г.) наоснове «Китаб ал-мултакат» в 1207 г. в Уструшане составил
«Таджнис ал-мултакат». Оно превратилось в популярное,часто диктуемое произведение. Это можно видеть из того, чтооно было продиктовано самим составителем в конце сафара
616/середине мая 1219 г. в Самарканде в здании мадраса наулице Мунхадара за год до сдачи города монголам (раби‘ I 617/
май 1220 г.). После смерти ал-Уструшани его ученик ас-садрал-имам ал-аджалл ал-устаз Кивам ад-дин Садр ал-Ислам
30)
31)

Ркп. Staatsbibliothek zu Berlin, ms.or.Oсt. 3537, л. 154а-б.
Там же, л. 154б.

Аширбек МУМИНОВ

205Махмуд ибн Ахмад ибн Махмуд – внук знаменитого Бурхан аддина ал-Кабира, продолжил традицию диктовки (имла’) этого
сочинения. Например, как мы узнаем из сохранившегося егосписка, оно было совершено 30 мухаррама 629/27 ноября 1231
г. в местности (касаба) Зандана в четырех фарсахах севернее
Бухары в здании нового мадраса, построенного Кут-Арсланом
Улуком Сайином Малик-шахом ал-Хасаном ибн Мухаммадомибн ‘Абдаллахом. 32) Р. Зельхайм, который ввел эту рукописьв научный оборот, вероятно на основе неверно понятого имместа в ее колофоне, предположил, что Махмуд ибн Ахмад ибнМахмуд является внуком ал-Уструшани. На основании этого
ошибочного утверждения издателем умозрительно рисуется целая
несуществующая генеалогия семейства ал-Уструшани.33)
Представитель следующего поколения семейства ал-Уструшани
– Маджд ад-дин Мухаммад ибн Махмуд ибн ал-Хусайн алУструшани (ум. после 1234 г.) стал составителем двух сборников
фетв – «Китаб ал-фусул фи-л-фатава» (составлено в 1227
г.) и «Китаб джами‘ (ахкам) ас-сигар». 34) В то время, когда
первое важное сочинение ал-Уструшани остается в рукописи,не изданным, второе под названием «Ахкам ас-сигар» былоопубликовано в Каире в 1882-1883 г. При этом были совершены
грубейшие отклонения от требований издания памятников:персидские выражения, обильно встречающиеся в тексте
оригинала, были самовольно переведены издателем на арабскийТам же, л. 154б-155а.
Rudolf Sellheim, “Arabische Handschriften. Materialien zur arabischen
Literaturgeschichte. Teil I,” Verzeichnis der orientalischen Handschriften in
Deutschland, Band XVII, Reihe A. Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1976, pp. 133134.
34)Составители каталога считают, что сочинение написано не позднее 1135
г.: Арабские рукописи Института востоковедения. Краткий каталог, подредакцией А. Б. Халидова. Москва, 1986, ч. 1, с. 188; однако, на с. 206 этого жекаталога дается другая дата.
32)
33)

206

Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азииязык.35)
Сборники двух последующих авторов наименее изучены, хотясписки их сочинений встречаются в больших количествах, чтоговорит о былой их значимости.
Фахр ад-дин ал-Ханафи
Даты жизни Фахр ад-дина Ахмада ибн Мухаммада ибн Аби Бакра
ал-Ханафи – он скончался в 1128 г., сообщаемые составителями
каталогов рукописей, вызывают сомнения. 36) Некоторые
источники, использованные им в составлении его сборника
«Маджма‘ ал-фатава», принадлежат более поздним авторам: «алФатава ал-кубра», «ал-Фатава ас-сугра» ас-Садра аш-Шахида,«Фатава» Абу Бакра Мухаммада ибн ал-Фадла, Мухаммада ибн
ал-Валида ас-Самарканди, Абу-л-Хасана ар-Рустуфагни, ‘Ата’ ибнХамза ас-Сугди, ан-Натифи, ал-‘Аттаби, «Гариб ар-ривайа», «алМунтака», «Шарх ал-Джассас», «ал-Мултакат» Абу-л-Касимaас-Самарканди, «Фатава Кадихан», «Тухфат ал-фукаха’» асСамарканди, «ал-Фатава» кади Бади‘ ад-динa, «Джами‘ Захир
ад-дин». Фахр ад-дин ал-Ханафи приводит также полезные
высказывания (фава’ид) своих шайхов и учителей.
Сам же составитель впоследствии сократил «Маджма‘ алфатава», дав сборнику название «Хизанат ал-фатава алакмал».37)

М. Р. Атаев, Место Маджд ад-дина ал-Уструшани в истории фикхав Мавараннахре. Автореферат диссертации на соискание кандидата
исторических наук. Ташкент: Ташкентский исламский университет, 2011 (наузбекском языке).
36)Арабские рукописи, ч. 1, с. 188.
37)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Hafid Efendi», № 95, л. 01 б-161 а;Арабские рукописи, ч. 1, с. 188.
35)

Аширбек МУМИНОВ

207Ифтихар ад-дин ал-Бухари
Талантливый бухарский факих Ифтихар ад-дин Тахир ибн Ахмадибн ‘Абд ар-Рашид ал-Бухари (ум. в 1147 г.) стал составителем
трех сборников фетв. Сначала им был составлен сборник
«Хизанат ал-ваки‘ат». Следующим сборником стал «Китаб аннисаб». Потом после окончания «Хизанат ал-ваки‘ат» и «Китаб
ан-нисаб» он приступил к составлению «Хуласат ал-фатава».38)Еще один бухарский факих предмонгольского периода АбуНаср Ахмад ибн Мухаммад ибн ‘Умар ал-‘Аттаби ал-Бухари
(ум. в 1190-1191 г.) в «Джавами‘ ал-фикх» (второе название –«ал-Фатава ал-‘аттабийа») собрал фетвы различных шайхов,которые он посчитал «нужными и полезными для людей» (таксур
хава’идж ан-нас илайха). Его младший современник по Бухаре
Захир ад-дин ал-Бухари (ум. в 1222-1223 г.) в «ал-Фатава аззахирийа» обратился к фетвам только из разряда ваки‘ат инавазил.39)
Знаменитое сочинение «Фатава Кадихан» Фахр ад-динаКадихана (ум. в 1196 г.), хотя и носит название «Фатава», темне менее, оно является сочинением смешанного характера: присоставлении пособия (в жанре «мутун») по практической части
ханафитского фикха им были использованы также фетвы. Этопопулярное сочинение многократно издавалось: в Калькутте в
1835-1836 г., в Каире в 1865-1866 г., в Лакнау в 1876-1878 гг., вБулаке в 1892-1894 гг. и др.
Сборники фетв, составленные в XI – начале XIII вв. вМавараннахре, отражают своеобразную эпоху в развитии
ханафитского мазхаба. Они все время приковывали к себевнимание ученых и других регионов ханафитского мира.
Например, в Османской империи фетвы Шамс ал-A’имма38)39)Там же, ч. 1, с. 189.
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Yeni Сami», № 643-644.

208Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азииал-Халва’и (ум. в 1056-1057 г.) были собраны анонимным
составителем 6 шавваля 905/5 мая 1500 г. из различных сборниковв отдельное сочинение под названием «Мунтахаб ал-фатава».40)Фетвы ХорезмаС р е д н е в е ко в ы е м у с ул ь м а н с к и е г е о г р а ф ы п о - р а з н ом улокализовали Хорезм как часть двух знаменитых историкогеографических областей региона. Часть из них, исходя из факта
нахождения его столицы Ката на правом берегу Амударьи,относила Хорезм к Мавараннахру. Другая же группа авторов наосновании расположения другой столицы Джурджанийи на левом
берегу реки размещала Хорезм в Хорасане. В вопросах фикха
Хорезм был близже к Бухаре и Самарканду. Например, ‘Ала’
ад-дин ‘Умар ибн Мухаммад ибн Махмуд ат-Тарджумани алХваразми в своем сборнике «Йатимат ад-дахр фи фатава ахл ал‘аср»41) разбил фетвы разряда «ваки‘ат» шайхов «своей страны»(баладина) на две группы:а) фетвы факихов Мавараннахра – ал-Халва’и, ‘Али ас-Сугди,Бурхан ал-А’имма ‘Умара ибн ‘Абд ал-‘Азиза, ал-Хасана ибн ‘Алиал-Маргинани, Абу Хафса ‘Умара ан-Насафи, иб) фетвы факихов Хорезма – своего отца ‘Умара ибн Мухаммада
ат-Тарджумани, ‘Али ибн Ахмада ал-Кирбаси, Абу Хамида Фадлаибн Мухаммада ибн ‘Али ал-Фикхи, ал-Хасана ибн Сулаймана
ал-Худжанди, ‘Умара ибн Аби ‘Али ал-Адами, ‘Абд ар-Рахима
ал-Ханаби, Абу ‘Абдаллаха ал-Вабари Хамира, Йусуфа ибнМухаммада ат-Тарджумани, Абу-л-Фадла ал-Кирмани, Муса ибнЙусуфа ал-Баккали, Абу ‘Абдаллаха Мухаммада ибн Ибрахима алРкп. Библиотеки Сулейманийе, из числа книг вакфа Хаджжи ‘Али ибнЙусуфа, фонд «Birinсi Serez», № 1166, л. 71б.
41)
Ahmed Zekī Walīdī Toğan, “Hwarezmische Sätze in einem arabischen FiqhWerke,” Islamica, vol. 3 (1927), p. 190-213.
40)Аширбек МУМИНОВ

209Вабари, Абу Зарра ал-Хатиби, его отца ‘Абд ас-Саййида ал-Хатиби,Йусуфа ибн Мухаммада ал-Билали, Ахмада ал-Хиджра и др.42)Представитель постмонгольского периода Наджм ад-динМухтар ибн Махмуд аз-Захиди (ум. в 1260 г.) в своем сочинении
«ал-Хави ли-маса’ил ал-ваки‘ат ва-л-мунйа» собрал фетвы из двухсочинений своего учителя Фахр ад-дина Бади‘ ибн Аби Мансура
ал-‘Араби – «Мунйат ал-фукаха’», «ал-Фатава ли-татмим алкунйа». При этом он перевел хорезмские выражения на арабский
язык. В этих сочинениях использовано огромное количество
сборников фетв в качестве источников. 43) Это же сочинение
известно также под названием «ал-Кунйа фи-л-фатава».
Один из последних представителей хорезмской школы
Хафиз ад-дин ал-Кардари (ум. в 1424 г.) в своем сборнике «алФатава ал-баззазийа» привел фетвы своих предшественников всокращенной форме.44)
Выводы
Итак, даже из нашего краткого обзора видно, что количество
сборников фетв, составленных в Мавараннахре, довольно
многочисленно. Их абсолютное большинство до сих пор неиздано и остается в рукописях. В этом направлении остается
немало нерешенных проблем.
В о - п е р в ы х , о с н о в н а я и п е р в а я п р о бл е м а с в я з а н а снекачественным осуществлением изданий. Очень часто издателине учитывают все суще ствующие списки произведения,опускаются некоторые их части (например, при издании
«Китаб ал-мухит» Бурхан ад-дина ал-Кабира). Одновременно
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Şehid Ali Paşa», № 1088, л. 1б-76б.
Ркп. Национальной библиотеки Франции, Arabe 6407, л. 2а-б; Türkiye Diyanat
Vakfı Islâm Ansiklopedisi, Istanbul, 1997, C. ХVI, p. 24.
44)Издан в Казани (в 1890-1891 г.), Булаке (в 1892-1894 гг.), Каире (в 1905-1906 г.).
42)
43)

210

Сборники фетв в богословско-правовой традиции Централвной Азиидопускается произвольное вмешательство в авторский текст
(издатель «Джами‘ ахкам ас-сигар» ал-Уструшани перевел
выражения на персидском языке на арабский язык)45) и т.д. Другая
проблема связана с тем, что при совершении изданий остаются
невыясненными авторство произведения и аутентичность
изданного текста. Например, в дважды изданных в Калькутте в
1827 г. и в Лакнау в 1876-1878 гг. фетвах в 4 томах авторство «алФатава ас-сираджийа» приписывается Сирадж ад-дину ‘Алиибн ‘Усману ал-Уши (ум. после 1173 г.).46)
Во-вторых, немало путаницы вносят издатели энциклопедий,каталогов рукописей. Например, Бурхан ад-дину ал-Маргинани
(ум. в 1197 г.) ошибочно приписывается «Мухтарат аннавазил».47) На самом деле, это – список «Китаб ал-мухтар фил-фатава» ‘Абдаллаха ибн Махмуда ал-Маусили (ум. в 1284
г.). И еще предстоит много работы по идентификации многих
сочинений, рукописи которых разбросаны по мировым фондам.
Качественное и полное издание сборников фетв может
положить начало качественно новому этапу в исследованиях.
На этом этапе важно восстановление исчезнувших текстов поцитатам, сохранившимся в более поздних сочинениях. Например,такой важный источник «ал-Джами‘ ал-асгар» Мухаммада ибн алВалида ас-Самарканди (ХI в.) цитируется во многих последующих
сборниках фетв, «ал-Фатава ал-‘али’абадийа» Хусам ад-дина ал‘Али’абади (ум. в 1245 г.)48) упоминается в «Гурар аш-шурут».49)
См. исправленное новое издание: Абу-л-Фатх Мухаммад ибн Махмуд ибнХусайн ал-Уструшани. Джами‘ ахкам ас-сигар, подготовка к изданию
‘Усманхана Алимова и Муслима Ризки ‘Ато. Ташкент: Ташкентский
исламский университет, 2010.
46)
Türkiye Diyanat Vakfı Islâm Ansiklopedisi. Istanbul, 1997, C. ХVI, p. 23.
47)
Там же, C. ХVI, p. 23.
48)
Нисба, очевидно, по городку ‘Али-Абад, расположенному в 25 км. к северозападу от Самарканда.
49)
Ркп. Библиотеки Сулейманийе, фонд «Şehid Ali Paşa», № 920, л. 125б.
45)Аширбек МУМИНОВ

211Накопленной сейчас информации достаточно для того, чтобы
восстановить всех авторов, выносивших фетвы во всех названных
центрах, во все эпохи.
Создание надежной источниковой базы даст исследователям
широкие возможно сти рассмотреть взаимоотношения ивзаимовлияния между многочисленными группами богословов
различной богословско-правовой ориентации, их конкретные
позиции по всевозможным вопросам, по которым велись
дискуссии с древности по настоящее время. В их всеобъемлющем
дискурсе, соревновании множества точек зрения шел процесс
взаимовлияния общеисламских и локальных норм, в конечном
счете, формировались местные формы бытования ислама.
Более детальное воссоздание позиций дает шанс в исторической
ретроспективе рассмотреть эволюцию вопроса, ставшего
актуальным в современных исследованиях. У нас появится
возможность определить: осуществлялись ли способы решения
вопросов традиционными методами, или их методы можно
квалифицировать как нововведение? Такая работа даст и другой
шанс. То есть мы смогли бы выявить традиционные позиции (какв способах решения богословско-правовых вопросов, так и вформах социальной, политической и теологической адаптации всамом широком понимании), понять их отличие от более поздних
т.н. «ваххабитских» позиций, явно игнорирующих достижения
выдающихся факихов прошлого, естественная толерантность
(опять же в широком смысле понимания этого определения)которых оставалась гарантом политической стабильности икомпромиссных взаимоотношений общины с политической
элитой, военным сословием и бюрократией.

Халим ТУРАЕВ

213ТРАДИЦИЯ ПОСЕЩЕНИЙ КУЛЬТОВЫХ МЕСТ В БУХАРЕ:СОЦИАЛЬНАЯ И РЕЛИГИОЗНАЯ ОЦЕНКА
Халим ТУРАЕВ

Совершение паломниче ства в священные города ислама
( ха д ж ж ) в ход и л о в о бя з а н н о с т ь п р а во ве р н о го е щ е н аначальном этапе возникновения ислама. Паломниче ствотеоретически было обосновано мусульманскими законоведами
(фукаха) и богословами (‘улама’), которые прилагали немало
усилий в превращении Мекки и Медины в главные святыни
мусульманского мира, тем самым заложив основу социальной
интеграции в исламе.1)
Наряду с хаджем, во многих мусульманских странах сталпопулярным зийарат, т.е. посещение могил усопших. Потрадиции зийарат был предписан пророком Мухаммедом.
Изве стно изречение Пророка: «По сещайте могилы, ибопосещение могил напоминает вам об извечном мире». Этоти похожий хадисы стали о собенно популярны в регионе
Центральной Азии, а само посещение могил воспринималось как1)Абу Хамид ал-Газали, Воскрешение наук о вере, перевод с арабского,исследование и комментарий В. В. Наумкина. Москва: Наука, 1980, с. 90.

214Традиция посещений культовых мест в Бухаре

обязанность каждого верующего.2) Посещение могил покойных,особенно святых, глубоко вошло в ритуальную жизнь населения
Мавараннахра. Это связано не только с духовными побуждениями,но и имело под собой материальную почву. Мазары постепенно
превращались в источник доходов духовенства и тех людей, ктожил при мазаре какого-либо святого.3) Академик В. В. Бартольд
воспринимал приверженность к зийарату как «разлад между
верой и действительностью», что привело, по мнению ученого, кразвитию культа святых.4) Однако, представляется, что проблема
гораздо сложнее, чем просто «разлад» между предписанием иритуальной практикой. Тем более что местные юристы/фукаха (какэто будет показано ниже) обосновали легитимность зийарата,основываясь на апелляции к хадисам.
В этой статье предпринята попытка исследовать соотношение
«теории» (т.е. предписаний) и практики зийарат в условиях
Бухары, его трансформация, способы и форма совершения
паломничества. Особенность средневековой Бухары заключаетсяв обилии в ней «святых» мест – мазаров. 5) Многие из них

См.: Р. Л. Гафурова, Китаби Муллазаде. Ташкент: Фан, 1992. с. 51.
Следует вспомнить семейную усыпальницу Джуйбарских ходжей в Сумитане, которая обеспечила семейство Джуйбаридов большими доходами. См.
замечательный анализ в работах: Baktiyar Babajanov et Mariya Szuppe, “Lesinscription persanes de Char Bakr, necropole familiale des Khwaja Juybary pres de
Boukhara,” Corpus Inscriptionum Iranicarum (London, 2002), p. 340; Б. Бабаджанов, М. Шуппе, Чор-Бакр – семейная усыпальница Джуйбаридов // O’zbekiston
tarixi. Toshkent, 2003, № 3, c. 19-30. Автор настоящих строк также предложил
свой обзор этой темы: Х. Тураев, Роль Джуйбарских ходжей в общественнополитической и духовно-культурной жизни Бухарского ханства XVI-XVIIвеков. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. Ташкент, 2007.
4)
В. В. Бартольд, Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочиниения. т. 1,
Москва: Наука, 1963, с. 389.
5)
О. А. Сухарева, Бухара XIX – начало XX в. (Позднефеодальный город и егонаселения). Москва: Наука, 1966, с. 75.
2)3)Халим ТУРАЕВ

215

приносили городу немалый доход.6)Теоретические основы зийарата достаточно подробно
разработаны средневековыми авторами. Здесь же следует
упомянуть сочинения «Кандийа»,7) «Китаб ал-ансаб»,8) «Китаби
Муллазаде»,9) «Тухфат аз-зайирин»10) и ряд других, в которых
авторы дают сравнительно подробные сведения о видных
представителях духовенства, законоведах, шейхах, с изложением
этикета и правил правилами посещения (зийарат) их могил.
Сочинения, свидетельствующие о правилах посещения
могил, дошли до нас во многих списках. Но, пожалуй, наиболее
важные из них два: «Китаби Муллазаде» Ахмад ибн Махмудаи «Тухфат аз-зайирин» Саййид Мухаммад Наср ад-Дина. Обасочинения весьма распространены, списки их имеются во многих
книгохранилищах Узбекистана, а также в частных коллекциях.11)«Китаби Муллазаде» написана на основе многочисленных
источников законоведческого и агиографического характера,до ступных автору, а т акже личных наблюдений. Автор
добросовестно перечисляет название сочинений, на которые
ссылается. Кроме того, он хорошо и точно знал места захоронения
ученых-богословов, законоведов, шейхов, куда следовало, по егомнению, пойти для совершения ритуала поклонения. С другойТам же.
Нажмуддин Умар ибн Муҳаммад ибн Аҳмад ан-Насафий, Ал-қанд фи зикри
уламои Самарқанд. Тошкент: Ўзб. миллий энциклопедияси, 2001.
8)Абдулкарим ас-Самъоний, Насабнома (Ал-Ансоб), таржимонлар: ҲожиАбдулғафур Раззоқ Бухорий, Комилжон Раҳимов. Бухоро: Бухоро нашриёти, 2003.
9)Гафурова, Китаби Муллазаде.
10)Саййид Мухаммад Наср ад-Дин, Тухфат аз-заирин. Литография. Бухара, 1910.
11)Мы также располагаем рукописным списком сочинения «Китаби Муллазаде»,который был приобретён нами у бухарского книголюба, ныне покойного Толиб
бобо. Он владел большой библиотекой, в которой были ценные рукописи. В
70-х годах XX в. по приглашению проф. Х. Сулейманова Толиб бобо работалв Институте рукописей АН УзССР в качестве научного сотрудника: занимался
восстановлением пагинации восточных рукописей.
6)
7)

216

Традиция посещений культовых мест в Бухаре

стороны, эта книга сыграла своеобразную агитационную роль спризывом к посещению святых мест Бухары.
Немаловажный интерес представляют включенные в книгу
сведений о правилах совершения поклонений к могилам
известных ученых богословов и суфиев, чье прижизненное
поведение и нравы послужили символами служения религии.
Таким образом, сочинение имело не только теоретическое,но и практическое значение, то есть, содержало обоснование/легитимацию зийарата, предоставляло паломникам нормы иправила ритуалов у могил святых, другие нормы этикета и т.д.
Автор был хорошо осведомлён в исторической топографии
Бухары, обладал нужными сведениями об известных учёных,имамах и других лиц, о чем приводит обстоятельные сведения.
Для нашей темы важным является подробное изложение автором
правил и религиозного этикета посещения культовых мест. Ссылаясьна богословские сочинения,12) автор утверждает обязательность
совершения омовения (тахарат) перед зийаратом и чтения молитвы
(намаз) «в два поклона» (рак’ат). При каждом рак’ате следовало
прочитать суру «Фатиха» (1) и «Айат ал-курси» (2: 255), один разтрижды суру «Ал-ихлас» (112) и посвятить их усопшим. Придя накладбище, мусульманин должен произнести следующее: «Мир вам,обитатели жилищ, из мусульман и правоверных, предшествующихвас и последующих за вами, и мы, если Аллаху будет угодно, придемк вам».13) Затем, садясь лицом в сторону могилы, следует прочитать
суру «Йа-Син» (36) или любую, которую знает.»По утверждению Ахмада ибн Махмуда, особо похвальным
считается прочитать у могилы суру «Йа-Син». Не следовало
наступать на мазар в обуви.14) К таким же правилам посещения
Автор ссылается на книгу «Шариат ва ислом».
Гафурова, Китаби Муллазаде, с. 53.
14)
В настоящее время эта «рекомендация» мало кем соблюдается или не соблюдается вообще.
12)13)Халим ТУРАЕВ

217могил относится еще следующее: совершать поклонение стоя, несадиться на могилу, не молиться на кладбище, не касаться руками
могилы и не целовать её.
Для посещения могил были установлены определенные днии часы. Например, в пятницу в конце дня и до восхода солнца, всубботу, понедельник, четверг. В дни «Ашура» и «Арафа» также
рекомендовалось идти на мазар для поклонения.
Средневековые авторы, в том числе Ахмад ибн Махмуд,находили подтверждение названным и похожим ритуалам вхадисах, согласно которым, тот, кто посетит усопших, удостоится
посещения ангелов после смерти. Ссылаясь на хадисы автор
констатирует, что следует еженедельно посещать могилы
родителей, а каждый кто будет периодически их посещать, будет
прощен и обретет награду, равную награду за хаджж.15)
Правила совершения паломничества также изложены визвестном сочинении «Тухфат аз-зайирин» Саййид Мухаммад
Наср ад-Дина. 16) Начало сочинения носит компилятивный
характер. Отдельные вопросы заимствованы из «Китаби
Муллазаде» и хадисов. Помимо общих и традиционных сведенийо правилах посещения могил, сочинение содержит специфические
сведения о правилах поклонения святым местам.
Несмотря на то, что автор «Тухфат аз-зайирин» позаимствовализ «Китаби Муллазаде» сведения об отдельных правилах
посещения могил, он во многом самостоятелен, например, вперечислении дополнительных правил этикета благочестивого
человека. Так, на основе хадисов автор излагает обязанности
мусульманина, заключающиеся в следующем: первое – это

15)
16)

Гафурова, Китаби Муллазаде, с. 54.
Саййид Мухаммад Наср ад-Дин, Тухфат аз-заирин; Мухаммад Насриддин
ал-Ханафи ал-Хасани ал-Бухари, Тухфат аз-заирин, перевод, предисловие,комментарий Х. Тураева. Ташкент: Французский институт исследований Центральной Азии (IFEAC), 2003.

218Традиция посещений культовых мест в Бухаре

оказать снисхождение сиротам, второе – это навестить больного,третье –посетить могилы усопших.17)Следовательно, в местной агиографической литературе хорошо
были разработаны предписания и этикет посещения могил.
Однако нас больше интересует вопрос: насколько эти правила
соблюдаются паломниками и какие изменения произошли впоследнее столетие?
В пятидесятых годах ХХ в. замечательный этнограф О.
А. Сухарева проводила ряд полевых исследований в Бухаре.
Объектом исследования явились традиции, занятия, быт населения
Бухары, а также образ жизни, особенности вероисповеданий, втом числе и правила совершения зийарата. Отдельные объекты
зийарата, которые зафиксированы в ее исследованиях, сегодняуже не сохранились. Одновременно, исследовательница отмечаетне все популярные места посещения (зийарат), которых в Бухаре
было намного больше. Кроме того, О. А. Сухарева не исследовала
специально трансформацию собственно форм и этикета зийарата.
Мы попытаемся восполнить этот пробел.
Итак, при исследовании современного состояния зийаратас в я т ы х м е с т, н а м и в ы я в л е н р я д р а с хож д е н и й м е ж д усредневековыми предписаниями и современными правиламипо с ещения могил. Во-первых, множе ство современных
паломников не владеют элементарными правилами посещения
могил, в частности, не могут читать коранические суры. Этотритуал преимущественно выполняется специальными лицами примазаре.
Во-вторых, вопреки книжным запретам, многие из паломников
касаются рукой могилы усопших, растирая «священную пыль» полицу и делают это с большим удовольствием.
В-третьих, не взирая на то, что ни один из средневековых
17)Мухаммад Насриддин ал-Ханафи ал-Хасани ал-Бухари, Тухфат аз-заирин, с. 5;

Халим ТУРАЕВ

219

авторов агиографической литературы не рекомендует и неотносит к предписаниям посещения могил употребление
воды из «священного» колодца при мазаре. Между тем, длясовременного паломника это стало делом обыкновенным. Более
того, некоторые набирают ее в специальную посуду, чтобы
угостить других, особенно своих родных и близких «священной
водой». По всей вероятности, колодцы при мазарах возникли
позднее и находились при мечетях, а вода их использовалась длясовершения как омовения, так и пития.
Наши наблюдения показали, что на современном этапе,поклонение святым местам совершается, главным образом, вцелях «испрашивания помощи» у святого в повседневных делах,например, исполнения различных желаний, удачного разрешенияот беременности и т.п. При этом особого почтения к памяти
святого не наблюдается.
Теперь попробуем описать способы поклонения отдельным
внутригородским «святым» Бухары и тем, которые находятся заеё пределами.
Могила Саййида Бандикушо (буквально «Снимающий
оковы») 18) и мечеть находятся в квартале Дегрези Бухары. 19)
Святыней считается его мазар и камень, который будто быпривезен с горы Хира т.е., с того места, где Пророку впервые
были ниспосланы первые аяты Корана.
По местному преданию Саййид Хасан завещал положить егов могилу, чтобы нужды людей, которые приближались к могиле
исполнялись.20) Ритуал включает в себя возжигание светильникови питье воды, которую считали как «капающую со священного
камня».21) По поверьям, те, кто посетил этот мазар, получалиЕго полное имя Саййид Абу-л Хасан Хамадани.
Гафурова, Китаби Муллазаде, с. 86.
20)
О. А. Сухарева, Квартальная община средневековой Бухары. Москва: Наука,1976, с. 209.
21)
Там же, с. 210.
18)
19)

220

Традиция посещений культовых мест в Бухаре

рекомендацию служителя мазара. Она заключалась в следующем:каждый день рассыпать горсть зерна под каким-нибудь
плодородным деревом, чтобы исполнились желания, и человеку
сопутствовала удача.22)Последние годы наблюдается массовое посещение этого
мазара женщинами, страдающими бесплодием. Комплекс мазара
отреставрирован, здесь имеется специальное помещение длясовершения ритуала зийарат.
В квартале Корхона расположена мнимая могила Юсуфа
Хамадани, одного из основоположников суфийского братстваХо д ж а г о н . Мо г и л а е го с л у ж и л а м е с т о м п о к л о н е н и я .
Этнографические наблюдения свидетельствуют, что личность
Юсуфа Хамадани в сознании населения ассоциируется с патроном
шелкоткачества. Ткачи приходили на мазар на поклонение иприносили с собой жертвенную еду (буй – лепешки, жареныев масле). Святыней считался и хауз, расположенный недалекоот мазара. Считалось, что верующий человек и человек счистым сердцем, подойдя в пятницу к хаузу, мог услышать стукработающего станка и увидеть под желобом «святого», занятого
работой. Это поверье было настолько живо, что при ремонте
хауза были приняты специальные меры, чтобы предохранить
воображаемую мастерскую от просачивания в нее воды.23)
Еще два мазара Турки Джанди и Таги пушта (у кладбища)считаются «священными» среди населения Бухары,24) куда донастоящего времени совершают поклонение. Помимо мазаров,здесь находится колодец, который в поверье средневековых людейбыл связан под землей с мекканским колодцем. По поверьям,Личные наблюдения автора этих строк.
Сухарева, Квартальная община, с. 224; еще см.: Р. В. Альмеев, Мазар Турк-иДжанди // Из истории культурного наследия Бухары. вып. 11, Бухара: Бухоро,2008, с. 4-9; Е. Некрасова, Некрополь Турки Джанди в Бухаре // Из истории
культурного наследия Бухары. вып. 11, Бухара: Бухоро, 2008, с. 38-53.
24)
Гафурова, Китаби Муллазаде, с. 70.
22)23)

Халим ТУРАЕВ

221

брошенная в колодец чаша (джом) через некоторое время
оказывалась в меккинском колодце, и наоборот.25)
Как пишет О. А. Сухарева, мимо мазара Турки Джанди неездили на верховых животных: приближаясь к мазару, всадники
спешивались и проходили мимо, ведя животное за поводья. Поповерью этот мазар обладал силой сбрасывать с седла всякого, ктопо незнанию или из-за недостатка почтения проезжал верхом.26)
Наши наблюдения показали, что этот средневековый ритуал
теперь забыт и не соблюдается современными паломниками.
Некоторые паломники стоя читают коранические суры, обращая
свое лицо в сторону серого камня. Женщины также посещают
этот мазар.
Комплекс состоит из входного портала, площадки во дворес надгробными камнями, шеста с лоскутом материи (туг), имавзолея. При мазаре есть служитель, который постоянно следитза убранством и контролирует благотворительные поступления.27)
В квартале Мавлоно Асири местом поклонения является мост«Пул-и ошикон» (Мост влюбленных), который построен надгородским каналом Шахруд. По преданию, под одним из пролетов
моста находилась могила «святого», поэтому верующие бухарцы
ставили там светильники (нукча). Это делалось обычно в техслучаях, когда чье-нибудь заболевание приписывалось тому, чтопройдя мимо «святого» места в ритуально нечистом состоянии,навлекал на себя гнев «святого» и поэтому заболевал.28) Ныне этотритуал забыт и лишь иногда пересказывается как легенда.
Квартал «Хауз-и лесак» представлен «священным» камнем,вынутым из хауза (водоема), который якобы «развязывает язык»Н. Йўлдошев, IX-XIV асрларда авлиё даражасига кўтарилган бухоролик айрим
машойих ва авлиёлар. Бухоро: Бухоро нашриёти, 1992, с. 26.
26)Сухарева, Квартальная община, с. 92.
27)
О мазаре Турки Джанди см.: Альмеев, Мазар Турки Джанди, с. 4-9; также: Некрасова, Некрополь Турки Джанди в Бухаре, с. 38-53.
28)
Сухарева, Квартальная община, с. 169.
25)

222

Традиция посещений культовых мест в Бухареи исцеляет от косноречия. Сюда приводили детей, достигших
школьного возраста и заставляли их лизать камень или слизыватьс него специально налитое на него кислое молоко. Это делалось
преимущественно в месяц рамадан, когда у мечети этого
квартала бывали ритуальные гулянья (сайл). Этого ритуала
придерживались и взрослые, например, перед тем, как держать
ответ в суде.29)
Святой мазар «Биби Мохрух» («Луноликая го спожа»),который находился в квартале «Масчиди бесутун» («Мечеть безколон») служил местом поклонения, в основном, беременных
женщин, куда они совершали паломничество перед родами. Приисполнении ритуала большой кусок ваты клали на водосточный
желоб (нова), женщина пролезала под желобом, на который в этовремя кто-нибудь лил воду. Считалось, что роды пройдут также
легко и быстро, как стекает по желобу вода.30)
Примерно такую же функцию выполнял мазар «Ходжа
Рушнои» (Святой свет), куда приходили женщины на поклонение
перед родами. На мазаре зажигались светильники и рассыпалив качестве жертвы просо, «вызывая» тем самым плодородие.31)
Улица, где находится мазар «Ходжа Рушнои», ныне носит имяэтого «святого». Над небольшим погребальным сооружением
(гурхана) установлено два шеста с двумя колокольчиками, атакже специальный светильник (чирагдон) внизу. Сюда приходятне только женщины, но и взрослые мужчины, в надежде
исполнения желаний (ният). Служительница мазара (в начале
90-х годов ХХ в.) как бы обладающая способностью предсказания
(фолбин), обращаясь к могиле «Ходжа Рушнои», предрекает
судьбу посетившего. При этом прикладывает правое ухо кТам же, с. 173-174; также см.: Сухарева, Бухара XIX – начало ХХ в., с. 79-80:Данный ритуал на грани забвения как пережиток прошлого.
30)Сухарева, Квартальная община, с. 179.
31)
Там же, с. 182.
29)

Халим ТУРАЕВ

223

могиле «святого» и услышанное от него относительно судьбы
посетившего, передает ему.
Мнимая могила Имама Газали,32) которая находится в квартале
«Бозори Нау», считается целителем больных, страдающих
головными болями. Люди, желавшие избавиться от этой болезни,ложились головой к подножию стоявшего у могилы шеста схвостом яка и приносили в жертву (назр) одну дыню, котораятут же разрезалась на части и раздавалась жившим при мечети
студентам медресе.33)
Обряд, который описан О. А. Сухаревой, почти не сохранился изабыт. Теперь мнимая могила Имама Газали не является объектом
зийарата. Квартальная мечеть при могиле действующая.
Наиболее популярном местом поклонения в Бухаре данное
время считается комплекс «Пири дастгир». Комплекс состоит изсимволического мавзолея Абд ал-Кадыра Джилани, основателя
суфийского ордена Кадирийа, небольшого хауза и минарета принем, а также мечети и колодца со «святой» водой.
Помимо пятничного, здесь читают праздничные намазы
‘ийди рамадан и ‘ийди курбан. Комплекс расположен среди
современных многоэтажных домов. И это, пожалуй, одна изпричин посещения его большим количеством паломников.
Примечательно то, что в последнее время сюда стало приходить
русскоязычное населения, чтобы попить воду из «святого»колодца при мазаре Абд ал-Кадыра Джилани. По убеждению
людей, вода здесь имеет лечебные свойства.
Символическая могила Абд ал-Кадыра Джилани находится
внутри небольшого купольного помещения (макбара), кудаобычно пускают по настоятельной просьбе паломников. Обычно
Имам Газали. Полное имя Абу Хамид Мухаммад ибн Мухаммад ал-Газали
(1058-1111) – известный мусульманский теолог, богослов.
33)Сухарева, Квартальная община, с. 188-189; Наши наблюдения показывают, чтоэтот ритуал также потерял своё значение. Действующая мечеть мазара имеет
статус соборной.
32)

224

Традиция посещений культовых мест в Бухаре

поклонение совершается за помещением, у решетки (чамбара),откуда видна мнимая могила святого.
Паломники совершают поклонение в разных формах, взависимости от своей осведомленнности. Те кто знает наизусть
суры, читают их сидя, находясь на западной стороне мавзолея.
Некоторые обходят мавзолей и касаются рукой его. Часть
паломников пользуется услугами здешнего имама, который за нихчитает суры, с посвящением их в упокою души «Пири дастргира»т.е. Абд ал-Кадыра Джилани.
Среди бухарцев мазар Шейх Джалал пользовался известностьюкак исцеляющий детей, больных коклюшем (кўк йўтал). Больных
приводили к мазару и поили водой из синей чашки (косайи кабуд).
У мазара росло несколько деревьев и имелся небольшой алтарьдля возжигания свечей (чирогхона).34) О. А. Сухарева считала
Шайх Джалала духовным наставником Аштарханида ‘Абд ал‘Азиз-хана (1645-1680). В действительности, Шайх Джалал былдуховным наставником Шейбанида ‘Абд ал-‘Азиз-хана (15401550) и пользовался известностью среди населения не только какзнаток хадисов, но и как поэт. Мазар Шайх Джалала находился наперекрестке улиц Хийабан и Миракан. Сейчас ворота Шайх Джалалв Бухаре восстановлены, но ритуальные предметы не сохранились.
Былая популярность самого мазара также не возродилась.
Мазар «Ходжа Аспгардон», который был расположен вквартале под этим же названием, считался излечивающим
лошадей, которые страдают задерживанием мочи. Для излечения,лошадей обводили вокруг мазара. На мазар приносили при этомв качестве жертвы масляные светильники и еду, которые отдавали
жившим при мазаре шейхам. 35) «Кадамжо» (т.е. место кудаступала нога) этого «святого» находилась в пригородном селении
Сафедмуй. На небольшом холме установлен шест (туг) с хвостом
34)
35)

Сухарева, Квартальная община, с. 101-102.
Там же, с. 166.

Халим ТУРАЕВ

225

яка (?). При мнимой могиле имеется колодец. Недавно здесь
построена соборная мечеть. При беседе со служителем мазара
выяснилось, что люди сюда приводят заболевших домашних
животных. Сюда же приходят люди, которым снятся страшные
сны, и те, кто потерял душевный покой. Мазар в данное время
имеет невысокое ограждение.
Одно из загородных мест поклонения – «Ходжа Убон», которое
находится по дороге в Ургенч, в пустыне. Комплекс состоит измогилы и мавзолея Ходжа Убона, колодца и других помещений,приспособленных для остановки на ночлег паломников.36) Могила
Ходжа Убона (по видимому символическая) большого размера.
Паломников обычно пускают в мавзолей для совершения ритуала.
Ритуал завершается чтением сур из Корана.
В селении Самончук Бухарской области находится культовое
место под названием «Биби Махсума-йи пок» (Пречистая матрона
Махсума). «Святое» место находится на холме. Сюда приходили
страдающие бесплодием женщины и совершали поклонение,надеясь иметь ребенка. Служители мазара внушали посетителям
представления о «святости» этого места. Женщин обычно трижды
обводили вокруг холма и заставляли сползать вниз. Женщины
должны были при этом протянуть руку в специальное отверстиеи достать оттуда ожерелье или альчик (т.е. косточку из коленного
сустава задней ноги барана, теленка и т.п.), заранее спрятанныхтам служителем мазара. Если женщина доставала альчик, то ейговорили, что она родит мальчика, а если ожерелье, то девочку.
Все это связывалось с духом Биби Махсума-йи пок.37)
Традиционным местом зийарат в средневековье был Чорбакр
(средневековое название Сумитан). Особенно после приобретенияВ ноябре 2005 г. автору этих строк удалось побывать в Ходжа Убане в качестве
проводника женщины-москвички, которая приехала в Узбекистан с целью совершения паломничества в святые места.
37)
Н. Йўлдошев, Бухородаги айрим авлиёлар тарихи. Бухоро: Бухоро нащриёти,1993, с. 35.
36)

226

Традиция посещений культовых мест в Бухаре

Сумитана Джуйбаридами, он превратился в настоящее место
поклонения. Один из авторов хроники Джуйбаридов Бадр ад-ДинКашимири часто упоминает о посещении Сумитана выходцамиих этой фамилии для отправления ритуала зийарат, который вбольшинстве случаев завершался чтением коранических сур.38)
Ритуа л зийарат на Чорбакре подробно опис ан Б.
Бабаджановым и Е. Некрасовой.39) Их исследования основанына материале 80-х годов ХХ в. После реставрационных работна Чорбакре в 2000-2002 гг., произошли некоторые измененияв форме совершения зийарат. Например, паломники, преждечем совершить зийарат, отсиживаются в Чилла-хане для чтения
намаза, хотя это противоречило правилам зийарат. После этого
пилигримы совершают обряды зийарата у могил Имам АбуБакра Саъда и Ходжа Ислама Джуйбари. Паломники состоят
преимущественно из женщин. Другие семейные усыпальницы
Джуйбаридов не посещаются паломниками, хотя они являются
обычными туристическими объектами.
Самым популярным в Бухаре был мазар Ходжа Бахауддина
Накшбанда, находящийся за пределами города. 40) Мазар былнаиболее посещаемым. 41) В настоящее время совершается
поклонение основных «четырех объектов», связанных с этойсвятыней. Часть посетителей сначала идут к могиле матери
Ходжа Бахауддина Накшбанда – Биби Орифа (‘Арифа).
Такое начало обряда зийарата было традиционным, и оносохранилось до сих пор. Однако после реставрации комплекса
Бадр ад-Дин Кашмири, Раузат ар-ризван. Ркп. ИВ АН РУз, № 2094.
Б. Бабаджанов, Е. Некрасова, Чхар Бакр // Ислам на территории бывшей Российской империи. т. I, Москва: «Восточная литература», 2006, с. 455-457; ихже, Чираг дан // Ислам на территории бывшей Российской империи. т. I, Москва: «Восточная литература», 2006, с. 451-453.
40)Сухарева, Бухара XIX – начало ХХ в., с. 77.
41)
Записки о Бухарском ханстве (отчеты П. И. Демезона и И. В. Виткевича). Москва: Наука, 1983, с. 62.
38)
39)

Халим ТУРАЕВ

227

часть посетителей, не осведомленные о таком старинном
порядке или начале зийарата, проходят через перестроенныеи теперь открытые южные ворота сразу направляются поднавесы у гробниц Шейбанидов, где постоянно сидящий имамчитает суру с последующим посвящением её духу Бахауддина
Накшбанда. Некоторые паломники, проходящие расположенные
рядом ворота «Дарвозайи Миёна», сразу входят в огражденную
могилу (хазира) Бахауддина Накшбанда. Часть посетителей
предварительно читают два рак’ата намаза в мечети при мазаре.
Иногда кто-нибудь из паломников читает суру с посвящением
духу Бахауддина Накшбанда. Некоторые из паломников считают
обязательным посещение высохшего тутового дерева, которое
якобы было посохом Бахауддина Накшбанда. Дерево находитсяв горизонтальном положении, поэтому паломники стараются
пройти под ним и бросают деньги в надежде исполнения желаний.
Некоторые снимают древесину и уносят её с собой. По крайней
мере, теперь средневековый порядок и традиции зайарата кмогиле Бахауддина Накшбанда почти не сохранились.
Мазар Ходжа Исмата Бухари (XV в.) в 50-60 годах. ХХ в., также
считался святым, хотя он сам был больше известен как поэт, чемсвятой. По поверью колодец при мазаре имел лечебные свойства,поэтому его воду использовали при лечении от аллергии. Нынеэтот обряд не соблюдается. В 80-е годы ХХ в. мазар разрушился.
Многие могилы, в том числе могила Ахунда Мулла Хадони,который был приближенным Джуйбарских ходжей, были снесены.
В годы независимости при мазаре построена современная
соборная мечеть и комната для омовения (тахоратхона). Этоместо вновь стало объектом зийарата.
Попробуем сделать некоторые выводы.
– Посещение могил (зийарат) в регионе Средней/Центральной
Азии возведено было в ранг духовно-нравственного долга;– Зийарат глубоко вошёл в обычаи и верования населения Бухары

228Традиция посещений культовых мест в Бухареи округи, во многом отражая образ жизни людей, трансформации ихментальности или приверженности к традициям. Число паломников
постоянно менялось в зависимости от популярности святых мест.
Это наблюдается на примере Чорбакра, который в средние века,благодаря усилиям Джуйбаридов, был самым посещаемым местом.
Но с утратой Джуйбаридами политического веса и общественного
положения, Чорбакр также теряет своё былое значение;– Наложение запрета на зийарат в период коммунистического
режима полностью не приостановило этот укоренившийся внароде обычай. Даже когда в 80-х годах ХХ в., когда комплекс
Бахауддин Накшбанд в Бухаре был закрыт для паломников, людисовершали жертвоприношения за пределами комплекса;– Загородные культовые места, не пользовавшиеся в средние векаизвестностью, на современном этапе становятся популярными;– Наши исследования показали, что социальный состав
паломников, совершавших своеобразное паломниче ствокультовых мест, разнообразный. Среди посещающих можно быловстретить как простого человека, так и человека с достаточно
высоким общественным положением, вплоть до известных
представителей интеллигенции;– В последнее время наблюдается тенденция к возрастанию
интереса к зийарату. Видимо в числе прочих причин, следует
назвать то, что в Республике Узбекистан уделяется огромное
внимание реставрации и благоустройству культовых объектов, какпамятников материальной и духовной культуры и полный отказ отзапретов советского прошлого;– В целом зийарат – это особый вид религиозной практики,требующий осторожного обращения и внимания к себе. Всякие
запреты и ограничения могут вызвать обратную реакцию, тоесть его рост, как это было в советское время. Исходя из этого, врамках возрождения историко-духовных ценностей в Узбекистане
проводится целенаправленная политика, которая включает в себясохранение и уважительное отношение к ритуалу зийарат.

YAJIMA Yoichi

229

THE SPREAD OF THE KUBRAWĪYAYAJIMA Yoichi

Introduction
The Kubrawīya, the ṭarīqa (Sufis’ school or order) founded by thecelebrated Khwārazmian Sufi Najm al-dīn Kubrá (d. 1221), is oneof the most influential ṭarīqas of Central Asian origin as well as the
Naqshbandīya and the Yasawīya. It spread rapidly both eastward andwestward, and became one of the most widespread ṭarīqas, mainly inthe eastern Islamic world. However, the concept of “spread” of ṭarīqas
should be considered cautiously.1) This paper aims to contribute to themethodology of the study of ṭarīqas by considering the meaning of
the concept of “spread” in relation to ṭarīqas using the Kubrawīya as acase study.
The spread of the Kubrawī lineage
Najm al-dīn Kubrá is said to have been killed in the Mongol invasion
1)

About the concept of ṭarīqa, see also Y. Yajima, “The Origins of Ṭarīqas,” Asianand African Area Studies, 7/1 (2007), pp. 5-17.

230

The Spread of the Kubrawīya

of Khwārazm in 1221. Before the calamity, his disciples moved tovarious regions in Central and West Asia, and succeeded to save the
Kubrawī lineage2) (silsila) and Kubrá’s teachings. For example, among
his direct disciples—some of whom were at the same time disciplesof Kubrá’s disciple Majd al-dīn Baghdādī (d. 1219)—Sayf al-dīn
Bākharzī (d. 1260-1) migrated to Bukhārā and Najm al-dīn Rāzī Dāya(d. 1256-7) to Anatolia. Within several generations following them,
the Kubrawī lineage produced celebrated Sufi thinkers such as Nūral-dīn Isfarā’inī (d. 1317) in Baghdād and his disciple ‘Alā’ al-dawla
Simnānī (d. 1336) in Simnān.
In South Asia, the Kubrawī lineage was introduced chiefly throughtwo ways: Bākharzī’s disciple Badr al-dīn immigrated to Delhi, andnamed after a disciple of the latter Najīb al-dīn Firdawsī, the lineage
was called the Firdawsīya,3) and ‘Alī Hamadānī (d. 1385) introduced
the Kubrawī lineage into Kashmir.4)
The Kubrawī lineage even spread to China as early as the firsthalf of the 14th century. Ibn Baṭṭūṭa, the Moroccan traveler of the
14th century, claimed that he saw at Khanbaliq (Chin. 大都 Dadu, now
Beijing) a Sufi Burhān al-dīn al-Ṣāgharjī,5) who can be identified

2)

The “Kubrawī lineage” is defined here as the spiritual genealogy connecting with
Kubrá regardless of other factors.
3)
S. A. A. Rizvi, A History of Sufism in India, vol. 1 (New Delhi: Munshiram
Manoharlal Publishers, 1978), pp. 226-240.
4)
For the activities of ‘Alī Hamadānī and their sources, see D. DeWeese, “Sayyid‘Alī Hamadānī and Kubrawī Hagiographical Traditions,” The Legacy of Mediaeval
Persian Sufism, ed. L. Lewisohn (London and New York: Khaniqahi Nimatullahi
Publications, 1992), pp. 121-158. For his son Muḥammad Hamadānī’s activities
described in both Sanskrit and Persian sources, see S. Ogura, “Anecdotes about
Sufis in Kashmiri Persian Chronicles: Their Relation to Indigenous Potentates,” The
World of Islam, 74 (2010), pp. 33-65 [in Japanese].
5)
Ibn Baṭṭūṭa, Riḥlat Ibn Baṭṭūṭa (= Tuḥfat al-nuẓẓār fī gharā’ib al-’amṣār wa-’ajā’ibal-’asfār), Voyages d’Ibn Batoutah, vol. 4, ed. and tr. C. Defrémery and B. R.
Sanguinetti (Paris: Imprimerie nationale, 1858), pp. 295-296.

YAJIMA Yoichi

231

with Burhān al-dīn Sāgharjī6) mentioned in Iranian and Central Asiansources, which suggest his affiliation with the Kubrawī lineage.7) In
addition, a 14th-century Persian inscription of Qara-qorum, Mongolia,
has recently turned out to be a source that certifies the activity ofBurhān al-dīn Sāgharjī at Khanbaliq.8) The inscription dated 742 A.H.
is a monument for a khānaqāh at Qara-qorum, which was establishedby the initiative of a Burhān al-dīn of Khanbaliq, who is apparently
identified with Burhān al-dīn Sāgharjī. Thus, the Kubrawī lineage also
spread to Mongolia through China.
The Kubrawī lineage was also introduced in the Ottoman Empire,
although it was not as influential as the major ṭarīqas in the empire,6)

His nisba Sāgharjī suggests that he was from Sāgharj (or Sāgharch) near Samarqand.
See W. Barthold, Turkestan down to the Mongol Invasion, 4th ed. (London: Luzac &Company Limited, 1977), pp. 95-96, 130.
7)
Shadd al-’izār, a 14th-century guidebook of mausolea in Shīrāz, mentions his namein the descripion of a disciple of Sayf al-dīn Bākharzī. See Mu‘īn al-dīn Abū alQāsim Junayd Shīrāzī, Shadd al-’izār fī ḥaṭṭ al-awzār ‘an zawwār al-mazār, ed.
M. Qazwīnī and ‘A. Iqbāl (Tihrān: Chāpkhāna-’i Majlis, 1328), pp. 121-122 and
its Persian translation by the author’s son ‘Īsá b. Junayd Shīrāzī, Hazār mazār,ed. N. Wiṣāl (N.p.: Kitābkhāna-’i Aḥmadī-i Shīrāz, 1364/1985-6), pp. 161-162.
According to Ibn al-Karbalā’ī of the 16th century, Sāgharjī was a disciple of Nūral-dīn Isfarā’inī and ‘Alā’ al-dawla Simnānī. Ibn al-Karbalā’ī (Ḥusayn Karbalā’ī
Tabrīzī), Rawḍāt al-jinān wa jannāt al-janān, vol. 1, ed. J. Sulṭān al-Qurrā’ī (Tihrān:
Bungāh-i Tarjuma wa Nashr-i Kitāb, 1344/1965), pp. 68-69. A Naqshbandī sourcein the late Timurid period (around 1500) tells about his emigration from Central
Asia to China. Mawlānā Shaykh, Maqāmāt-i Khwāja Aḥrār, The 15th Century
Central Asian Hagiography Maqāmāt-i Khwāja Aḥrār: Memoirs Concerning
Khwāja Aḥrār (1404-1490), ed. M. Kawamoto (Tokyo: Research Institute for
Languages and Cultures of Asia and Africa, 2004), pp. 74-75.
8)Overinscribed and converted into a Mongolian Buddhist monument, at present thestone stands in a Buddhist temple in Kharkhorin, Mongolia. N. Uno, H. Muraoka
and K. Matsuda, “Persian Inscription in Memory of the Establishment of a Khānqāh
at Qara-qorum,” Studies on the Inner Asian Languages, 14 (1999), pp. 1-64, Plate
I-IV [in Japanese] offers the photocopy of rubbed copy of this inscription as wellas its Persian text and Japanese translation, which were revised by K. Isogai andY. Yajima, “The Persian Inscription of 742 A.H. from Qara-qorum,” Studies on the
Inner Asian Languages, 22 (2007), pp. 119-156 [in Japanese].

232

The Spread of the Kubrawīya

such as Naqshbandīya, the Mawlawīya, the Khalwatīya, etc. Spiritualdescendants of Muḥammad Nūrbakhsh (d. 1464) emigrated to Anatolia
and introduced the Nūrbakhshīya, a Kubrawī branch named after him.9)
A Bukharan Shams al-dīn Muḥammad (d. 1429), who was affiliatedwith the Kubrawī lineage, also emigrated to Bursa and became known
as Amīr Sulṭān (Emir Sultan).10) The Kubrawī lineage is found also in
the Arab provinces under the Ottoman rule.11)
The Kubrawī lineage seems to have spread into Southeast Asia inaround the 16th century. Javanese sources suggest the Kubrawī lineage
was introduced into Indonesia through sea routes, although the story
and the genealogy are legendary and confused.12)
In this manner, the Kubrawīya became one of the most widespreadṭarīqas in the eastern Islamic world. However, the spread of the
Kubrawīya—rather, of ṭarīqas in general—into a region is not always
permanent. For example, as previously mentioned, the Kubrawī lineage
spread to China as early as the first half of the 14th century, during theYuan ( 元 ) period, but the silsila was not retained there. One of theChinese Sufi orders (Chin. 門宦 menhuan) that was introduced into China
in the early Qing ( 清 ) period bears the name of “Kubrawīya (Chin. 庫
布 忍 耶 Kuburenye)” and is considered to be related to the Kubrawīya;
9)

S. Bashir, Messianic Hopes and Mystical Visions: the Nūrbakhshīya between Medieval
and Modern Islam (Columbia: University of South Carolina Press, 2003), p. 167 ff.
10)
R. Öngören, Osmanlılar’da Tasavvuf: Anadolu’da Sûfîler, Devlet ve Ulemâ (XVI.
Yüzyıl) (İstanbul: İz Yayıncılık, 2000), pp. 219-223; Hüseyin Vassâf, Sefîne-i evliyâ,ed. M. Akkuş and A. Yılmaz, vol. 1 (İstanbul: Seha Neşriyat, 1990), pp. 281-296.
However, his affiliation with the Kubrawī lineage involves some confusion. See
Bashir, Messianic Hopes, p. 170.
11)
É. Geoffroy, Le soufisme en Égypte et en Syrie sous les derniers Mamelouks et les
premiers Ottomans: orientations spirituelles et enjeux culturels (Damas: Institut
français de Damas, 1995), pp. 236-239; M. Winter, Society and Religion in Early
Ottoman Egypt: Studies in the Writings of ‘Abd al-Wahhāb al-Sha‘rānī (New
Brunswick and London: Transaction Books, 1982), pp. 215-216.
12)
M. van Bruinessen, “Najmuddin al-Kubra, Jumadil Kubra and Jamaluddin alAkbar: Traces of Kubrawiyya Influence in Early Indonesian Islam,” Bijdragen tot
de Taal-, Land- en Volkenkunde, 150/2 (1994), pp. 305-329.

YAJIMA Yoichi

233

however, we are unable to confirm continuity between the Kubrawīya of
the Yuan period and that of the later.13)
Even in Central Asia, the homeland of the Kubrawīya, the silsila was
not always continuous. Although the silsila of Bābā Kamāl Jandī14) was
retained in Central Asia, that of Kamāl al-dīn Ḥusayn Khwārazmī (d.
1551) returned from out of Central Asia through Iraq, Iran, etc.15) The
Kubrawī lineage has spread from Central Asia and subsequently to Central
Asia. A similar case of recurrence of silsila is also found in the relationshipbetween the Naqshbandīya and its Indian branch, the Mujaddidīya.
Thus, the regional spread of the Kubrawī lineage was not limited to
one period or one direction. The process was complicated, and otherfactors, which will be discussed below, contributed to increasing thiscomplication.
Non-Kubrawism in the Kubrawī lineage
As described above, the Kubrawī lineage is widely spread within theIslamic world. It is, however, not without questions in regard of the
spread of the Kubrawī lineage as that of the Kubrawīya itself. Sufis’ selfconsciousness about their belonging is not clear in sources. Althoughsome of the Sufis in the Kubrawī lineage obviously regarded themselves
as successors of Najm al-dīn Kubrá, it is not under the title of“Kubrawīya.” The terms “Kubrawīya” and “Kubrawī” are not found in
13)

The Chinese Kubrawīya, which is said to have been introduced into China by aMuḥyī al-dīn and spread among Dongxiang ( 東 鄕 ) people, a Mongolian ethnic
group in China, is called one of the “four major menhuan ( 四大門宦 ).” See T. Ma,
Zhongguo Yisilan jiaopai yu menhuan zhidu shilüe (= History of the System ofChinese Islamic Sects and Sufi Orders), revised edition, (Yinchuan: Ningxia
Renmin Chubanshe, 2000), pp. 333-336 [in Chinese].
14)
For Bābā Kamāl Jandī and his spiritual lineage, see D. DeWeese, “Bābā Kamāl
Jandī and the Kubravī Tradition among the Turks of Central Asia,” Der Islam, 71/1
(1994), pp. 58-94.
15)
D. DeWeese, “The Eclipse of the Kubravīyah in Central Asia,” Iranian Studies,
21/1-2 (1988), p. 69 ff.

234

The Spread of the Kubrawīya

the sources of the 13th and 14th centuries, and appear rarely even in thelater sources.16) Classification of ṭarīqas under the denomination of -īyatype is a later innovation. In addition, it is not unusual for a Sufi to be
the disciple of several masters and to be affiliated with several ṭarīqas.
Thus, the affiliation with a ṭarīqa cannot be the decisive criterion for
confirming that someone belongs to it.
The transmission of the Kubrawī lineage has not been always
accompanied by the succession of Kubrawism (i.e. Kubrawī teachings andpractices). The succession of both of the Kubrawī lineage and Kubrawism
can be a decisive definition of the spread of the Kubrawīya; however,the definition of Kubrawism itself is also problematic because it might
be circular to define the Kubrawīya by Kubrawism, which is abstracted
from Sufis who belong to the Kubrawīya. However, the thought andpractice that are found in Najm al-dīn Kubrá himself and most of the Sufis
affiliated to the Kubrawī lineage can be a safe definition of Kubrawism.
The representative teaching of such Sufis is the manner of seclusion,
called “seclusion of Junayd (khalwat-i Junayd),”17) which is practiced
16)

Shadd al-’izār mentions a disciple of Sayf al-dīn Bākharzī named Nāṣir al-dīn ‘Umar
b. Muḥammad b. ‘Umar b. Aḥmad al-Kubrá who was “following Najm al-dīn
Kubrá’s ṭarīqa.” Junayd Shīrāzī, Shadd al-’izār, pp. 121-122; ‘Īsá b. Junayd Shīrāzī,
Hazār mazār, pp. 161-162. Bābā Kamāl Jandī’s disciple’s disciple Bahā’ al-dīn
bears the name of “Kubrawī” in Kamāl al-dīn Ḥusayn Khwārazmī, Jawāhir al-asrār
wa zawāhir al-anwār, ed. M. J. Sharī‘at, vol. 1 (Iṣfahān: Mu’assasa-’i Intishārātī-i
Mash‘āl-i Iṣfahān, 1360/1981-2), p. 129, and “Kubrá” in ‘Abd al-Raḥmān Jāmī,Nafaḥāt al-uns min ḥaḍarāt al-quds, ed. M. ‘Ābidī (Tihrān: Intishārāt-i Iṭṭilā‘āt,
1370/1991-2), p. 435. DeWeese, “Bābā Kamāl Jandī,” p. 89 supposes that the nisba
was attached to preclude confusion with Bahā’ al-dīn Naqshband. Bahā’ al-dīn’s sonand disciple’s disciple Abū al-Futūḥ, who is also mentioned in Jawāhir al-asrār andNafaḥāt al-uns without the name of Kubrawī/Kubrá, may be identified with Abū alFutūḥ al-Kubrawī al-Khwārazmī mentioned in Jalāl al-dīn Yūsuf-i Ahl, Farā’id-ighiyāthī, MS Berlin, Staatsbibliothek, orient Fol. 110, f. 134a-134b.
Kubrawī Sufis seem to have begun to identify themselves as “Kubrawī” from the16th century on. Sharīf al-dīn Ḥusayn, Jāddat al-‘āshiqīn, MS IVANRUz No. 499, f.
5b: “īn silsila-’i ḥasanīya-’i Hamadānīya wa Kubrawīya.”17)
It is named after al-Junayd al-Baghdādī (d. 910), but the attribution is dubious.

YAJIMA Yoichi

235

with the following “eight rules”: (1) ritual purity (wuḍū’), (2) seclusion(khalwa),18) (3) fasting (ṣawm), (4) silence (sukūt), (5) recollecting God(dhikr), (6) rejecting thoughts (nafy al-khawāṭir), (7) binding own heart tothe master (rabṭ al-qalb bi-al-shaykh), and (8) renunciation of opposing
the God and the master (tark al-i‘tirāḍ ‘alá Allāh wa-‘alá al-shaykh). The
rules are frequently mentioned in literary works by Najm al-dīn Kubrá
and his spiritual descendants.19) The color symbolism of mystical vision18)

It may be at first glance strange that seclusion is included in the rules of seclusion,
but in the Kubrawīya the “seclusion of Junayd” was defined as a total practiceincluding seclusion.
19)
Najm al-dīn Kubrá, Fawā’iḥ al-jamāl wa-fawātiḥ al-jalāl, F. Meier, Die Fawā’iḥal-ǧamāl wa-fawātiḥ al-ǧalāl des Naǧm ad-dīn al-Kubrā (Wiesbaden: Franz Steiner
Verlag, 1957), pp. 2-3; Majd al-dīn Baghdādī, Tuḥfat al-barara fī al-’as’ila al‘ashara, MS İstanbul, Süleymaniye Kütüphanesi, Ayasofya 1695, f. 30b ff.; Najmal-dīn Rāzī Dāya, Mirṣād al-‘ibād, ed. M. A. Riyāḥī (Tihrān: Shirkat-i Intishārāt-i‘Ilmī wa Farhangī, 1352/1973-4), p. 282 ff.; Abū al-Mafākhir Yaḥyá Bākharzī,Fuṣūṣ al-ādāb, vol. 2, ed. Ī. Afshār (Tihrān: Dānishgāh-i Tihrān, 1345/1966), p. 314
ff.; Nūr al-dīn Isfarā’inī, Kāshif al-asrār, H. Landolt, Le révélateur des mystères(Paris: Verdier, 1986), p. 129 ff.; ‘Alā’ al-dawla Simnānī, Muṣannafāt-i Fārsī, ed.
N. Māyil-i Hirawī (Tihrān: Shirkat-i Intishārāt-i ‘Ilmī wa Farhangī, 1369/1990),
p. 82 ff.; ‘Alā’ al-dawla Simnānī, al-‘Urwa li-ahl al-khalwa wa al-jalwa, ed. N.
Māyil-i Hirawī (Tihrān: Intishārāt-i Mawlá, 1362/1983-4), pp. 358-359; Jibrā’īl
Khurramābādī, Tuḥfat al-faqīr, Dar shabistān-i ‘irfān: majmū‘a-’i rasā’il-i Fārsī
az pīrān-i Īrān, ed. N. Māyil-i Hirawī (Tihrān: Nashr-i Guftār, 1369/1990-1), p. 128
ff.; O. F. Akimuškin, “Das Traktat des Quṭbaddīn Aḥmad b. ‘Imādī Yazdī über die
Regeln des mystischen Weges der Hamadānīya-Ḏahabīya,” ed. A. von Kügelgen,
A. Muminov and M. Kemper, Muslim Culture in Russia and Central Asia, vol.
3: Arabic, Persian and Turkic Manuscripts (15th-19th centuries) (Berlin: Klaus
Schwarz Verlag, 2000), pp. 43-61.
Najm al-dīn Kubrá himself later added two more rules but the enlarged “tenrules” seems not to have been succeeded by his successors. See M. Molé, “Traités
mineurs de Naǧm al-Dīn Kubrà,” Annales islamologiques, 4 (1963), pp. 25-37,
42-59; Najm al-dīn Kubrá, Risāla ilá al-hā’im al-khā’if min lawmat al-lā’im, ed.
T. Subḥānī (Tihrān: Sāzmān-i Intishārāt-i Kayhān, 1364/1985). Rāzī mentions theadded two rules without including them in the rules of “seclusion of Junayd.” Rāzī,Mirṣād al-‘ibād, pp. 286-287.

236

The Spread of the Kubrawīya(wāqi‘a)20) experienced during the practice, which was described by Kubrá,
Rāzī and Simnānī, can be also regarded as characteristic of Kubrawism.21)
Given these criterion, Sufis who are usually considered to belong to
the Kubrawīya can no longer be ragarded as such. For example, Sa‘d aldīn Ḥammūya (d. 1252) was undeniably a direct disciple of Najm al-dīn
Kubrá.22) However, he was, at the same time, a member of an influential
Sufi family, which was of Khurāsānian origin and flourished also in
Syria.23) This means that he had a Sufi nature regardless of his affiliation
to the Kubrawīya. A more important fact is that his thoughts, as laid out
in his written works, were not grounded in Kubrawism but rather in thescience of letters (‘ilm-i ḥurūf).24) The esoteric meaning of Arabic letters is
20)

Visions experienced during the seclusion, which were not always accompanied bycolors, played a crucial role in the Kubrawī practice. The masters instructed theirdisciples through the interpretation of the visions, some of which were recorded in
the Kubawī literary works such as Amīr Iqbāl Sijistānī’s Chihil majlis, the collecteddiscourses of ‘Alā’ al-dawla Simnānī. Sometimes the instruction was done throughcorrespondence. For example, see Meier, Die Fawā’iḥ al-ǧamāl, pp. 291-292; F.
Meier, “Ein Briefwechsel zwischen Šaraf ud-dîn-i Balḫī und Maǧd ud-dîn-i Baġdâdî,”Mélanges offerts à Henry Corbin, ed. S. H. Nasr (Tehran: Institute of Islamic Studies
McGill University, Tehran Branch, 1977), pp. 321-366; Nūr al-dīn Isfarā’inī, “Pāsukh
ba chand pursish,” Landolt, Le révélateur des mystères, pp. 71-79.
21)
For the color symbolism in the Kubrawīya, see H. Corbin, L’homme de lumière dansle soufisme iranien (Paris: Éditions Présence, 1971), p. 72 ff.; J. J. Elias, The Throne
Carrier of God: The Life and Thought of ‘Alā’ ad-dawla as-Simnānī (Albany: State
University of New York Press, 1995), p. 135 ff.; Bashir, Messianic Hopes, p. 119 ff.
22)
For the relationship between Sa‘d al-dīn Ḥammūya and the Kubrawīya, see also J.
J. Elias, “The Sufi Lords of Bahrabad: Sa‘d al-Din and Sadr al-Din Hamuwayi,”
Iranian Studies, 27/1-4 (1994), pp. 53-75.
23)Sa‘d al-dīn’s granduncle Abū al-Fatḥ ‘Umar (d. 1181) emigrated to Dimashq andwas appointed there to shaykh al-shuyūkh by Nūr al-dīn Zangī (r. 1146-1174), andhis descendants occupied the post almost exclusively in the 13th century. L. Pouzet,
Damas au VIIe/XIIIe s.: vie et structures religieuses dans une métropole islamique,2ème ed. (Beyrouth: Dar el-Machreq, 1991), pp. 213-215. For the genealogy of thefamily, see R. Sellheim, Materialien zur arabischen Literaturgeschichte, I (Wiesbaden: Franz Steiner, 1976), pp. 88-89.
24)
For example, Sa‘d al-dīn Ḥammūya, al-Miṣbāḥ fī al-taṣawwuf, ed. N. Māyil-i
Hirawī (Tihrān: Intishārāt-i Mawlá, 1362/1983-4) is dedicated to the theme.

YAJIMA Yoichi

237

mentioned only briefly by Kubrá25) and is completely rejected by Nūr aldīn Isfarā’inī.26) Sa‘d al-dīn Ḥammūya’s thought is far from Kubrawism,
and thus we can not help hesitating to regard him as belonging to the
Kubrawīya.27) At the same time, however, his undoubted discipleship to
Kubrá and the recognition by later Sufis, such as ‘Abd al-Raḥmān Jāmī(d. 1492) who places him among Kubrá’s disciples in his hagiographicalwork Nafaḥāt al-uns,28) also make us hesitate to exclude him completelyfrom the Kubrawīya. In conclusion, he should be regarded as on theborderline between the Kubrawīya and others. Ṭarīqas, during those days,
had enough flexibility to allow such ambivalence or vagueness.
Nonetheless, the ambivalence must not be allowed for the next
generation of Sa‘d al-dīn Ḥammūya. His disciple ‘Azīz Nasafī (d. ca.
1300) was deeply influenced by the thought of Ibn ‘Arabī (d. 1240),29)
25)

Kubrá, Fawā’iḥ al-jamāl, p. 52.
H. Landolt, Correspondance spirituelle échangée entre Nuroddin Esfarayeni et son
disciple ’Alaoddawleh Semnani (Tehran: Institut franco-iranien; Paris: Adrien-Maisonneuve, 1972), p. 32: “The science of letters is not a science concerning the faith.
Rather, it is to be called meaningless sea, whose pearls would not have any value.”
27)
Some Kubrawī masters described Sa‘d al-dīn Ḥammūya as a contemptible person. See
M. T. Dānish-pazhūh, “Khirqa-’i hazār mīkhī,” Collected Papers on Islamic Philosophy
and Mysticism, ed. M. Muḥaqqiq and H. Landolt (Tihrān: McGill University, Instituteof Islamic Studies, Tehran Branch, 1971), p. 170; Amīr Iqbāl Sijistānī, Chihil majlis, ed.
N. Māyil-i Hirawī (Tihrān: Intishārāt-i Adīb, 1366/1987-8), p. 256.
28)
Jāmī, Nafaḥāt al-uns, p. 422 ff.
29)
Nasafī’s master Sa‘d al-dīn Ḥammūya also could be influenced by Ibn ‘Arabī’s thought.
Some sources count Ibn ‘Arabī and his disciple Ṣadr al-dīn Qūnawī (d. 1274) amongḤammūya’s masters. See M. T. Dānish-pazhūh, “Intiqād-i kitāb: Kashf al-ḥaqā’iq tālīf-i
shaykh ‘Abd al-‘Azīz b. Muḥammad Nasafī,” Farhang-i Īrān-zamīn, 13 (1344/1965),
p. 301. Ibn ‘Arabī was deeply engaged in‘ilm al-ḥurūf enough to dedicate the firstchapters of al-Futūḥāt al-makkīya, his magnum opus, to it, and has been regarded as
representative of the field in the history of Islamic thought. His insistence on superiorityof walāya (sainthood) over nubūwa (prophethood) is also shared by Ḥammūya. See
M. Takeshita, Ibn ‘Arabī’s Theory of the Perfect Man and Its Place in the History ofIslamic Thought (Tokyo: Institute for the Study of Languages and Cultures of Asia andAfrica, 1987), p. 118 ff.; Sa‘d al-dīn Ḥammūya, al-Miṣbāḥ fī al-taṣawwuf, pp. 137-138;
Isfarā’inī, Kāshif al-asrār, pp. 54-55; Sijistānī, Chihil majlis, p. 172.
26)

238

The Spread of the Kubrawīya

and none of Kubrawism is found in his thought.30) Sa‘d al-dīn’s son Ṣadral-dīn Ibrāhīm Ḥammūya (d. 1322-3) was much more a traditionalist
than a Sufi. Both of them have been regarded as Kubrawī Sufis only on
the grounds of their connection with Sa‘d al-dīn Ḥammūya. Ṣadr aldīn Ibrāhīm is famous for his role in Ilkhanid Ghazan (r. 1295-1304)’s
conversion to Islam. Recollecting the relationship between Jochid Bärkä(r. 1257-1266) and Sayf al-dīn Bākharzī, it is said that the Mongols’
conversion to Islam in the 13th century was led by the Kubrawīya.31)
These are, however, misunderstandings caused by disregard for thecomplexity of ṭarīqas.
Kubrawism in the non-Kubrawī lineage
Kubrawism was not always succeeded by Sufis who were affiliated to
the Kubrawī lineage. Literary works by remarkably prolific Kubrawī
masters were widely read and commentated by Sufis, regardless their
origin. Kubrá’s al-’Uṣūl al-‘ashara, the most popular treatise that heauthored,32) was translated or commentated by not only a Kubrawī‘Alī Hamadānī but also a Naqshbandī ‘Abd al-Ghafūr Lārī (d. 1506)
30)

L. Ridgeon, ‘Azīz Nasafī (Richmond: Curzon Press, 1998), p. 122 points out the
influence of Kubrawism on Nasafī’s thought besed on the similarity between “tenrules” of Kubrá and “ten actions of the People of the Path (‘amal-i ahl-i ṭarīqat)”
mentioned by ‘Azīz Nasafī, Maqṣad-i aqṣá, Ashi‘‘at al-lama‘āt-i Jāmi, Sawāniḥ-i
Ghazzālī, ed. Ḥ. Rabbānī (Tihrān: Kitābkhāna-’i ‘Ilmīya-’i Ḥāmidī, 1973), p. 215.
That is, however, not sufficiently convincing.
31)
Contrary to the case of Ṣadr al-dīn Ibrāhīm and Ghazan, while Bākharzī undeniably
belonged to the Kubrawīya, his role at Bärkä’s conversion to Islam is uncertain. See
Y. Yajima, “Two “Kubrawīs” and the Mongols,” Bulletin of the Society for Westernand Southern Asiatic Studies, 53 (2000), pp. 61-75 [in Japanese].
32)
The “ten principles” discussed in the treatise are different from the abovementioned “ten rules” enlarged from the “eight rules” of “seclusion of Junayd”. See
Molé, “Traités mineurs,” pp. 16-21; Najm al-dîn Kubrâ, La pratique du soufisme:
quatorze petits traités, tr. P. Ballanfat ([Paris]: Éditions de l’éclat, 2002), pp. 139146. For the “ten principles” in Muḥammad Nūrbakhsh, see Bashir, Messianic
Hopes, pp. 137-139.

YAJIMA Yoichi

239

and a Khalwatī Ismā‘īl Ḥaqqı Bursawī (d. 1724).33) The Sufi doctrines
elaborated by Kubrawī authors were succeeded by Sufis who belonged
to—or at least regarded themselves as belonging to—ṭarīqas otherthan the Kubrawīya. The color symbolism of mystical visions was also
succeeded by the Naqshbandīya,34) and the doctrine about subtle center(laṭīfa)35) by the Suhrawardīya.36) Even the “seclusion of Junayd” isfound in ṭarīqas, such as the Qādirīya and the Tījānīya.37)
In this way, non-Kubrawism is sometimes found in the Kubrawīlineage, and Kubrawism in non-Kubrawī lineage. The borderline of
the Kubrawīya, or ṭarīqas in general, is of ambiguous nature.
Conclusion
The spread of the Kubrawī lineage, that is, the increase of Sufis
whose silsilas are connected to Najm al-dīn Kubrá, was not always
accompanied by the spread of Kubrawism. At the same time,
Kubrawism could spread without the Kubrawī lineage. In addition,
33)

F. Meier, “Stambuler Handschriften dreier persischer Mystiker: ‘Ain al-quḍāt alHamaḏānī, Naǧm ad-dīn al-Kubrā, Naǧm ad-dīn ad-Dāja,” Der Islam, 24 (1937),
pp. 15-19; M. Molé, “La version persane du Traité de dix principes de Najm al-Din
Kobrà par ‘Ali b. Shihâb al-din Hamadani,” Farhang-i Īrān-zamīn, 6 (1337/1958),
pp. 38-66; Najm al-dīn Kubrá, tr. and com. ‘Abd al-Ghafūr Lārī, al-Uṣūl al-‘ashara,ed. N. Māyil-i Hirawī (Tihrān: Intishārāt-i Mawlá, 1363/1984); M. Kara, Tasavvufî
hayat (İstanbul: Dergâh Yayınları, 1980), pp. 31-70.
34)
A. F. Buehler, Sufi Heirs of the Prophet: the Indian Naqshbandiyya and the Rise of
the Mediating Sufi Shaykh (Columbia: University of South Carolina Press, 1998), p.
103 ff.
35)
The doctrine of subtle centers was elaborated especially by Simnānī. See Corbin,
L’homme de lumière, p. 132 ff.; Elias, The Throne Carrier of God, pp. 157-160.
36)
Geoffroy, Le soufisme en Égypte et en Syrie, p. 237.
37)
T. Zarcone, “La Qâdiriyya en Asie centrale et au Turkestan oriental,” Journal of theHistory of Sufism, 1-2 (2000), pp. 315-317; B. Radtke, “The Eight Rules of Junayd:
A General Overview of the Genesis and Development of Islamic Dervish Orders,”
Reason and Inspiration in Islam, ed. T. Lawson (London and New York: I. B. Taurisin association with the Institute of Ismaili Studies, 2005), pp. 490-502.

240

The Spread of the Kubrawīya

judging from literary sources, they rarely identified themselves
as “Kubrawī” Sufis, especially in the first two or three centuries.
Membership of or belonging to a ṭarīqa is sometimes ambiguous,
objectively as well as subjectively.
It is well known that Sufis have played crucial political, social,economical, and cultural roles in Central Asian history, and theiractivities are often regarded as those of the ṭarīqas to which they
belong. Of course, such categorization is sufficiently valid in manycases; however, considering the complexity of the form of ṭarīqas, weshould be cautious when situating ṭarīqas in Central Asian history.

KAWAHARA Yayoi

241

ON PRIVATE ARCHIVES
RELATED TO THE DEVELOPMENT
OF THE NAQSHBANDĪYA-MUJADDIDĪYA
IN THE FERGHANA VALLEY

KAWAHARA Yayoi

Introduction
The purpose of this article is to introduce some important sources on
the process of the development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya
in the Ferghana Valley during the 19th and early 20th centuries. The
Mujaddidīya, the new school of the Naqshbandīya, was born in 17th
century India. The founder, Khwāja Aḥmad Sirhindī (1564-1624), wascalled “mujaddid-i alif al-thānī” (renewer of the second millennium),from which this new school derived its name, “Mujaddidīya.”The development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya in the Amirateof Bukhara has been well studied in recent years. The doctrine of the
Mujaddidīya was introduced to Central Asia comparatively soon after
its establishment between the end of the 17th century and the mid18th century. At the beginning of its propagation in the Amirate of
Bukhara, there seemed to be two main groups; that of Khwāja ḤabībAllāh (d. 1699/1700), who studied under Muḥammad Ma‘ṣūm (d.

242

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

1668), one of the sons of and the most influential successor of KhwājaAḥmad Sirhindī, and that of Mūsá khān Dahbīdī (d. 1776) (hereafter:
the Dahbīdī branch), who studied under Miyān ‘Ābid (d. 1747), granddisciple of Muḥammad Sa‘īd, another son and successor of KhwājaAḥmad Sirhindī. The rulers of Bukhara became their disciples and the
Mujaddidīya rapidly propagated there. Shāh Murād (r. 1785-1800) firstbecame a disciple of Shaykh Ṣafar (d. 1785), one of the successors ofKhwāja Ḥabīb Allāh, and then of Miyān Fażl Aḥmad (d. ca. 1816),
one of the fourth-in-line successors of Muḥammad Ma‘ṣūm and from
Peshawar. However, when Amīr Ḥaydar (r. 1800-1826) after receiving
a diploma from Miyān Fażl Aḥmad became the disciple of Muḥammad
Amīn Dahbīdī (d. 1811), the Dahbīdī branch seems to have gained
supremacy over the other.1)
Indeed, some sufi shaykhs belonging to the silsila of the Dahbīdī
branch through the shaykhs from the Ferghana Valley played
active roles in the tariqa activities in the 19-20th centuries Eastern

1)

As for the development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya in the Amirateof Bukhara, see Baxtiyor Babadžanov, “On the History of the NaqšbandīyaMuğaddidīya in Central Māwarā’annahr in the Late 18th and Early 19th Centuries,”
Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th
Centuries, ed. Michael Kemper, Anke von Kügelgen and Dmitriy Yermakov (Berlin:
Klaus Schwarz Verlag, 1996), pp. 385-413; Anke von Kügelgen, “Die Entfaltung
der Naqšbandîya Muğaddidîya im mittleren Transoxanien vom 18. bis zum
Beginn des 19. Jahrhunderts: Ein Stück Detektivarbeit,” Muslim Culture in Russia
and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries, vol. 2 Inter-Regionaland Inter-Ethnic Relations, ed. Anke von Kügelgen, Michael Kemper and Allen J.
Frank (Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1998), pp. 101-151. A. von Kügelgen pointed
out the possibility that there existed some enmity between the Dahbīdī branch andKhwāja Ḥabīb Allāh’s one. One possible reason is that Miyān Fażl Aḥmad wasforced to return to Peshawar, his birthplace, after Amīr Ḥaydar became a discipleof his second master Muḥammad Amīn Dahbīdī and another reason is that there
is no description of the Khwāja Ḥabīb Allāh’s group in the hagiographical sources
written by the Dahbīdī branch. Von Kügelgen, “Die Entfaltung der Naqšbandîya
Muğaddidîya,” pp. 116-117, 130.

KAWAHARA Yayoi

243

Turkistan.2) Furthermore, the hagiographical sources of the Dahbīdī
shaykhs include some information about their relationships withthe rulers of Khoqand. For example, Khalīfa Khudāyār, one of thesuccessors of Mūsá khān Dahbīdī kept company with Īrdāna-bī (r. ca.
1758-1768/69); and Khalīfa Muḥammad Amīn, another successor of
Mūsá khān Dahbīdī, lived in exile under the protection of ‘Ālim khān (r.
1798/99-1809) in Khoqand.3) In addition, a Khoqand historical source
also describes the relationship of the rulers with the Dahbīdī shaykhs.
Nārbūta-bī (r. 1768/69-1798/99) sought refuge in Dahbīd under theprotection of Mūsá khān for two years before his enthronement.4)
Therefore, we can infer that the Dahbīdī shaykhs wielded influence
over the Ferghana Valley at the early period of the Khanate of
Khoqand.
However, only very fragmentary information about the Mujaddidī
shaykhs in general and needless to say about the shaykhs of the
Dahbīdī branch in the Ferghana Valley has come down to us.
Historical sources of Khoqand provide considerable information onsome shaykhs who played active political roles at the court of the
Khanate, but their silsilas have not been studied at all. For example,
Miyān Fażl Aḥad (d. 1869) and his cousin Miyān Fażl Khalīl (d.
2)

Thierry Zarcone, “Sufi Private Family Archives: Regarding Some Unknown Sourceson the Intellectual History of Sufi Lineages in 20th Century Xinjiang,” Studies on
Xinjiang Historical Sources in 17-20th Centuries, ed. James A. Millward, Shinmen
Yasushi and Sugawara Jun (Tokyo: The Toyo Bunko, 2010; Toyo Bunko Research
Library 12), pp. 146-148. The Naqshbandī shaykhs in the present day Central Asia
also belong to the Dahbīdī branch, but their silsila is not through the shaykhs fromthe Ferghana Valley at the period of the Khanate of Khoqand. See Bakhtiyar Babajanov, “Le Renouveau des Communautés Soufies en Ouzbékistan,” Cahier d’Asie
Centrale, 5-6, Boukhara-la-Noble (Tachkent-Aix-en-Provence: Édisud: 1998), pp.
294-301, 305-306.
3)
Babadžanov, “On the History of the Naqšbandīya Muğaddidīya,” pp. 393, 397.
4)Muḥammad Ḥakīm khān, Muntakhab al-tawārīkh, vol. II, ed. Kawahara Yayoi and
Haneda Koichi (Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia andAfrica, Tokyo University of Foreign Studies, 2006; Studia Culturae Islamicae No.
81), p. 16.

244

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

1868/69), from Peshawar and the descendants of Khwāja Aḥmad
Sirhindī played important political roles in the government during thelater period of the Khanate of Khoqand.5) Although, judging from their
origins, they were likely the Mujaddidī shaykhs, their silsilas have notbeen clarified.
In this article, I would like to introduce documents which shed lighton the development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya in the Ferghana
Valley. In our recent expeditions to the Ferghana Valley, we discovered
eight documents, ijāzat-nāmas (or irshād-nāmas) and silsila-nāmas of
the Naqshbandīya-Mujaddidīya, written in the 19-20th centuries andprivately preserved until today.6) An ijāzat-nāma is a diploma given
5)

Miyān Fażl Aḥad, having migrated to Khoqand from Bukhara in the Muḥammad ‘Alī
khān (r. 1823-1842) reign, continued to have influence as the most powerful shaykhof the Naqshbandīya in the Khanate of Khoqand, up to the period of the third reignof Khudāyār khān (r. 1845-58, 1862-63, 1865-75), contributing as a mediator
between the rulers and the opposition. Taarikh Shakhrokhi, Istoriia vladetelei
Fergany, sochinenie Molly Niiazi (sic.) Mukhammed ben Ashur Mukhammed,
khokandtsa, ed. N. N. Pantusov (Kazan’, 1885), pp. 113, 132, 167-169. His cousin
Miyān Fażl Khalīl also had great political influence over the rulers of Khoqand. He
visited the Russian Empire as the ambassador of Muḥammad ‘Alī khān in 1841 andmet with the Emperor Nikolay I. Īshān Khwāja Qārī Tāshkandī, Khulāṣat al-aḥvāl,MS IV AN RUz 2084, ff. 121a-122a; N. A. Khalfin, Rossiia i khanstva Srednei Azii
(pervaia polovina XIX veka) (Moscow: Izd-vo nauka Glavnaia redaktsiia vostochnoi
literatury, 1974). p. 334. After their death in 1868/69, the first son of Miyān FażlAḥad, Īshān Jān, succeeded his father. Taarikh Shakhrokhi, p. 299. Miyāns (orṣāḥibzādas) have been reported as the most superior sayyid group in the Khanateof Khoqand. Ch. Ch. Valikhanov, “[Kashgarskii dnevnik II],” Sobranie sochinenii
v piati tomakh, vol. 3 (Alma-Ata: Glav. red. Kazakhskoi Sov. Entsiklopedii, 1985),
p. 50; Ch. Ch. Valikhanov, “O sostoianii Altishara ili shesti gorodov kitaiskoi
provintsii Nan-lu (Maloi Bukharii) v 1858-1859 godakh,”Sobranie sochinenii v
piati tomakh, vol. 3 (Alma-Ata: Glav. red. Kazakhskoi Sov. Entsiklopedii, 1985), p.
82.
6)These eight documents were discovered during our field research in 2003-2010.
Documents 1-6 have already been introduced in Japanese by the author with theirfacsimile in 2010. Kawahara Yayoi, “The Development of the NaqshbandīyaMujaddidīya in the Ferghana Valley at the Period of the Khanate of Khoqand,”KAWAHARA Yayoi

245

by the master to his disciples who have completed their training andeducation on Sufism. While a silsila-nāma is not a diploma itself, it
does indicate the silsila of shaykhs of a specific Sufi branch. Although
it is difficult to establish how many such ijāzat-nāmas and silsilanāmas were issued or written at that time in whole and what part theseeight occupy in the overall volume of such documents, they provide us
the chance to observe the situation of tariqa activities in the Ferghana
Valley, since these documents were found from all over this area,
i.e. in all of the four main cities of the Khanate of Khoqand and theirsuburbs; Khoqand, Marghilan, Andijan, and Namangan. Although
the existence of ijāzat-nāmas or silsila-nāmas does not directly
indicate the development of its sufi branch, from these documents,
we can observe the master-disciple lineage and how they were related
to each other, which reveals certain aspects of the development of
the Naqshbandīya-Mujaddidīya at that time. This article focuses on
its process and the master-disciple relationships rather than on thedoctrine of the Naqshbandīya-Mujaddidīya itself.
Ijāzat-nāmas and silsila-nāmafound in the Ferghana Valley
All of these eight documents describe the silsilas from the ProphetMuḥammad to the addressees. However, since all silsilas come down
to the addressees through Khwāja Aḥmad Sirhindī and then through
Mūsá khān Dahbīdī, in this article only the lineage beginning from
Inner Asian Studies, No. 25 (2010), pp. 31-54 (in Japanese). In addition to theseeight documents, we discovered one more ijāzat-nāma given to a certain Īshān
Sayyid Mīr Kamāl al-dīn, the silsila of which comes down from Khwāja Aḥmad
Kāsānī Makhdūm-i A‘ẓam through Āfāq Khwāja. It attracts our interest because
the silsila indicates that the fifth-in-line successor of Makhdūm-i A‘ẓam, ‘Abd alKhāliq Hindūstānī, also studied under Miyān ‘Ābid, an Indian Mujaddidī shaykh, in
addition to his first master Āfāq Khwāja, but we will take this matter up at the next
opportunity.

246

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

Mūsá khān Dahbīdī is indicated.7)
Document 1. Ijāzat-nāma given to Bābā Khwāja
Present-day owner: M. Nabikhanov (Ferghana province, Beshariq
district, Qaraqoyli village)
Size: 47.9 x 30 cm
Date: Sha‘bān 1309 (March 1st - March 29th 1892)
Addressor (seal): Muḥammad Mūsá Khwāja ibn ‘Abd al-Ṣāliḥ Khwāja(the seal is applied twice)
Addressee: Bābā Khwāja
Silsila: Mūsá khān Khwāja, Khalīfa Muḥammad Ṣiddīq, KhalīfaMuḥammad Ḥusayn, Īshān Mūsá Khwāja, Īshān Bābā Khwāja.
Oral information: The owner of this document, Nabikhanov, corresponds
to the fifth descendant of Bābā Khwāja. According to him, Mūsá Khwāja is
7)However, only document 5 indicates the silsila of Khwāja Aḥmad Sirhindī as thatof Qādirīya. Although it is well known that Khwāja Aḥmad Sirhindī had inheritedsome silsilas, including both of the Qādirīya and the Naqshbandīya (see Johan G. J.
Ter Haar, “The Naqshbandī Tradition in the Eyes of Aḥmad Sirhindī,” Naqshbandis:
Cheminements et Situation Actuelle d'un Ordre Mystique Musulman: Actes de la
Table Ronde de Sèvres, 2-4 mai 1985, ed. Marc Garborieau, Alexandre Popovic
and Thierry Zarcone (Istanbul-Paris: Éditions ISIS, 1990), p. 77), the question why
document 5 does not show the most famous silsila of Khwāja Aḥmad Sirhindī,
Naqshbandīya, but shows that of Qādirīya, needs further analysis. Cf. Kawahara
Yayoi, “The Development of the Naqshbandiyya-Mujaddidiyya in the Ferghana
Valley during the 19th and Early 20th Centuries,” Journal of the History of Sufism, 6,2012 (forthcoming).
All of the others correspond with each other, except for few omissions, reversals,
and insertions of some shaykhs. About the silsila from the Prophet Muḥammad
to Khwāja Aḥmad Sirhindī, see Arthur F. Buehler, Sufi Heirs of the Prophet, The
Indian Naqshbandiyya and the Rise of the Mediating Sufi Shaykh (University ofSouth Carolina Press, 1998), pp. 86-87. As for the silsila after Khwāja Aḥmad
Sirhindī, only documents 2 and 6 indicate that Miyān ‘Abd al-Aḥad Makhdūm got a
diploma not only from Khwāja Muḥammad Sa‘īd, but also from Miyān Muḥammad
Ma‘ṣūm, although others do not mention the latter. About the general silsila from
Khwāja Aḥmad Sirhindī to Mūsá khān Dahbīdī, see von Kügelgen, “Die Entfaltung
der Naqšbandîya Muğaddidîya,” p. 114.

KAWAHARA Yayoi

247

the father of Bābā Khwāja and his tomb is located in his village Qaraqoyli.
The tomb of the father of Mūsá Khwāja, ‘Abd al-Ṣāliḥ Khwāja, whosename is seen on the seal, is located in the neighboring village of Patar(Tajikistan, Soghd province, Kanibadam district).
Remark: The material and the oral information show that this document
is issued from father to his son and the addressor, Mūsá Khwāja, lived
and participated in the tariqa activities in Qaraqoyli or Patar villages(between the cities of Khujand and Khoqand).
Document 2. Ijāzat-nāma given to Tāsh Fūlād
Present-day owner: Y. Muhammadov (Ferghana province, Beshariq
district, Qaraqoyli village)
Size: 36 x 24.9 cm
Date: 130x? (the fourth digit is missing. 1300-1309: November 12th1882 - July 25th 1892)
Addressor (seal): Khalīfa Khāl Muḥammad ibn ‘Abd Allāh ṢūfīAddressee: Tāsh Fūlād
Silsila: Sayyid Mūsá khān Dahbīda (sic.), Khalīfa Muḥammad Ṣiddīq,
Khalīfa Muḥammad Amīn, Khalīfa Ḥusayn, Khalīfa ‘Abd al-‘Azīz
Namangānī, Khalīfa Khāl Muḥammad (also known as Bandī Īshān),
Tāsh Fūlād.
Oral information: The present-day owners of documents 1 and 2 are
cousins from their paternal lines, i.e. Muhammadov is also a descendantof Bābā Khwāja, the addressee of document 1. But Muhammadov does
not know about his relationship to the people indicated in the document 2.
Document 3. Ijāzat-nāma given to Īshāncha Īshān Khwāja
Present-day owner: S. Mastanov (Ferghana province, Uch Koprik
district, Katta Kenagas village)8)
Size: 55 x 32 cm
8)This document is one of the exhibits at the Katta Kenagas branch of the Regional
Museum of Ferghana.

248

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

Date: 1267 (November 6th 1850 - October 26th 1851)
Addressor (seal): Ba Dāvud Khwāja az Quṭb Niẓāmī Khudāband ibnFayż Panāhī? (bottom left)Īshān Khwāja Ṣadr-i mudarris bin Muḥammad Sulaymān Khwāja
Shaykh al-islām marḥūm (bottom right)
Addressee: Īshāncha Īshān Khwāja
Silsila: Khwāja Mūsá khān, Khalīfa Muḥammad Ṣiddīq, ShaykhMuḥammad Ḥusayn, the addressor (see below), Īshāncha Īshān
Khwāja bin Nabīra Khwāja.
Oral information and Remark: See those of document 4.
Document 4. Ijāzat-nāma given to Muḥammad Niẓām al-dīn Khwāja
Present-day owner: S. Mastanov (Same as document 3)9)Size: 54.2 x 32 cm
Date: 1272? (September 13th 1855 - August 31st 1856)10)
Addressor (seal): Muḥammad Sulaymān Khwāja Shaykh al-islām(bottom left)Īshān Khwāja Ṣadr-i mudarris bin Muḥammad Sulaymān Khwāja
Shaykh al-islām marḥūm (in the margin to the right)
Addressee: Muḥammad Niẓām al-dīn Khwāja
Silsila: Khwāja Muḥammad Mūsá khān, Khalīfa Ṣiddīq, MuḥammadḤusayn, the addressor (see below), Muḥammad Niẓām al-dīn Khwāja,
the son of Īshān Nabīra Khwāja.
Oral information of documents 3 and 4: The present owner of these
documents Mastanov is the great-grandson of Muḥammad Niẓām al-dīn
Khwāja.
The tomb of Nabīra Khwāja is located in the center of Katta
Kenagas village, where the remnants of his chilla-khana and qari9)

This document is also one of the exhibits at the Katta Kenagas branch of theRegional Museum of Ferghana.
10)
It also seems that the third digit 7 is corrected from 6 or vice versa. 1262: December
30th 1845 - December 19th 1846.

KAWAHARA Yayoi

249

khana still exist. The central cemetery of the village surrounds thiscomplex at present time. The tomb of Muḥammad Niẓām al-dīn
Khwāja is located in Ishan Qorghancha mahalla in the same Katta
Kenagas village. This mahalla is said to have been the base place of
operations for Muḥammad Niẓām al-dīn, and Mastanov remembersthat there was a mosque, a madrasa, a chilla-khana and even ahammam until the Soviet era.11) About 20 families of his descendants
live in this village at present.12)
In addition to documents 3 and 4, Mastanov keeps many otherdocuments such as a genealogy of Nabīra Khwāja and land-related
documents, most of which belong to Muḥammad Niẓām al-dīn
Khwāja. According to these documents, Nabīra Khwāja died between
June 1863 and July 1864 and Muḥammad Niẓām al-dīn Khwāja
between May-June 1884 and July-August 1885.
It calls to our attention that the grandson of Muḥammad Niẓām aldīn Khwāja, Żiyā al-dīn Ḥazīnī (1867-1923), was a famous Sufi poet in
the early 20th century.13) According to one of the biographies of poets,“Tazkirai Qayyumiy,” Ḥazīnī was a disciple of Ḥakīm Khalīfa (theaddressor of document 5).14) It indicates a close relationship betweenMuḥammad Niẓām al-dīn Khwāja’s families and Ḥakīm Khalīfa along
11)

According to the list of the residential places published during the period of the Russian
reign, there existed a village named “Kurgancha Nizametdin” near Katta-Kenagas.
Spisok naselennykh mest Ferganskoi Oblasti (Skobelev: Tipografiia Ferganskago
Oblastnogo Pravleniia, 1909), p. 66. It was likely the origin of the present “Ishanqorghancha” mahalla, which means even the village was named after him.
12)
Sawada Minoru, “Islamic Sacred Places in the Ferghana Valley,” Islamic Sacred
Places in Central Asia: The Ferghana Valley and Kashghar Region (Silk Roadology,
vol. 28, Bulletin of the Research Center for Silk Roadology) (Nara: Research Center
for Silk Roadology, The Nara International Foundation, 2007, in Japanese), pp. 3-4.
13)
A. Madaminov and M. Turdialiev, “Khazinii,” Islam na territorii byvshei Rossiiskoi
imperii. Entsiklopedicheskii slovar’, ed. S. M. Prozorov, vyp. 4 (Moscow: Vostochnaia literatura, 2003), pp. 86-87.
14)Poʻlotjon Dommula Qayyumov, Tazkirai Qayyumiy, 3, (Tashkent: OʻzRFA
Qoʻlyozmalar instituti tarixiy nashriyot boʻlimi, 1998), pp. 562-563.

250

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

with his master Majdhūb Namangānī (see below).
It is extremely interesting that the tomb of Buzurg Khwāja, theson of Jahāngīr Khwāja (d. 1828), the famous Makhdūmzāda shaykh,
who accompanied Ya‘qūb beg (d. 1877) to Kashgar, is also locatedin the same cemetery as Nabīra Khwāja’s tomb. 15) Taking into
consideration that Buzurg Khwāja, Nabīra Khwāja and his sons were
contemporaries, we can guess that Makhdūmzāda and the Mujaddidī
shaykhs played active role in the tariqa in the same village at the sametime.
Remark of documents 3 and 4: Both documents lack the names of
the addressors in the sentences. So we need to identify the addressors
from the seals on the documents. Both of these documents have twoseals. Taking into consideration that addressees of these documents arebrothers and sentences of these documents are almost the same, Īshān
Khwāja, whose seals are seen in the both of them, is probably theaddressors of both of the documents.
However, still remain questions concerning the seals put on the
documents. In the seal of Īshān Khwāja, his father Muḥammad
Sulaymān Khwāja is described as deceased (marḥūm), but another seal
on document 4 definitely belongs to Muḥammad Sulaymān Khwāja.16)
Regarding Nabīra Khwāja and his sons, Īshāncha Īshān Khwāja
and Muḥammad Niẓām al-dīn Khwāja, some questions also remain.
“Nabīra Khwāja” seems to be a nickname, but his real name is notclear.17) Furthermore, it is also not clear under whom Nabīra Khwāja
studied and who succeeded his tariqa, if his sons got diplomas from15)

Sawada, “Islamic Sacred Places in the Ferghana Valley,” p. 3; Shinmen Yasushi and
Kawahara Yayoi, “Buzurg Khan Tora and His Mazar in Katta Kenagas Village,” inIslamic Sacred Places in Central Asia: The Ferghana Valley and Kashghar Region(in Japanese), pp. 91-92.
16)
The correction about the number of the year on that document may relate this problem,
but we cannot say for certain. As for Sulaymān Khwāja Shaykh al-islām, see document 8.
17)
According to the genealogy of Nabīra Khwāja kept by Mastanov, his father’s nameis Muḥammad Ṣiddīq. So Nabīra Khwāja is not “Īshān Khwāja.”KAWAHARA Yayoi

251

other masters, and one of them, Muḥammad Niẓām al-dīn Khwāja,
constructed a base of tariqa in a different place from that of his
fathers’, though in the same village.
Document 5. Ijāzat-nāma given to Shāh Anjuman Khwāja
Present-day owner: E. Sayyidaripov (Ferghana province, Ferghana
district, Shahimardan village)
Size: 42 x 36 cm
Date: Not mentioned (likely the second half of the 19th century)18)
Addressor (seal): … (not clear) Muḥammad Khwāja Īshān … (notclear) Khwāja Īshān
Addressee: Shāh Anjuman Khwāja
Silsila: Sayyid Mūsá khān Dahbīdī, Muḥammad Ṣiddīq, Muḥammad
Amīn, from the last two to Khalīfa Ḥusayn, ‘Abd al-‘Azīz Namangānī
known as Majdhūb, Khalīfa Ḥakīm Khūqand (sic.), the addressor(mentioned in the seal), Shāh Anjuman Khwāja Khalīfa, the son of
Khāliq Khwāja Īshān.
Oral information: The present owner of this document Sayyidaripov
is a descendant of Shāh Anjuman Khwāja Khalīfa. The members of his
family continued to live in Shahimardan from generation to generationand serve as the shaykhs of the mausoleum of “Shahimardan” which isone of the most famous mazars in the Ferghana Valley, and is regarded
as the tomb of ‘Ali ibn Abi Talib. In addition to this document,
Sayyidaripov owns the genealogy of Shāh Anjuman Khwāja which
verifies him as a sayyid.19)

18)

Since this document describes the fourth-in-line disciples of Khalīfa MuḥammadḤusayn, it was probably issued in the second half of the 19th century or thereafter.
19)
Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (facsimile), vol. 3, ed. Ashirbek
Muminov, Nadirbek Abdulahatov and Kawahara Yayoi, (Tokyo: Research Institutefor Languages and Cultures of Asia and Africa, Tokyo University of Foreign
Studies, 2007; Studia Culturae Islamicae No. 88), p. 21.

252

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

Document 6. Ijāzat-nāma given to Mullā Muḥammad ‘Abd al-Razzāq
Present-day owner: M. Abdurahmanov (Andijan province, Andijan city)
Size: 51 x 45 cm
Date: Not mentioned (likely the second half of the 19th century)20)
Addressor: Mullā Ḥājjī Muḥammad
Addressee: Mullā Muḥammad ‘Abd al-Razzāq
Silsila: This document provides a more detailed silsila as follows:
Khwāja Mūsá khān Dahbīdī passed on his knowledge to KhalīfaMuḥammad Ṣiddīq and Khalīfa Muḥammad Amīn, then continuously
from Khalīfa Muḥammad Ṣiddīq to Khalīfa Ḥusayn. Majdhūb
Namangānī, first became a disciple of Khalīfa Muḥammad Amīn,
but could not complete his education until the death of his master.
Then he got diplomas from Khalīfa Mīrzā Bābā bīk and Khalīfa ĪshMuḥammad, both of whom were the khalīfas of Khalīfa Muḥammad
Amīn. Afterwards, he got a diploma from Khalīfa Muḥammad Ḥusayn,
and then also got a diploma from Shaykh al-islām Dhākir Khwāja,Ḥażrat Mawlavī, and one of the disciples of the latter, Āfāq Khwājam.
Khalīfa ‘Abd al-‘Azīz Majdhūb Namangānī passed on his knowledge
firstly to Mullā Sayyid Aḥmad Īshān, secondly to his own son MullāAbū al-Qāsim Makhdūm, and thirdly to Mullā Khāl Muḥammad
Chustī (the issuer of document 2, although it lacks his nisba “Chustī”).
Mullā Ḥājjī Muḥammad, the son of Mullā Sayyid Aḥmad Īshān got
diplomas from all of these three shaykhs. Mullā Ḥājjī Muḥammad
gave his permission to Mullā Muḥammad ‘Abd al-Razzāq.
Oral information: The present owner of this document Abdurahmanovis a research fellow at the Regional Museum of Andijan and bought thisdocument for the purpose of his research, so he has no relation to theoriginal owner.
Remark: According to a Khoqand historical source, Ḥażrat Mawlavī(Īshān Mawlavī) was the master of ‘Ālim khān and followed the oral

20)

See note 18.

KAWAHARA Yayoi

253

litany (jahrīya)21) and Dhākir Khwāja Shaykh al-islām Namangānī was
the master not only of ‘Umar khān (r. 1809-1822) but also of all theamirs in the Khanate.22) However, it provides no more information of
their tariqa activities.
Document 7. Ijāzat-nāma given to Mullā Īr Muḥammad DāmullāPresent-day owner: T. Buzrukov (Ferghana province, Kokand city)
Size: 31.5 x 27 cm
Date: 1343 (August 2nd 1924 - July 21st 1925)
Addressor (seal): Ghiyāth al-dīn Khwāja ibn Īshān Naṣr al-dīn
Khwāja bin Īshān Jalāl al-dīn Khwāja Chustī
Addressee: Mullā Īr Muḥammad DāmullāSilsila: Mūsá Khwāja, Khalīfa Muḥammad Ṣiddīq, Khalīfa MuḥammadḤusayn, Īshān Jalāl al-dīn Khwāja, Ghiyāth al-dīn Khwāja, Mullā ĪrMuḥammad Dāmullā.
Oral information: This document is kept by Buzrukov with fourother documents pertaining to the Qādirīya order, which are related tohis ancestors. However, he has no information about his relationshipto the people in this document.
Remark: Because of the lack of information from the present owner,
we unfortunately do not know whether this document was issued
in Chust, which was indicated as the nisba of the addressor, or in
Khoqand, where this document is kept. However, it is interesting that
this document was issued during the Soviet era. This indicates thetariqa was active even in 1920s.
Document 8. Silsila-nāma of Sulaymān Khwāja Shaykh al-islām
Present-day owner: N. Hasanov (Andijan province, Akhunbabaev
district)
Size: 454 x 31 cm
21)
22)Muḥammad Ḥakīm khān, Muntakhab al-tawārīkh, vol. II, p. 92.
Muḥammad Ḥakīm khān, Muntakhab al-tawārīkh, vol. II, p. 247.

254

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

Date: Not mentioned (likely after the death of Sulaymān Khwāja in 1844)
Silsila: This document is not an ijāzat-nāma, but only a silsila. The
genealogical tree shows as follows: Khwāja Muḥammad Mūsá khān,
Khalīfa Muḥammad Ṣiddīq, Shaykh Khalīfa Ḥusayn, Īshān sayyid
Muḥammad Dāvud, Sayyid Sulaymān Khwāja Īshān Shaykh al-islām
wal-muslimīn.
Oral information: The present-day owner of this document does notknow whether he is related to the people indicated in the document.
Remark: This document shows the names of friends of the God(asāmī-i awliyā Allāh) and their lineage (nisbat). Indeed, the tree
indicates the lineage of the Naqshbandīya-Mujaddidīya shaykhs at theend of the long document. This document was probably written by the
successors or the devotees of Sayyid Sulaymān Khwāja Īshān after
his death, because the eulogy “May (God) sanctify his secret (quddisa
sirrahu)” follows his name. According to a Khoqand historical source,
Sulaymān Khwāja Shaykh al-islām Namangānī, the son of Dhākir
Khwāja Shaykh al-islām Namangānī (See document 6), served as an
envoy from Muḥammad ‘Alī khān to Bukharan Amīr Naṣr Allāh andwas killed in 1844 by Qipchaqs.23) This Sulaymān Khwāja Shaykh alislām’s seal was found on documents 3 and 4, while the person seen in
the other seal on document 3 can be probably identified as his masterĪshān sayyid Muḥammad Dāvud.
Comparing these documents with each other, we can establish atable of the master-disciple lineage in the Ferghana Valley. Alleight documents indicate the lineage, which passed through KhalīfaMuḥammad Ḥusayn, the grand-disciple of Mūsá-khān. This means

23)Muḥammad Ḥakīm khān, Muntakhab al-tawārīkh, vol. I, ed. Kawahara Yayoi and
Haneda Koichi (Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia andAfrica, Tokyo University of Foreign Studies, 2009; Studia Culturae Islamicae No.
95), pp. 540-541; Muḥammad Ḥakīm khān, Muntakhab al-tawārīkh, vol. II, pp.
618-619, 685.

KAWAHARA Yayoi

255

Khalīfa Muḥammad Ḥusayn led many disciples before his death in
1833/34. In later years these disciples played roles in the propagationof the Naqshbandīya-Mujaddidīya in the Ferghana Valley.
Among these disciples, it seems that ‘Abd al-‘Azīz Majdhūb
Namangānī played the most important role in the development of
the Mujaddidī activities in the Ferghana Valley. In this regard, weshould note that Majdhūb Namangānī is also known as the authorof the “Tadhkira-i Ḥażrat Majdhūb Namangānī,”24) which contains a
lot of information about the Mujaddidī shaykhs, activities of Mūsá
khān in Dahbīd, and the disciples of Mūsá khān. Viewed in this light,
document 6 is valuable because it contains information about somemasters of Majdhūb Namangānī, such as Dhākir Khwāja Shaykh alislām, and Īshān Mawlavī, along with Muḥammad Amīn and KhalīfaMuḥammad Ḥusayn.
Conclusion
This article introduced eight privately held ijāzat-nāmas and silsilanāma. Based on the analysis on the documents above, we canconclude that the Naqshbandīya-Mujaddidīya was widely present in
the Ferghana Valley not only at the period of the Khanate of Khoqand
but also thereafter. It is worthy of note that all of the silsilas studied
here are of the Dahbīdī branch. This phenomenon could well explain
its spread to Eastern Turkistan.
However, Miyān Fażl Aḥad and his cousin Miyān Fażl Khalīl, whotook active role in the government in the later period of the Khanate of
Khoqand, did not appear in these documents. Therefore, it seems thatthe activities of the miyāns and those of the shaykhs of the Dahbīdī
branch should be regarded as independent of each other.
In forthcoming studies we should examine the following important24)‘Abd al-‘Azīz Majdhūb Namangānī, Tadhkira-i Ḥażrat Majdhūb Namangānī /Tadhkirat al-awliyā, MS IV AN RUz 2662/2.

256

On Private Archives Related to the Development of the Naqshbandīya-Mujaddidīya

key points: the silsila and the activities of the miyān shaykhs, therelationships of the shaykhs of the Dahbīdī branch with the rulers of
the Khanate of Khoqand, the political activities of the shaykhs suchas Īshān Mawlavī, Dhākir Khwāja Shaykh al-islām, and Sulaymān
Khwāja Shaykh al-islām, the rivalry between them and the otherbranches. At the same time analyzing the relationship between the
shaykhs of the two branches will contribute to illustrate the whole
picture of the expansion and the development of the NaqshbandīyaMujaddidīya in the Ferghana Valley.

TABLE: Silsila of Mujaddidī shaykhs in the Ferghana Valley

KAWAHARA Yayoi
257

Devin DEWEESE

259‘DIS-ORDERING’ SUFISM
IN EARLY MODERN CENTRAL ASIA:
SUGGESTIONS FOR RETHINKING THE SOURCES AND
SOCIAL STRUCTURES OF SUFI HISTORY
IN THE 18TH AND 19TH CENTURIES

Devin DEWEESE

One of the major problems in the religious history of Central Asia isthe fate of Sufism in the region during the past two or three centuries.
We know that Sufism was a pervasive religious, intellectual, andcultural phenomenon in Central Asia beginning from the Mongol
period, and social groups organized on the basis of Sufi affiliations
were important factors in political, social, and economic affairs; thismuch is clear even though the historical study of Sufism in Central
Asia remains in its infancy. Yet we also know that Sufism became all
but invisible in Central Asia during the 20th century, at least under that‘name,’ and it is extremely difficult to draw direct connections between
groups claiming to represent Sufi doctrine, practice, or communalorganization in post-Soviet Central Asia, and what we know of Sufism
in the 18th and even 19th centuries.
What, then, happened to Sufism in Central Asia during the 20th century,and how were 20th-century developments related to trends emerging

260‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

already in the 18th and 19th centuries? Clearly some of the answers
to these questions must be based on extensive ethnographic researchon the ‘revival’ of Sufi activity at present, and on efforts to reconstruct
the history of Sufi communities during the dimly visible Soviet era;archival references to the activity of Sufi groups or individuals during theSoviet era may also yield useful insights. But an important element inanswering these questions must come from a better understanding, and areconceptualization, of developments in the 18th and 19th centuries.
There are of course many reasons for the failure to assess properly
the recent history of Sufism in Central Asia; we face the usual problemsof access to source materials, obstacles to ethnographic study, politicalpressures, and resistance by groups or individuals that believe they
have a stake in a particular outcome of research on Sufism. But the
failure rests, in large measure, upon conceptual inadequacies, upon afailure to grapple with more basic issues in understanding how ‘Sufism’
manifested itself in various periods. Ultimately, grappling with theissue of Sufism’s fate in recent centuries demands that we more clearly
define precisely what we mean when we speak of ‘Sufism,’ ‘Sufi
orders,’ or anything defined in terms of a relationship to the intellectual,disciplinary, and communal legacies of ‘Sufi’ traditions.
Of particular importance, I would argue, is the problem of connecting
Soviet-era and post-Soviet manifestations of Sufism with earlier
currents, across the divide of the early Soviet period. This problem is
especially important in connection with Sufism: its representatives haveplaced great emphasis, historically and one might say ‘normatively,’
upon continuity and ‘transmissional integrity.’ If latter-day claimants tothe status of upholders, and revivers, of Sufi traditions do not or cannot
establish their connection with earlier representatives of those traditions,then their own legitimacy may be undermined, but our scholarly
understanding is faced with a serious dilemma: we may either dismiss
the practitioners as charlatans (as some will) without any connection
to a historical tradition, or we may re-imagine the very character ofSufi communities, asking whether claims of historical continuity are

Devin DEWEESE

261

indeed always and everywhere essential to the legitimacy of Sufi
communities. If we re-examine modern Sufi groups, that is, we ought
to re-examine also whether these groups are indeed something new andunusual or atypical, or reflect older patterns that require us to expand
our understanding of what a Sufi community might be, both historicallyand at present. Here again a larger problem, affecting the interpretationof such sources as we do find, is conceptual: does the terminology of
Sufism used in these sources from the 19th century, and indeed in themilieu of the post-Soviet ‘revival’ of Sufism, mean the same thing that it
did in, say, the 16th century?
The latter question leads us to the problem, both terminologicaland sociological, of Sufi ‘orders.’ The notion of Sufi ‘orders’ haslong bedeviled researchers interested in the organizational and social
aspects of Sufi communities throughout the Muslim world; the notion
is fraught with terminological and conceptual problems, and, despite
its apparent convenience as an organizing principle for imagining
the social roles of Sufi communities, it often serves to obscure rather
than illuminate historical changes in the structure and activities ofSufi groups. There is, to be sure, a period in the development of
Sufi communities for which the notion of an ‘order’ may be helpful,corresponding roughly to the 15th-17th centuries, when organizationand succession tended to be framed in terms of the silsila or initiatic‘chain’ of transmission, and when a distinct ‘corporate’ identity linked
to the silsila emerged among Sufi groups; problems arise, however,when the structures and terminology appropriate to this period
are projected back onto earlier times, or are assumed to continue
unchanged into later periods, characterized by different structures andby terminology that had shifted in meaning, if not in form.1)
1)

I have recently discussed this issue, with regard to earlier periods, in “Spiritual
Practice and Corporate Identity in Medieval Sufi Communities of Iran, Central Asia,
and India: The Khalvatī/῾Ishqī/Shaṭṭārī Continuum,” for Religion and Identity inSouth Asia and Beyond: Essays in Honor of Patrick Olivelle, ed. Steven Lindquist(New York/London/Delhi: Anthem Press, 2011), pp. 251-300.

262‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

It seems clear that there was an important watershed in the historicaldevelopment of Sufi communities in Central Asia, coinciding both with
important political changes and with a specific ‘new arrival’ in termsof religious communities in the region, just at the beginning of the 18th
century. The political change is, of course, the decay of Ashtarkhanid
rule in the first half of the 18th century, and the eventual emergenceof three dynastic groups rooted in the Uzbek tribal aristocracy; thenew arrival is the introduction of the Mujaddidī ‘branch’ of theNaqshbandīya into Central Asia, first in the person of Ḥājjī Ḥabībullāh(d. 1111/1699-1700),2) and later through the distinctive combinationof ‘internal’ and ‘external’ Naqshbandī traditions represented by Mūsā
Khān Dahbīdī (d. 1190/1776).
The introduction of the Mujaddidīya, and the political usefulnessof the challenge Mujaddidī shaykhs often posed to prevailing patternsof Sufi life in Central Asia, have begun to be studied during the past
15 years, above all in the seminal articles of Bakhtiyar Babajanov andAnke von Kügelgen;3) these important studies marked the first serious
attention to the history of Sufism in Central Asia during the 18th and19th centuries, and to the original sources through which that historyḤājjī Ḥabībullāh’s Naqshbandī lineage went back through just one link, his master,
Shaykh Muḥammad Maʻṣūm, to the Mujaddid himself, Shaykh Aḥmad Sirhindī.
3)
Baxtiyor M. Babadžanov, “On the History of the Naqšbandīya Muǧaddidīya in
Central Māwarāʼannahr in the Late 18th and Early 19th Centuries,” Muslim Culture
in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries, ed. Michael
Kemper, Anke von Kügelgen, and Dmitriy Yermakov (Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1996; Islamkundliche Untersuchungen, Bd. 200), pp. 385-413; Anke von Kügelgen, “Die Entfaltung der Naqšbandīya Muǧaddidīya im mittleren Transoxanien
vom 18. bis zum Beginn des 19. Jahrhunderts: Ein Stück Detektivarbeit,” Muslim
Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries,
vol. 2: Inter-Regional and Inter-Ethnic Relations, ed. Anke von Kügelgen, Michael
Kemper, and Allen J. Frank (Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1998; Islamkundliche
Untersuchungen, Bd. 216), pp. 101-151; and see also Anke von Kügelgen, Die Legitimierung der mittelasiatischen Mangitendynastie in den Werken ihrer Historiker(18.-19. Jahrhundert) (Istanbul: Orient-Institut der Deutschen Morgenländischen
Gesellschaft/ Würzburg: Ergon-Verlag, 2002; Beiruter Texte und Studien, Band 86).
2)

Devin DEWEESE

263

must be explored. Considerable further work is necessary, of course,
and the full repertoire of relevant sources has not yet been exploited,
but the efforts of Babajanov and von Kügelgen have begun to fillin the blank pages of the history of Sufism in early modern Central
Asia (leaving the 17th century, incidentally, as the major period in thehistory of Sufism in Central Asia that remains largely unexplored).
One important source not yet utilized in these scholars’ work is theTuḥfat al-aḥbāb, a hagiographical work focused on the career ofḤājjī Ḥabībullāh himself, written by one of his disciples, Sayyid
Muḥammad b. Ākhūnd Qāżī Kamāl, shortly after the master’s death;copies of the work are preserved, so far as I know, only in Tashkent
and Dushanbe.4) This work makes clear, far better than later sources,
the intense reaction provoked by Ḥājjī Ḥabībullāh’s appearance in
Bukhārā, the strong resentment it provoked among local Sufi groups,
and the potential political implications of the hostility of entrenchedlocal Sufi groups toward the Mujaddidīya.
One of the issues raised by this work involves the identity of theSufi community, or style of Sufi practice, represented by Ḥabībullāh’s
opponents: his opponents included “the Jahrīyagān,” i.e., thepractitioners of the vocal form (jahr) of the Sufi dhikr. This term
was widely used in Central Asia, from the 15th through the 17th
century, to refer almost exclusively to the Sufi community known
also, from its silsila affiliation, as the Yasavīya; there is good reason
to suppose, however, that Ḥabībullāh represented more of a threat
to existing Naqshbandī communities than to any group linked with4)

I have used MS IV AN RUz 3756/I (described in Sobranie vostochnykh rukopisei Akademii nauk Uzbekskoi SSR, ed. A. A. Semenov et al. [hereafter SVR], XI(Tashkent: Fan, 1987), pp. 366-367, No. 7571), copied by Ḥabībullāh’s greatgrandson in 1213/1799). The Tashkent collection includes at least one othercatalogued copy (SVR, XI, p. 367, No. 7572, copied in 1330/1912), while two othercopies are preserved in Dushanbe: see Fihrist-i nusakh-i khaṭṭī-yi fārsī-yi Anstītūyi Sharqshināsī va Āthār-i Khaṭṭī-yi Tājīkistān, vol. 2, ed. Sayyid ʻAlī Mūjānī et al.
(Tehran, 1377/1998), p. 130, No. 2507 (copied 1277/1860-61), and No. 967 (copied
1330/1912).

264‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

the Yasavī tradition, and that his arrival in Bukhārā helped to initiatea realignment of Sufi communities in Central Asia, no longer along
established silsila lines, but along lines of regional orientation andritual practice. From this perspective we may understand the 18thcentury history of Sufism in Central Asia as a period of competition,in effect, between local Central Asian Sufi communities and“international” imports, with the khāns at first supporting the latterin order to counter entrenched Naqshbandī ‘dynasties’ such as the
Jūybārī and the Dahbīdī families; this new competition both reflected,
and contributed to, the alteration of traditional communal alignments,and even the notion of Sufi ‘orders,’ leaving, by the end of the 18th
century, a set of Sufi communities in Central Asia that differedmarkedly, in structure and in activity, from those we know throughearlier sources.
The Tuḥfat al-aḥbāb notes specific accusations against Ḥabībullāh,including the charge that he opposed the vocal dhikr, dance, and music(the author insists he actually opposed only raqṣ and samāʻ, not the
vocal dhikr), but the real reason for the hostility, the author insists, wasjealousy over Ḥājjī Ḥabībullāh’s success in building up the Mujaddidī
community and winning over followers from other local Sufi groups.5)
Whatever the specific reasons, the result was a riot in Bukhārā during
which a crowd, amounting to “thousands” of people intent upon“plundering and killing” Ḥabībullāh and his companions, grew solarge and angry, the author affirms, that only divine favor prevented
bloodshed. One mark of such favor was a vision of Khwāja Aḥrār
and other Naqshbandī shaykhs firing down arrows toward the earth indefense of Ḥājjī Ḥabībullāh. Also helpful, as the author acknowledges,
was the arrival of an elite musketry unit sent by Pādshāh Bībī, wifeof Subḥān Qulī Khān’s son ʻUbaydullāh; the unit took up positions
with orders to open fire if the mob took up clubs and stones against the
shaykh’s party.
5)

MS IV AN RUz 3756/I, ff. 80b, 82b.

Devin DEWEESE

265

The latter intervention is a revealing indicator of the new alignments
emerging in this period. Ḥabībullāh’s defender was Pādshāh Bībī,
wife of the future khān ʻUbaydullāh II (r. 1114/1702-1123/1711); she
was a Qalmaq, and maintained a Qalmaq entourage that was hatedby the local people of Bukhārā.6) ʻUbaydullāh himself, as is wellknown, fought a losing battle against the tribal aristocracy, and also
lost the support of the urban elite. He was eventually murdered, andthe famous Jūybārī shaykhs of Bukhārā sided with the khān’s killers;
two of Ḥājjī Ḥabībullāh’s disciples, by contrast, were intimates ofʻUbaydullāh, and were both killed shortly after the khān’s murder. We
thus find the Jūybārī household, mainstays of support for the khāns
since the middle of the 16th century, now on the side of the tribal elite;
and we find the Ashtarkhānid ruler ʻUbaydullāh Khān cultivating thenewcomer, Ḥājjī Ḥabībullāh, in part to counter those amīrid links, andin part, later on at least, to sharpen a religious critique against thoseamīrid supporters.
More broadly, we may argue, the Ashtarkhānid ruler sought the
support of the new Mujaddidī Sufi circle as he tried, in vain, to regain
the prerogatives that had been lost to the tribal aristocracy and its allies
among well-established ‘native’ Central Asian Naqshbandī groups.
The pattern of seeking political leverage through the patronage of the
new Mujaddidī groups originally from ‘outside’ Central Asia became
even clearer as the tribal dynasties emerged in the latter 18th century,
unable to appeal to the decaying principle of Chinggisid legitimationand hence in need of other sources of legitimacy; but the Tuḥfat alaḥbāb suggests that the arrival of the Mujaddidīya was reshaping thepolitical profile of Sufism in Central Asia nearly a century before theclaims of ‘reforming’ Sufism, and religion more generally, ascribed to
the Manghït ruler Shāh Murād, as explored by von Kügelgen.
The 18th century thus saw the beginning of a fundamental
6)

Mir Mukhammed Amin-i Bukhari, Ubaidulla-name, tr. A. A. Semenov (Tashkent:
Izd-vo AN UzSSR, 1957), pp. 227-228.

266‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

reformulation of the communal structure and identity of Sufi
groups in Central Asia. This reformulation on the one hand marked
the culmination of several centuries of competition among Sufi
communities, above all Naqshbandī groups and Yasavī groups, which
had tended steadily toward the dominance of the Naqshbandīya; oneconsequence of such dominance was, inevitably, the accentuationof divisions within the ‘victorious’ group, with purely internal
developments intensified by the impact of the new Mujaddidī arrival,from outside. On the other hand, the reformulation of Sufi identities
also marked the inception of new patterns in relations among Sufi
groups, and between those groups and other social and political forces;
these new patterns dominated the late 18th and 19th centuries, andcertainly formed the foundation for religious developments into theSoviet era, but I believe they have not yet been widely recognized.
The reformulation of Sufi identities involves a number of ancillarydevelopments that cannot be explored in full here. One is the virtual
disappearance of many of the communal structures that had represented
the Yasavīya, the Kubravīya, and other traditions, often throughabsorption into the Naqshbandīya; that absorption in itself affected thenature of the Naqshbandīya, but it also meant that the labels attachedto the other communal structures came to signify something else. The
names of some of the defunct communal structures continued to be
used, to be sure, but they now referred to more abstract assemblagesof practice and tradition, to lineages of transmission that by this time
were subsumed into different communal structures, or in some cases tocommunities that continued primarily as hereditarily defined groups,
linked to a mode of practice, perhaps, but framed in terms of naturaldescent and ‘worldly’ kinship.
Another ancillary development linked to the reformulation of
Sufi identities is the realignment of debates over ritual practice,‘internalizing’ and lending new meaning to what had previously beendisputes between ‘orders;’ debates, for instance, over the validityof the vocal dhikr no longer pit Yasavīs against Naqshbandīs, but

Devin DEWEESE

267

instead pit one brand of Naqshbandīs against another. The discussionsof the vocal dhikr thus came to be disputes within the Naqshbandīorganizational umbrella, and consequently the concrete referentsof the term “Jahrīya” changed utterly. Likewise complicating thequestions of the concrete social and organizational venue referred toby the labels formerly signifying particular ‘orders,’ including theterm “Jahrīya,” was the diffusion of ritual and devotional practices
formerly centered primarily or exclusively within the confines of Sufi
communities into wider social circles. This was long evident in thecase of shrine-centered religious practice, but by the 18th and 19th
centuries, similar developments are clear in the case of the Sufi dhikr,
which became an important feature of religious and ceremonial life
for many communities, and was employed in connection with healing
practices (including some often labeled as “shamanic” by Sovietera ethnographers), funerary rites, weddings, etc. In this way as
well, the term jahrī became de-coupled from specifically Yasavī, andspecifically Sufi, ritual; and in connection with the dhikr (of which
the vocal type is naturally more conducive to public adoption) may
be added the broader context of communal festivals, shrine-centeredsayls, and ‘public’ khalvats, the latter seemingly oxymoronic, but animportant feature of communal ritual and devotional life (its diffusion
into wider social circles is traceable already to the early 16th century).
Another ancillary accompaniment to the organizational reformulationof Sufism is a shifting relationship between Sufi groups and dynastic
power, as critiques of the vocal dhikr, and the complex of practices
the vocal dhikr came to symbolize (in part because of the wider public‘diffusion’ noted above), came to have political value for rulers intent
on centralizing their control and on undermining other long-establishedpower centers. Such critiques were of special value for the dynasties of
Uzbek tribal origin, which could at best strain to link themselves with
Chinggisid charisma, and thus appealed to other sources of legitimacy,religious reformism prominent among them.
All of these developments have important implications, I believe, for268‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

understanding religious life in Central Asia in the Soviet era and today;in particular, exploring these developments historically will help toclarify the constellation of religious and social phenomena that constitute‘Sufism’ in Central Asia both before and after the Soviet era. Central toall of these shifts, and to the reformulation of Sufi communal structuresand identities in early modern Central Asia, however, is a conceptualissue that I believe deserves special attention. This is the phenomenon of‘bundled’ silsilas, reflecting new ways of understanding and representing
the transmission of Sufi doctrine, practice, and affiliation. What is atwork here is not merely the custom, well known from early Sufi history,of seeking out multiple masters or teachers, on an individual basis;
one difference is that it is multiple lineages that are sought out, notmultiple masters, but the key development is the way in which theselineages are transmitted, at a certain point. That is, we can detect, in oursources, a specific point at which a given Sufi adept, and future shaykh,
obtained initiation from several different masters, each representing alongstanding transmission line, i.e., a silsila, with each line representing
in turn the organizational core of an actual Sufi community; for example,
we find cases of a single individual receiving initiations from a Yasavī
master, a Kubravī master, a Naqshbandī master, an ʻIshqī master, and,especially if the individual traveled outside Central Asia, a Qādirī or
Chishtī or Suhravardī or Shaṭṭārī master, and so forth. After that point,
however, we often find that that particular Sufi shaykh, having obtained
multiple initiations from multiple masters, claimed to transmit all of
those silsilas together, to his own disciples; there may well have been
multiple rituals of initiatic transmission for each silsila, but this shaykh’s
disciple received them together from a single individual, and may havein turn transmitted them further in this way, bundled together, to a third
generation of disciples, and so on through four and five generations.
What precisely is entailed in this sort of transmission, in terms ofpractices and dhikr formulae and awrād and insignia and so forth, among
the things that are typically transmitted down through a silsila, may or
not be specified in particular cases; but what is clear is that by the time

Devin DEWEESE

269

such a transmission has continued for two or three generations, there
is no longer any distinct communal context existing ‘on the ground’ torepresent each initiatic transmission. That is, this sort of transmission
allows a third- or fourth-generation Sufi to claim multiple affiliations,reflecting perhaps multiple initiatic rituals, with the Yasavīya, theKubravīya, and so forth; but such a claim can no longer tell us anything
about the existence of a distinct Yasavī or Kubravī Sufi community, oreven of an independent Yasavī or Kubravī master.
This bundling of silsila transmissions thus entails on the one handthe nominal continuation of a Yasavī, Kubravī, or Qādirī heritage ofsome sort, including most likely specific practices formerly cultivatedin each lineage; but on the other hand, it entails a dramatic decoupling of a formerly communal identity, and communal label, from
communal organization, as a Yasavī or Kubravī transmission no longer
coincided with a community that can be labeled Yasavī or Kubravī
in any meaningful sense. It entails, indeed, the creation of a Sufi
community in which those formerly silsila-specific practices were, inpractical terms, the common property of a community of affiliates of aparticular shaykh, with both shaykh and affiliates several generations,and many decades, removed from a distinctly Yasavī, Kubravī, orQādirī community. Thus both the practices and the identities signaled
by the terms Yasavī, Kubravī, Qādirī, ʻIshqī, and so forth, weremaintained by a social group that was no longer defined in terms of thesilsila affiliation once signaled by those terms.
It should be clear that this bundling of silsilas is in fact anotherimportant mechanism by which certain communal structures definedby silsila affiliation disappear. That is, if some Yasavī communities
disappeared by being absorbed into Naqshbandī communities, with orwithout ‘permission’ to continue distinctively Yasavī practices, others
may have disappeared because a disciple to whom a particular Yasavī
shaykh transmitted his Yasavī initiation also received initiations inother Sufi lineages, and transmitted them together to a group of his
own disciples; that group of disciples was no longer “Yasavī,” and270‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

although that loss of identity may have been blurred for a time by
the use of the designation “Jahrī” (based no longer on the term’s
correlation with “Yasavī,” but simply on the style of practice upheldby the new community, which may involve dhikrs of Yasavī, ʻIshqī, orQādirī origins, for example), it soon became clear that any communal
continuity that persists after this new community’s emergence was notdistinctly “Yasavī” in the way that we can point to “Yasavī” identities
in the 16th and 17th centuries. It seems clear, moreover, that the
redrawing of communal borders among Sufi groups in Central Asia
was itself shaped, at least in part, by an influx of shaykhs with Qādirī
and Naqshbandī-Mujaddidī silsila lines from India.
Sources from the 18th and 19th centuries reveal many examplesof these ‘bundled’ silsilas. Already in the Ashjār al-khuld, written
in the 1730s by the Kashmīrī author Muḥammad Aʻẓam (of which
one manuscript is preserved in Tashkent), for example, we learnof a disciple of the Yasavī shaykh Mawlānā Muḥammad Sharīf,ʻUbaydullāh Bukhārī, who also claimed natural and initiatic ties with
Kubravī, Mujaddidī, and Qādirī lineages.7) Similarly, a work producedin 1292/1875 reveals a pattern of ‘bundled’ lineages traced back to
the latest known example of a distinctly “Yasavī” shaykh, Khudāydād
Khwārazmī (who died at the very end of the 18th century or the
beginning of the 19th, and whose prodigious literary production has
been brought to light by Bakhtiyar Babajanov).8) Space limitations
preclude exploring these and other examples here; but two other cases
7)Muḥammad Aʻẓam, Ashjār al-khuld, MS IV AN RUz 498 (described in SVR, III,
p. 363, No. 2689), ff. 125a-133b.
8)
MS IV AN RUz 8684/I (ff. 1b-16a), described, by Babajanov, in Katalog sufiiskikh
proizvedenii XVII-XX vv. iz sobranii Instituta Vostokovedeniia im. Abu Raikhana alBiruni Akademii Nauk Respubliki Uzbekistan, ed. Bakhtiiar Babadzhanov, Ul’rike
Berndt, Ashirbek Muminov, and Iurgen Paul’ (Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2002;
Verzeichnis der orientalischen Handschriften in Deutschland, Supplementband 37),
pp. 13-17, No. 3: Muḥammad Fāżil b. Khwāja Ibrāhīm al-ʻAlavī al-Khwārazmī(author) < ʻUmar Khwāja < his grandfather, Īshān Khudāydād Khwārazmī; theauthor claimed also a Naqshbandī lineage transmitted by ʻUmar Khwāja.

Devin DEWEESE

271

are worth considering in more detail.
One of the clearest examples of the phenomenon of ‘bundled’silsilas is the case of Mīr Musayyab Bukhārī, author of an enormous
hagiographical compilation from the middle of the 19th century(it was completed in 1263/1846-47); the work, bearing no title, ispreserved in a unique manuscript in St. Petersburg.9) Much of it was
in fact assembled by Mīr Musayyab’s shaykh, Muḥammad Sharīf
Khwāja Bukhārī (d. 1261/1845), a prominent qāżī whose father,ʻAṭāʼullāh Khwāja, was the eminent shaykh al-islām of Bukhārā in thelate 18th and early 19th centuries, and whose Sufi affiliations included
Naqshbandī, Kubravī, Yasavī, and ʻIshqī links; nearly all these silsila
links, however, came to Mīr Musayyab’s master, and thence to Mīr
Musayyab himself, through the famous 18th-century Bukharanscholar and Sufi Mawlānā Muḥammadī, known as Mawlānā Imlā orĪshān Imlā (d. 1161 or 1162/1749).10) Mawlānā Imlā’s multiple silsila
affiliations are summarized in the work of Mīr Musayyab,11) but the9)

MS St. Petersburg University, 854; see the description of the manuscript in A.
T. Tagirdzhanov, Opisanie tadzhikskikh i persidskikh rukopisei Vostochnogo
otdela Biblioteki LGU, t. I, Istoriia, biografii, geografiia (Leningrad: Izd-vo
Leningradskogo Universiteta, 1962), pp. 362-368, No. 150. Mīr Musayyab
Bukhārī’s work was also noted by V. A. Zhukovskii in his Drevnosti Zakaspiiskago
kraia. Razvaliny starago Merva (St. Petersburg, 1894; Materialy po arkheologii
Rossii, No. 16), p. 170, n. 3.
10)Mawlānā Imlā is discussed briefly by von Kügelgen (“Entfaltung,” pp. 125-127).
He left a poetic Dīvān that was widely popular; see the recent text edition, Dīvān-i
Imlā-yi Bukhārāyī, ed. Ḥabīb Ṣafarzāda (Tehran: Intishārāt-i Bayn al-Milalī alHudā, 1388/2009). On his reputation in Bukhārā, where a maḥalla bore his name,see O. A. Sukhareva, Kvartal’naia obshchina pozdnefeodal’nogo goroda Bukhary(v sviazi s istoriei kvartalov) (Moscow: Nauka, 1976), pp. 138, 161-162. A conicalSufi kulāh said to have belonged to “Īshān Imlā” was preserved at the Museum ofCulture of the Uzbek People in Tashkent (No. È-15-90), and was discussed briefly
in O. A. Sukhareva, “Drevnie cherty v formakh golovnykh uborov narodov Srednei
Azii,” Sredneaziatskii ètnograficheskii sbornik, I (Moscow: Izd-vo AN SSSR,
1954), pp. 299-353 (p. 340, with a photograph on p. 334 [Ill. 12b]).
11)
MS St. Petersburg University, 854, ff. 166a-167a.

272‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

fullest accessible account of his life (and of his disciples) appears inthe slightly later Tavārīkh-i awliyā, by another Muḥammad Sharīf.12)
It is clear that Mawlānā Imlā’s primary affiliation and communal
identification were with the Naqshbandīya, to which he was connected
through two lineages, one stemming from the famous 16th-century
shaykh Makhdūm-i Aʻẓam and the other through the pivotal Mujaddidī
shaykh Ḥabībullāh. In the Yasavīya, he was a disciple of MawlānāʻUthmān (d. ca. 1131/1718-19), who is portrayed as a direct discipleof the famous ʻĀlim Shaykh (d. 1041/1632); this was in fact his firstinitiation, and was followed, in order, by discipleship under an ʻIshqī
shaykh, then under Ḥabībullāh, and then under other Naqshbandī
masters (the Tavārīkh-i awliyā presents, in summary fashion, a seriesof silsilas showing Mawlānā Imlā’s connections with ʻIshqī, Kubravī,
Naqshbandī, and Yasavī lineages13)). In the case of Mīr Musayyab,
the several silsilas transmitted to him through his master, and to thelatter from the initial ‘bundler,’ Mawlānā Imlā, were supplemented bya quasi-hereditary link as well: his master’s father, ʻAṭāʼullāh Khwāja
Bukhārī, was a disciple of Khalīfa Muḥammad Ṣiddīq, who was inturn a disciple of Mūsā Khān Dahbīdī (Aṭāʼullāh was also initiated by
Mawlānā Imlā).
The case of the Yasavī link identified for Mawlānā Imlā is revealing,for it should be clear that Mawlānā Imlā was not an ordinary successorof Mawlānā ʻUthmān in the Yasavī silsila; Mīr Musayyab refers to
him as the foremost of ʻUthmān’s successors, but if this is the case,
12)

This Tavārīkh-i awliyā, completed in 1282/1865-66, is preserved in a single
manuscript at the Institute of Oriental Manuscripts of the Russian Academyof Sciences in St. Petersburg (hereafter SPIVR), MS C510 (described in N. D.
Miklukho-Maklai, ed., Opisanie tadzhikskikh i persidskikh rukopisei Instituta
narodov Azii, vyp. 2, Biograficheskie sochineniia (Moscow: Izdatel’stvo Vostochnoi
Literatury, 1961), pp. 160-162, No. 207); see also the earlier description of the same
manuscript in A. Validov, “O sobraniiakh rukopisei v Bukharskom khanstve (Otcheto komandirovke),” Zapiski Vostochnago otdeleniia Imperatorskago Russkago
Arkheologicheskago Obshchestva, 23 (1916), pp. 245-262 (pp. 260-261).
13)
MS SPIVR C510, ff. 580a-584b.

Devin DEWEESE

273

then ʻUthmān must be regarded as having left no significant Yasavī
legacy traceable in available sources, and he in fact appears to mark a‘dead-end’ in the Yasavī Sufi transmission from ʻĀlim Shaykh. Thatis, the career of his “Yasavī” disciple, Mawlānā Imlā, marks not acontinuation of the Yasavī lineage of ʻĀlim Shaykh, or for that matterof any specific Kubravī or ʻIshqī lineage, but rather a transformation of
the very notion of a Sufi ‘order’ distinguished by a sense of communal
identity shaped by a specific silsila; in the case of Mawlānā Imlā,indeed, the bundling of silsilas quite plainly coincides with the virtual
disappearance from our sources of any distinct Sufi circle that can beconsidered “Yasavī” in its doctrinal, ritual, or communal aspects.
We find yet another interesting example of bundled silsilas, linked
to Mawlānā Imlā, in the case of Niyāz-Muḥammad Chūqmāqī, orBukhārī,14) who died in the latter 18th century, and is known chiefly
as a disciple of Mawlānā Imlā. This Niyāz-Muḥammad is discussed
in the work of Mīr Musayyab,15) but earlier sources, though likewise
showing that he claimed as his own the set of ‘bundled’ silsilas
assembled by Mawlānā Imlā, are of special interest for offering
different accounts of Niyāz Muḥammad’s political entanglements andsuggesting the political ramifications of the phenomenon of ‘bundled’
lineages. The earliest among these sources, the Tadhkira-yi Majdhūb
Namangānī, portrays him as the master of Sulṭān Murād, the brotherof the Manghït amīr Shāh Murād, but as unsuccessfully trying to‘reform’ him and turn him from his inclination to drunkenness.16) The
slightly later Makhāzin al-taqvā, written by Mīr Ḥusayn, a son of
Shāh Murād, is quite hostile toward Niyāz-Muḥammad, referring to
14)

See Sukhareva, Kvartal’naia obshchina, pp. 86-87. Sukhareva notes that akhānqāh of Mullā Niyāz Chūqmāqī, clearly the same figure, is mentioned in a waqf
document from 1825-26, and gave its name to a neighborhood of Bukhārā.
15)
The work lists “Niyāz Muḥammad Chuqmāqī” last in its section on Naqshbandī
shaykhs; see the description in Tagirdzhanov, Opisanie, p. 366.
16)
Tadhkira-yi Majdhūb Namangānī, MS IV AN RUz 2662/II (described in SVR, III,
p. 374, No. 2714), copied in 1335/1917, ff. 62b-63a.

274‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

him as a Jahrī shaykh and condemning his raucous performance of the
vocal dhikr; the account insists that intense pressure from Shāh Murād
induced Niyāz-Muḥammad to cease his performance of the jahr.17) A
still later source, the Tavārīkh-i awliyā of Muḥammad Sharīf, offersa quite different view of the shaykh’s relations with Shāh Murād,and reinforces our suspicion that Chuqmāqī’s identification as a Jahrī
shaykh was entirely unrelated to any affiliation with an identifiably“Yasavī” Sufi community.
The extended account of Chuqmāqī in the Tavārīkh-i awliyāappears following this work’s discussion of Mawlānā Imlā,18) andpresents Mullā Niyāz Muḥammad as one of Mawlānā Imlā’s twelve
disciples; the central anecdote in the account is revealing with regard
to the meaning of labels drawn from styles of Sufi practice in this era.
According to the account, when Mawlānā Imlā died, four men among
his khalīfas “were [of the] Jahrīya,” and were steadfast in the silsilayi jahr;19) they are eventually identified as the first four disciples listed
among the twelve, namely Khalīfa Niʻmatullāh-i ʻIshq [sic], Mullā
Bālta-bāy, Khalīfa Muḥammad Raḥīm, and Mullā Niyāz Muḥammad
Chuqmāqī himself. During the reign of Amīr Shāh Murād b. Amīr
Dāniyāl, the amīr himself, we are told, forbade these shaykhs fromperforming the vocal dhikr, declaring that it was contrary to the
sharīʻa; the shaykhs were angered, and three of them conspired toobstruct the amīr’s plans. One night Shāh Murād dreamed that he
was attacked by an elephant, a wolf, and a lion, but was saved whena sword appeared and killed the beasts; the amīr awoke and sent a
servant to Mullā Niyāz Chuqmāqī to learn the dream’s interpretation.
Mīr Ḥusayn, Makhāzin al-taqvā, MS IV AN RUz 2773 (described in SVR, VIII, p.
251, No. 5835), ff. 62b-63a; the brief section bears the heading, “Account of thelate Amīr’s forbidding of the jahr of Ākhūnd Mullā Niyāz Chūqmāqī” (the accountis noted by von Kügelgen, “Entfaltung,” pp. 124-125).
18)
MS SPIVR C510, ff. 585a-587a.
19)
The use of the term silsila, even, to represent primarily a style of practice rather
than a community or a chain of transmission, is noteworthy.
17)

Devin DEWEESE

275

The shaykh gave a rather evasive response; but the fact was, theauthor concludes, that the three beasts were the three other Jahrī
shaykhs, who had sought to depose the amīr but were soon undone
and perished. “Mawlānā Niyāz Muḥammad Chuqmāqī was still alive,”
however, the account concludes, “and Amīr Shāh Murād Bīy became
attached to him,” even though “externally he was a murīd of Dāmullā
Safar [sic], who was one of the successors of Khwāja Ḥabībullāh;” thelatter comment is followed by the claim that Shāh Murād had received
training from many shaykhs in the “interior world,”20) and the accountthus seems intended to cast doubt upon the view that Shāh Murād’s
principal Sufi teacher was Shaykh Ṣafar (d. ca. 1200/1785), who ismore typically placed two spiritual generations away from the pivotal
Mujaddidī shaykh Ḥabībullāh.21)
The account thus identifies Niyāz Muḥammad as a Jahrī shaykh,
in practice, but implicitly distances him from the interests of the only
Jahrī “community” in evidence, namely his three fellow Jahrī disciplesof Mawlānā Imlā (not even these figures, incidentally, can be linked toa Yasavī lineage except through the bundled lineages transmitted by
Mawlānā Imlā). It is not clear whether there were additional, specificaims underlying the portrayal of Niyāz Muḥammad as a less zealous,
but in the end more effective, defender of the vocal dhikr; but again,
it must be emphasized that his practice of the vocal dhikr is unrelated
to any direct Yasavī affiliation, and was understood to have come tohim through his master, in whom it was already “mixed” with several
others (the account of Mawlānā Imlā here is of special interest for
showing him, in effect, collecting silsila affiliations and selectively
parceling them out to different disciples). As for the communal‘consequences’ of Niyāz-Muḥammad’s Sufi inheritance from Mawlānā
Imlā, we know from later information that Niyāz Muḥammad was
20)
21)

MS SPIVR C510, f. 587b.
On the Mujaddidī Shaykh Ṣafar, a native of Khwārazm, see von Kügelgen,“Entfaltung,” pp. 118-119.

276‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asia

regarded as the founder of a group of hereditary shaykhs in Bukhārā,known as the Chūqmāqī īshāns, who were active at least down to theearly 20th century.22)
In her pioneering study of the Mujaddidī impact in Central Asia,
Anke von Kügelgen wrote that the various silsila affiliations mentioned
for Mawlānā Imlā evidence the continued activity in Mawarannahr,around the middle of the 18th century, of “various mystical orders,”
and that 19th-century writers, seeking to remove him from affiliations
that had become by then less popular, inserted Mawlānā Imlā into
the Mujaddidī lineage.23) I would argue that the accounts of Mawlānā
Imlā, and the growing discontinuities between silsila affiliations andactual Sufi communities during the later 18th and 19th centuries, may
be better explained by the phenomenon of bundled silsilas: Mawlānā
Imlā indeed had a Mujaddidī initiation, and claimed other initiations as
well, but no longer represented any of the “orders” that had once been
linked with those initiations. Similarly, von Kügelgen’s conclusion
about the “orders” that survived Shāh Murād’s campaign against the
vocal dhikr may need revision: she writes that the struggle apparently
did not last long, since the Qādirīya, Chishtīya, and ʻIshqīya all
performed the jahr and all survived;24) and elsewhere she speaks of theʻIshqīya, Chishtīya, Kubravīya, and Qādirīya as continuing to exist as
separate groups, even though, as she notes, there are no independent
hagiographies stemming from their circles.25) This in fact is a suresign that there were in fact no groups defined as such; the labels she
mentions were formerly attached to communities, but by this time,certainly, they survived only as embedded, ‘bundled’ lineages.
The works and groups discussed here reflect a religious environment
22)

Sukhareva, Kvartal’naia obshchina, p. 86; Sukhareva concludes that the Chūqmāqīīshāns probably “belonged to the Qādirī order” (p. 87, n. 71; von Kügelgen,“Entfaltung,” p. 125, follows Sukhareva in this supposition).
23)
Von Kügelgen, “Entfaltung,” pp. 126-127.
24)
Von Kügelgen, “Entfaltung,” p. 128.
25)
Von Kügelgen, “Entfaltung,” p. 147.

Devin DEWEESE

277

quite different from that of the 16th and 17th centuries, above all withrespect to the character of the Sufi communities active in each period;a series of interrelated processes had led to a blurring of the communal
boundaries that had once seemed clear, and to an eclecticism ofritual and devotional practice, all of which was occurring against the
backdrop of the occasional political use of specific religious positions.
What this means, in essence, is that the tight connection between
silsila affiliation and both communal organization, and ritual anddevotional practice, that we find increasing during the 15th century,and dominant during the 16th and 17th centuries, was weakening
substantially during the 18th century, and by the beginning of the
19th century this weakening had fundamentally redrawn the borders
between Sufi communities, using criteria that were quite different(though recognizable) from those employed earlier. That is, a given
shaykh might claim a number of different silsilas, through separate
initiations or, more often, especially by the latter 18th century, throughreceipt of, in effect, a package of silsilas already bundled together by
his master or by representatives of even earlier generations; and withthose silsila affiliations came a wide range of practices that this shaykh
might impart, together or differentially, to particular disciples. Thatthe practices might originally be traceable to a specific silsila was notforgotten, nor was the origin of each distinct lineage, although in thelatter regard, some sources from the late 19th and early 20th centuries
reveal considerable confusion about the structure of those lineages inearlier times; if there was confusion regarding the lineage, there wasundoubtedly inattention to the precise attribution of specific practices
as well.
One implication of the phenomenon of bundled silsilas is that it
becomes increasingly meaningless, during the course of the 19th
century, to label specific practices “Yasavī,” or “Naqshbandī;” this istrue especially in the case of discussions of the dhikr, still a central
feature of Sufi discipline, but one even more fraught with social
significance in the late 18th and 19th centuries, as the dhikr became

278‘Dis-Ordering’ Sufism in Early Modern Central Asiaa public religious ceremony rather than the exclusive practice of Sufi
circles, and as it thus became the focus of intense controversies of akind notably different from those that were debated by upholders of
the silent and vocal dhikrs in earlier times.26)
The phenomenon of bundled silsilas also explains the proliferationof ‘hybrid’ Sufi labels common during the 19th century. Shaykhs
would claim initiation in a wide range of Sufi traditions, attaching
to their names multiple nisbas reflecting these affiliations (wefind combinations of Qādirī, Naqshbandī-Mujaddidī, Hamadānī[Kubravī], Jahrī, “Sulṭānī” [Yasavī], and Suhravardī lines of spiritualtransmission); they would pass these affiliations on to their disciples,with at least a formal differentiation of traditions (in method of dhikr,
for instance), but without any legitimate potential (or inclination)
for somehow reconstituting the community once marked by eachaffiliation.
The process of bundling silsilas and the hybrid labels it yielded may
also help us, finally, to understand the many Tsarist-era accounts (often
by observers with a poor grasp of Sufi history) of Sufi communities
active in the late 19th century. Russian observers often classified Sufi
groups known to them on the basis of their supposed method of dhikr,
vocal or silent, but descriptions of dhikr sessions among different
groups are often strikingly similar, suggesting that their distinguishingfeature was hardly whether the session was silent or vocal; otheraccounts reflect the familiar identification of the Naqshbandīya withthe silent dhikr, but link the vocal dhikr not with the Yasavīya, butwith the Qādirīya, and offer various examples of the hybrid labels
noted above. In a well-known and oft-cited list of 54 īshāns activein the environs of Tashkent, N. S. Lykoshin invoked the simple
grouping of Qādirīya-Jahrīya and “Khafīya-Naqshbandīya,” but in26)

See my discussion in the foreword to Sobranie fetv po obosnovaniiu zikra dzhakhr isamaʻ (A Collection of Fatwas in Defense of the Vocal Dhikr and Samaʻ), ed. B. M.
Babadzhanov and S. A. Mukhammadaminov (Almaty: Daik-Press, 2008), pp. 9-15.

Devin DEWEESE

279

addition to the shaykhs he listed who fall into those two categories(11 and 15, respectively), he named many others who claimed tomaintain affiliations with three of the “orders,” or even with all four.27)
Four īshāns claimed to be both Naqshbandī-Khafī and Jahrī, andonly one claimed Naqshbandī affiliation alone; by contrast, sevenare listed as belonging to the “Jahrīya” alone, without qualification,
and while in earlier centuries this would undoubtedly have implied
Yasavī affiliation, in the late 19th century this can hardly be assumed,
especially in view of Lykoshin’s uncertain grasp of at least thehistorical meanings of the names applied to these affiliations.
In summary, I would argue that the phenomenon of ‘bundled’ silsilas
is one of several key developments during the 18th and 19th centuries
that profoundly reshaped the organizational and ritual profile of Sufism
in Central Asia. Reflecting in part the impact of the introduction of
the Mujaddidī ‘branch’ of the Naqshbandīya into the region, and ofshifts in patterns of patronage and Sufi practice, these developments
yielded a radically different religious topography in Central Asia by
the middle of the 19th century, on the eve of the Russian conquest:
communal organization was largely de-coupled from the silsila, andolder communal labels (such as Yasavī, Naqshbandī, Jahrī, etc.) cameto mean different things or disappeared altogether. It is essential
to take stock of these developments, and to keep them in mind ininterpreting the sources (both ethnographically-collected data andwritten accounts), in order to improve our understanding of the historyof Sufism in the Tsarist, Soviet, and post-Soviet periods.

27)

N. Lykoshin, “Ishany,” Sbornik materialov dlia statistiiki Syr-Dar’inskoi oblasti, 7(1899), pp. 116-136. An Uzbek translation of the article has recently appeared: N.
Likoshin [sic], Toshkent eshonlari, tr. Habibullakhon Qosimov (Toshkent: Ruhafzo,
1996).

281

CONTRIBUTORSГайбулла Баллыевич БАБАЯРОВ – кандидат исторических наук,старший научный сотрудник ИВ АН РУз. Специалист в области
тюркологии, тюркской лингвистики, раннесредневековой
истории тюркских и иранских народов, доисламской
нумизматики Средней Азии. Основные публикации: KöktürkKağanlığı Sikkeleri Katalogu - The Catalogue of the Coins of Turkic
Qaghanate (Ankara, 2007); Древнетюркские монеты Чачского
оазиса (VI–VIII вв.) (Ташкент, 2007); Титулатура доисламских
правителей Чача (Ташкент, 2009: соавтор).
Андрей Викторович КУБАТИН – младший научный сотрудникИВ АН РУз. Специалист в области тюркологии, тюркской ииранской лингвистики, раннесредневековой истории тюркскихи иранских народов, древнетюркской титулатуры, доисламской
нумизматики Средней Азии. Основные публикации: К вопросуо генезисе древнетюркских титулов // O’zbekiston tarixi‚№ 4‚ 2010. с. 61-73; Методы идентификации и определения
последовательности выпусков монет Западно-Тюркского
каганата // Казахстан и Евразия сквозь века: история,археология, культурное наследие. Сборник научных трудов,посвященных 70-лет со дня рождения академика Национальной
академии наук Республики Казахстан Карла Молдахметовича

282

Байпакова (Алматы, 2010) с. 333-342 (соавтор); Özbekistan’dabulunan bazı Türk-Run yazıları üzerine // Ötüken’den İstanbul’a:
Türkçenin 1290 Yılı (720-2010), 3-5 Aralık, 2010 (İstanbul, 2011)
pp. 459-471.
Афтандил ЭРКИНОВ – доктор филологических наук, профессор
кафедры классической филологии Востока, Ташкентский
государственный институт востоковедения. Научные интересы:история литературы, культуры и интеллектуальной жизнив Средней Азии (ХV – начало XX вв.), влияние Тимуридов
(1370-1506) на восточную культуру, дворцовая культура
мусульманских правителей Средней Азии. Из публикаций: The
Andijan Uprising of 1898 and its leader Dukchi-ishan describedby contemporary Poets (Tokyo, 2009); Praying For and Against
the Tsar: Prayers and Sermons in Russian Dominated Khiva andTsarist Turkestan (Berlin, 2004: ANOR 16); “How Muhammad
Rahim Khan II of Khiva (1864–1910) cultivated his Court Libraryas a means of resistance against the Russian Empire,” Journal ofIslamic Manuscripts, 2 (2011). pp. 36-49.
H ORIKAWA Toru is a Professor and the Dean at the International
Research Institute for Studies in Language and Peace, Kyoto
University of Foreign Studies. He specializes in the history ofCentral Asia from the fifteenth to the nineteenth centuries. His
publications include Isurȃmu no shinpishugi to seijashinkȏ [Sufism
and Saint Veneration in Islam] (Tokyo, 2005: co-editor and author);Chȗȏ Yȗrashia wo shiru jiten [Cyclopedia of Central Eurasia](Tokyo, 2005: co-editor and author); and “Mongoru Jidai ikȏno
Seibu Nairiku Ajiashi” [Research Trends in Historical Studies on
the Western Part of Inner Asia in the Post-Mongol Period], The
Nairiku Ajiashi Kenkyȗ [Inner Asian Studies], no. 26 (2011).
Голиб КУРБАНОВ – заведующий отделом нумизматики и эпиграфики

283

Бухарского Государственного музея и преподаватель в Бухарском
Государственном Университете. Он специализируется внумизматике, сфрагистике и исторических документах Средней
Азии. Его публикации включают: Бухарские печати XVIIIначала ХХ веков (Ташкент, 1987); Каталог арабографических
рукописей Бухарской областной библиотеки имени Абу Али ИбнСины (Бухара, 1998: соавтор); Материалы по среднеазиатской
сфрагистике (Ташкент, 2006).
Jeanine D AǦYELI is a post-doc researcher and coordinator of thecataloguing project «Creation of an electronic catalogue of themanuscript fund of the Al-Biruni Institute of Oriental Studies,
Academy of Sciences, Republic Uzbekistan» for the Gerda-HenkelFoundation. She specializes on social history and anthropology ofCentral Asia. Her publications include“ Gott liebt das Handwerk”:
Moral, Identität und religiöse Legitimierung in der mittelasiatischen
Handwerks-risāla (Wiesbaden, 2011) and “La construction desidentités collectives d’après les chartes des corps de métier (risāla)en Asie central,” Cahiers d’Asie Centrale, 19/20, 2011.
Sanjar GULOMOV is a senior researcher at IV AN RUz. He specializes
in medieval sources on history of Central Asia, Sufism; Cataloguingof Manuscripts. His publications include Saiid Mukhammad
Nasir ibn Muzaffar. Takhkikat-i Ark-i Bukhara (Issledovaniia o
Bukharskom arke) (with the facsimile of manuscript) (Tashkent,
2009: Preface, Russian translation, commentaries and indexes);
Katalog sredneaziatskikh zhalovannykh gramot iz fonda rukopisei
Instituta im. Abu Raikhana Beruni Akademii nauk Respubliki
Uzbekistan (Halle-Wittenberg, Orientwissenschaftliche Hefte.
Mitteilungen des SFB| 10. Heft 23/ 2007: co-author).
Салима Ф АЙЗИЕВА (Э ШОНОВА ) – научный сотрудник ИВ АН
РУз. Специализируется по истории культурной (в частности

284

литературной) среды в Кокандском ханстве. Ее публикации
включают: “Nisa et Khani, deux poétesses mystiques de Kokand(fin du ХХe siècle-début du XXe),” Cahiers d’Asie centrale (Lesislamistes d’Asie centrale: un défi aux Etats indépendants?), IFEAC,
No. 15-16, 2007, pp. 264-290; Маданий анъаналар давомийлиги:Қўқон муаррихи Мушриф насабномаси мисолида // ЎзР ФА ШИ“Шарқшунослик” илмий тўплами. № 15, 2010, 34-48 б.
Аширбек Муминов – работает заведующим отдела стран
Ближнего и Среднего Востока в Институте востоковедения им.
Р. Б. Сулейменова (Алматы, Казахстан). В настоящее время
ведет исследования в качестве приглашенного исследователя
«Фулбрайт» в Университете Индианы, Блумингтон, США.
Специализируется в истории ислама в Центральной Азии.
Его публикации включают в себя: Генеалогическое древо
Мухтара Ауэзова (Алматы, 2011); Mazar Documents fromXinjiang and Ferghana, Facsimile, 3 (Tokyo, 2007: co-editor andauthor); Диспуты мусульманских религиозных авторитетовв Центральной Азии в XX веке (Алматы, 2007: co-editor andauthor).
Халим Т УРАЕВ – профессор кафедры истории Бухарского
государственного университета, доктор исторических наук.
Специализация: Источниковедение, среднеазиатский суфизм,история Средней Азии XVI - начала XX вв. Публикации:Учение Ясави в Бухаре // Материалы международной
конференции «Проблемы исследования учении и наследияХод ж а А х м ед а Я с а в и » . ( Ту р к и с т а н , 2 0 1 0 ) , c . 2 0 - 2 2 ;Шейбанидские правители и суфийская практика // Материалы
международной конференции «Бахауддин Накшбанд исуфийская литература» (Ашгабад, 2011) c. 34-35; Чорбакры иих преемники (Ташкент, 2011).

285

YAJIMA Yoichi is a part-time lecturer at Kyoto University of Foreign
Studies etc. He specializes in the history of Sufism. His publications
include “The Origins of Ṭarīqas,” Asian and African Area Studies, 7,
No. 1 (2007).
KAWAHARA Yayoi is a researcher in the Islamic Area Studies Center at
the University of Tokyo; she earned her PhD at the University ofTokyo in 2008. She specializes in the religious history of Islamic
Central Asia. She is the co-editor and author of Muḥammad Ḥakīm
khān, Muntakhab al-tawārīkh, Selected history, vol. I-II, (Tokyo,
2006-2009), Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana(facsimile), 1 and 3 (Tokyo, 2006, 2007). Recent publications
include “«Sviatye semeistva» Margelana v Kokandskom khanstve v
XIX v.,” Mir islama/Pax Islamica, 1(4)/2010, pp. 121-139.
Devin DEWEESE is a Professor in the Department of Central EurasianStudies at Indiana University; he earned his PhD at Indiana
University in 1985. He is the author of Islamization and Native
Religion in the Golden Horde: Baba Tükles and Conversion to
Islam in Historical and Epic Tradition (Pennsylvania, 1994) andof numerous articles on the religious history of Islamic Central
and Inner Asia. Recent publications include “The ‘Competitors’ ofIsḥāq Khwāja in Eastern Turkistan: Hagiographies, Shrines, andSufi Affiliations in the Late Sixteenth Century,” for Horizons of theWorld: Festschrift for Isenbike Togan/Hududü’l-Alem: İsenbike
Togan’a Armağan, ed. İlker Evrim Binbaş and Nurten KılıçSchubel (Istanbul, 2011), pp. 137-219; “Ahmad Yasavi and the
Divan-i Hikmat in Soviet Scholarship,” for The Heritage of Soviet
Oriental Studies, ed. Michael Kemper and Stephan Conermann(London/New York, 2011), pp. 262-290; and “Succession Protocols
and the Early Khwajagani Schism in the Maslak al-ʻārifīn,” Journalof Islamic Studies (Oxford), 22/1 (2011), pp. 1-35.