считал, что Башкин представлял особый интерес для следствия, по-
скольку имел брата, проживавшего в Берлине. Башкин состоял с бра-
том в переписке и получал от него посылки.

В циркуляре ОГПУ, озаглавленном «По Германской разведке и борьбе с ней», утверждалось, что связи родственников эмигрантов «со здешними представительствами и прочими германскими учреждениями, получение через них пособий, посылок, корреспонденции из-за границы, отправка таковых, получение разрешения на въезд в Германию, посланных из Германии и т. д. являются иногда верными признаками связи эмигранта с германской разведкой и сознательного или несознательного ведения разведки в пользу немцев со стороны родственников данного эмигранта». Так в деле появилась Германия [29].

21 января, ознакомившись с предъявленными ему обвинениями сразу по нескольким пунктам 58-й статьи, включая и «шпионский», Башкин написал [30]:

«Взвесив и хорошо обдумав всю свою прошлую деятельность, я пришел к такому выводу, что[, ] не будучи идейным противником Советской власти, что вследствие своей слабохарактерности и вхождению в круг знакомых и приятелей, занимавшихся преступной деятельностью, направленной против Советской власти[, ] я решил раскаяться в своей прошлой деятельности и стать искренним другом Советской власти, для чего хочу и буду помогать раскрывать существующие заговоры и лиц, принимавших в них участие. <...>

Быстрое развитие каменноугольной промышленности и укрепление ея с большими достижениями срывались врагами и буржуазией, диктовавшей свою борьбу и методы ведения ея через приезжавших внутрь страны иностранцев и организованных в центре Управления Донугля лиц, принимавших эти задания и передававших их дальше, через главных инженеров или путем выезда выезжавших на места, то есть в Рудоуправления[, ] иностранцев.»

После этого, с 21 января по 23 марта 1928 года, следователи допросили Башкина сорок восемь (48) раз – больше, чем кого-либо из других арестованных. Итоговые протоколы его допросов заняли около 280 машинописных страниц. В результате, на признаниях Башкина ростовские чекисты составили свои первые обзоры по «Шахтинскому делу», направленные ими в центральный аппарат ОГПУ. Кроме того, данные показания послужили толчком для аналогичных признаний целого ряда других арестованных и позволили развиться делу,
послужившему своеобразным сигналом к окончанию относительного «гражданского мира» в советской стране [20].

В частности, Гавришенко после ознакомления с признаниями Башкина также решил дать признательные показания. Однако у него вскоре произошёл «психологический слом», и он начал давать «ложные и противоречивые» показания. Затем, по советским данным 30 января, Гавришенко выбросился из окна четвёртого этажа. Следователь Константин Зонов, «благодаря чрезвычайно умелому допросу» ответственный за основные показания Гавришенко, «имевшие решающее значение в деле», был представлен к боевому ордену — хотя его представление и было отклонено Президиумом ЦИК [31,32].

Далеким от уравновешенного было в тот период и состояние самого Башкина. Так директор клиники нервных заболеваний, профессор Павел Эмдин 11 марта дал заключение, что «гражданин Башкин в настоящее время страдает общим неврозом, пограничным с реактивным состоянием». Медик предложил поместить подозреваемого в клинику, добавив, что в течение двух лет знал больного «как психастеchnika». В результате Башкин около недели провёл в специализированной клинике, после чего был возвращён обратно в тюрьму для проведения трёх завершающих допросов по делу.

Красильников полагал, что психологическое состояние основных источников информации по делу привело к тому, что обзоры ростовских чекистов не были сразу восприняты их начальством как достоверная информация. Первоначально следователи не смогли убедить ряд своих высокопоставленных руководителей в том, что деяния шахтинских инженеров действительно следовало квалифицировать как «экономическую контрреволюцию» [5,33]:

«Ворошилов: Миша! Скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытом суде в шахтинском деле? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ОГПУ? Томский: По шахтинскому и вообще по угольному делу такой опасности нет, ибо картина ясная. Главные персонажи в сознании [34].»
### 8.3. Республиканский этап

После того, как Политбюро приняло версию «заговора», в регионе началась полоса массовых арестов по Шахтинскому делу. Группа следователей под руководством Иосифа Блата, состоявшего начальником экономического управления ГПУ УССР, развернула интенсивные действия в отношении арестованных инженеров и управленцев.

Активность чекистов вывела дело на требуемый Москвой уровень. Из собранных в Шахтах материалов следовало, что в регионе существовала и действовала подпольная организация, являвшаяся разветвлённой и связанной с зарубежьем.

<figure><img src="image_33.png" /><figcaption>Рис. 26. Строительство новой шахты на Донбассе в годы НЭПа (УССР).</figcaption></figure>

Украинские чекисты получили признательные показания от це- лого ряда арестованных руководителей «Донуголя»: в частности, от Юрия Матова и Дмитрия Сущевского, работавших в управлении нов- вого строительства треста. Преимущественно на основании показаний Матова – рукописный подлинник протокола только одного из допро- сов которого занял 53 листа с оборотами [35] – и Сущевского респуб- ликанское ГПУ подготовило к 1 апреля 60-страничный обзор, озаглав- ленный «Экономическая контр-революция в Донбассе. Следственное дело „Донуголя“». А десять дней спустя, 11 апреля, Политбюро при- няло решение объединить следственное дело «Донугля» с «Шахтин- ским». В конце месяца, 24 апреля, появился и весьма объёмный, 95-
страничный, доклад под названием «Экономическая контр-революция в Донбассе», имевший в своём составе уже двадцать три раздела. В данном докладе была «предвосхищена» вся схема финального обвинительного заключения по делу [35,36].

Несмотря на значительные масштабы следственных мероприятий, включавших в себя аресты сотен человек и сопровождавшиеся изъятием всех возможных вещей – а также личных и служебных документов – ни в одном из доступных на 2011 год трёх сотен архивно-следственных дел Красильниковым с коллегами не было обнаружено ни одного вещественного доказательства, способного подтвердить многолетнюю деятельность разветвлённой «подпольной организации» и её тайных контактов с заграницей. Итоговые обвинения строились исключительно на компрометирующих показаниях и самооговорах, добытых в ходе допросов.

Красильников полагал, что на «сценарный характер» следствия указывал и тот факт, что «развёрнутых» показаний о структуре «организации» не существовало до 1 апреля. То есть до тех пор, пока структурная схема подобной организации не была «разработана и представлена» самими украинскими чекистами [35,37].

Помимо самооговоров обвиняемых, «неразрывно связанных с оговорами других», следователи также активно использовали и очные ставки. В частности, 22 апреля 1928 года, во время очной ставки между Матовым и Арваамом Юсевичем, позже ставшим одним из расстрелянных по делу, Матов заявил, что в 1925 году он лично привлек Юсевича к работе в «организации». В ответ на прямой вопрос, подтверждает ли Юсевич показания Матова, в «течение тридцати семи минут обвиняемый Юсевич колебался между ответом да или нет. Наконец[, ] он заявил, что подтверждает показания инж[енера] Матова и заявляет, что желает искренне раскаяться» [38].

## 8.4. Итоги следствия

В итоге дознание велось группой следователей ПП ОГПУ по Северо-Кавказскому краю и ГПУ УССР, в частности, Владимиром Антоновичем, Лазарем Арровым-Тандетницким, Евгением Евгеньевым-Шептицким, Еленевичем, Юлианом Зверевым, Александром
Инсаровым, будущим заместителем народного комиссара внутренних дел СССР Владимир Курским, Александром Розановым, Зиновием Ушаковым, будущим генерал-лейтенантом Петром (Павлом) Федотовым, Павлом Финаковым и Яхонтовым. Все они выполняли поручение, целью которого было получить «чистосердечные признания» и придать делу характер общегосударственного [39-43].

Предварительное следствие вёл следователь по важнейшим делам при прокуроре РСФСР Эммануил Левентон. Красильников считал, что само предварительное следствие по «Шахтинскому делу» показало «невысокий» уровень работы органов ОГПУ, перед которыми встала задача доказать наличие несуществующей заговорщицкой организации. Кроме того, в деле проявилась и недостаточная компетентность самих чекистов, входивших в экономические подразделения. Покольку в течение нескольких месяцев следственный аппарат не мог «сломать» ряд арестованных руководителей шахт, «закалённых в хозяйственных конфликтах» и «уверенно опровергавших обвинения», следствие не укладывалось в нормативные сроки и неоднократно продлевалось. Особенно скандальными оказались действия чекистов в отношении арестованных немецких специалистов [5,44,45].

Несмотря на это, 9 февраля ОГПУ всё же доложило председателю Совнаркома Алексею Рыкову о раскрытии контрреволюционной организации, которая в течение ряда лет занималась «вредительством» в горнорудной промышленности. Для тщательной подготовки процесса Политбюро создало специальную комиссию в составе Рыкова, Сталина, Григория Орджоникидзе, Вячеслава Молотова, Валериана Куйбышева и (с марта) Клемента Ворошилова [5].

И меньше, чем через месяц, уже 2 марта, Молотов и Сталин разошли членам Политбюро письмо, в котором утверждалось о связях шахтинских специалистов с русскими контрреволюционными элементами в эмиграции. В письме «спецы» также были связаны с немецкими капиталистами и контрреволюционерами [46].
# Глава 9. Международный аспект дела. Советско-германские отношения

Шахтинское дело имело сильный и длительный международные резонанс – в первую очередь в Германии. Советско-германские отношения в 1920-е годы в целом представляли собой сложный комплекс взаимных интересов, противоречий и предрассудков. При этом Шахтинское дело стало причиной одного из самых серьёзных дипломатических кризисов в системе взаимоотношений между Советской Россией и Веймарской республикой за весь период с 1922 по 1933 год.

## 9.1. Кризис в советско-германских отношениях

Начало кризису было положено 6 марта 1928 года, когда в 23:00 народный комиссар СССР по иностранным делам Георгий Чичерин, часто работавший по ночам, принял у себя в кабинете посла Германии Брокдорфа-Ранцау. Нарком лично попросил Брокдорфа-Ранцау прийти к нему на встречу. Подобный личный вызов Красильников с коллегами считал нехарактерным для дипломатической работы Чичерина. После нескольких общих вступительных слов советский нарком сообщил, что «им обоим предстоит серьёзная работа», направленная на то, «чтобы воспрепятствовать тому негативному влиянию на немецко-русские отношения, которые может оказать одно непосредственно предстоящее печальное событие».

На просьбу немецкого посла выражаться более конкретно Чичерин заявил, что в СССР вскоре состоится большой судебный процесс, на котором «преимущественно будут фигурировать поляки», но также и германские граждане. Он также сообщил и фамилии будущих подсудимых: Гольдштейн, Эрнст Отто, Макс Мейер (Майер) и Г. Вегнер – все они, по версии Чичерина, являлись сотрудниками кампании «Allgemeine Elektrizitäts-Gesellschaf» (AEG или АЕГ/АЭГ), работавшими в шахтинском регионе и занимавшимися как наладками турбин, так и обучением советских рабочих [47-49].
Советский нарком также сделал два дополнительных заявления: согласно первому из них, в деле ни в коем случае не будут фигурировать немецкие официальные учреждения и фирмы; согласно второму – наркомом было обещано открытое и справедливое судебное разбирательство, исключающее тайное расследование и осуждение обвиняемых во внесудебном порядке.

<figure><img src="image_34.png" /><figcaption>**Рис. 27.** Посол Германии в СССР граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау (нем. Ulrich von Brockdorff-Rantzau; 1869–1928).</figcaption></figure>

В ответ Брокдорф-Ранцау заявил, что германская сторона «со всей настойчивостью и со всеми имеющимися [...] средствами» придёт на помощь своим гражданам, но одновременно выразил и негодование по поводу актов разрушения машин и построек. То есть он с пониманием отнёсся к мерам проводимым советскими властями [50,51].

Дело о вредительстве в Шахтах существенно отличалось от предыдущих скандалов с «германскими шпионами» в СССР. Так, советский полномочный представитель в Германии Николай Крестинский в письме Чичерину от 12 марта писал, что [52]:

«...арест инженеров и монтеров, посланных для установки заказанного в Германии оборудования, является гораздо более заметным фактом, чем аресты немецких студентов, никому в Германии не
известных и поехавших с неизвестной целью, и даже аресты так называемых консульских агентов в Закавказье. Из-за студентов шумела печать, но никто, в сущности, кроме близких к этим студентам людей, не был серьезно заинтересован в них. Так называемые консульские агенты были люди, иконно жившие в СССР и мало кому в Германии известные. [...] Другое дело арест инженеров, служащих большого концерна. Это непосредственный удар по промышленникам. Это вызовет взрыв негодования среди широких промышленных кругов [...] Помните, что германская тяжелая индустрия являлась до сих пор главной опорой советофильских настроений в Германии.»

## 9.2. Шляпа и плащ как сигналы к саботажу

В конце 1920-х годов общая политическая линия, проводившаяся в жизнь ОГПУ, предполагала криминализацию контактов с заграницей как таковых. Однако работающих на шахтах Донбасса английских инженеров, из-за сложных отношений с Великобританией (см. недавний Англо-советский конфликт 1927 года), решено было не арестовывать, а только формально допросить [53,54].

При этом, поскольку никаких реальных улик (инструкций, шифровок, специального оборудования и тому подобного) следствием обнаружено не было, а отдельные документы и письма, которые приобретались к делу, не содержали никаких следов деятельности «организации», одному из сотрудников ОГПУ «пришла идея» выставить в качестве улик вещи, которые передавались немецкими подданными гражданам СССР от родственников, проживавших за рубежом. А именно – шляпу и плащ-макинтош, полученные Башкиным от брата. С «помощью» следователя Майхина арестованный Мейер «вспомнил», что в одной из посылок была мягкая мужская шляпа, а также то, что посылку он отправил в Москву, на имя некой госпожи Спектор – сестры жены брата Башкина, урождённой М. И. Поляковой.

Кроме того, в декабре 1927 года инженер Отто привёз Башкину ещё одну посылку от брата. В ней находился дешёвый мужской плащ-дождевик. Следствие пришло к выводу, что дождевик являлся сигналом шахтинским заговорщикам на совершение крупного акта саботажа, а фетровая шляпа – приказом на проведение более мелкой
диверсии. Самому Башкину на значение переданных братом вещей «открыл глаза» его следователь и немецкий монтёр Вегнер, который якобы передал Башкину 750 рублей «за услуги». Красильников с коллегами полагали, что вся подобная история была вполне «достойна» места в «третьесортном детективе» [55,56].

<figure><img src="image_35.png" /></figure>

AEG
Nitralampen
600-5000 Kerzen
Halbwatt Stromverbrauch pro Kerze

Рис. 28. Полностраничная реклама ламп «Nitralampen» от компании AEG в журнале «Bauwelb» (октябрь 1913). Оригинальное предприятие ныне не существует, но товарная марка «AEG» используется шведской машиностроительной корпорацией Electrolux (бытовая техника), а также китайской группой компаний Techtronic Industries, производящей электроинструменты.

Внимание следователей привлек и сам инженер Отто, являвшийся членом немецкой правоконсервативной и монархической организации «Стальной шлем» («Штальхельм», нем. Stahlhelm, Bund der Frontsoldaten). Отто на допросах прямо заявлял о своих политических симпатиях к национал-социализму, резко осуждая при этом немецких коммунистов. Следствием также были предприняты попытки разрабатывать версию «пятой колонны», то есть связать Отто с потомками немецких колонистов, проживавших на территории СССР. При этом грубая фальсификация органами ОППУ вины инженера была столь явной, и уже 4 мая Отто заявил, что он не является членом объединения «Союз зарубежных немцев» (нем. Bund der Auslandsdeutschen) и опроверж получение каких-либо поручений, связанных с его поездками в «терманские колонии на Украине» [53,57].

В то же время существовали отдельные сведения о том, что другой арестованный инженер, Мейер, сочувствовал коммунистам. Он,
предположительно, хранил у себя марксистскую литературу и секретные документы Коммунистической партии Германии [58].

## 9.3. «Потерянный» арестованный

Через три дня после первой встречи, 9 марта 1928 года Чичерин вторично принял у себя посла Брокдорф-Ранцау, сообщив теперь уже о шести – а не четырёх – арестованных немца. Список Чичерин привёл «по той справке, которую для этой цели прислал мне тов[арищ] Ягода». В новом списке появились две дополнительные фамилии: «Кёстер – акционер фирмы „Кнаппе“» и «Байштыбер – сотрудник фирмы „Кнаппе“». Уже 13 марта дипломат Максим Литвинов информировал Сталина и Чичерина об озлоблении в берлинских промышленных кругах, возникшем после известия об арестах в СССР сразу нескольких немецких инженеров [53].

В итоге, арестованный акционер Кёстер (в советских документах его фамилию часто писали как «Костер») стал причиной нового скандала. Причиной стало то, что реально существовавший директор фирмы «Кнапп» с фамилией Кёстер в момент ареста немецких инженеров находился за границей и никогда по «Шахтинскому делу» не допрашивался и не задерживался [50].

16 марта, в беседе с сотрудником наркомата иностранных дел Иваном Лоренцем, секретарь немецкого посольства Гай задал вопрос: кто же является шестым арестованным? После сверки списков стороны выяснили, что в немецком списке отсутствует Кёстер. Двумя днями позже, получив информацию об освобождении Гольдштейна и Вегнера, немецкий посол потребовал предоставления сведений о судьбе остальных четырёх арестованных. Одновременно, немецкая сторона также заявила, что, по её сведениям, фирма «Кнапп» не имела на тот момент в СССР инженера по фамилии Кёстер.

При этом, в справке ОГПУ Кёстеру инкриминировались «совершенно точно охарактеризованные проступки» и приводилась сумма истраченных им на шпионаж денег: двести тысяч советских рублей. По мнению Чичерина – который ранее ссылался на волю «широких масс населения», требовавших, под влиянием советской прессы, не
оставлять причастных к «вредительству» иностранцев безнаказанными
– СССР попал «в глупейшее положение» [53].

Посол Брокдорф-Ранцау, которого целый ряд газет в Германии обвинял в «излишней приверженности к Советам», сообщил Чичерину [7,59]: «что если мы приписываем совершенно точные преступления лицу, которое оказывается несуществующим, то какова же ценность всей нашей информации и всех наших обвинений».

Чичерин «на ходу» изменил свою версию событий. Он назвал Кёстера русским немцем, после чего «на заседании комиссии т[оварища] Рыкова» данную версию подтвердил председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский. Однако история с «потерянным арестованным» на этом не закончилась и 27 марта теперь уже министр иностранных дел Германии Густав Штреземан констатировал [60]:

«То обстоятельство, [...] что в отношении личности якобы германского подданного Кестера длительное время царила полная неясность, показывает, что советско-русские судебные органы действовали с безответственным легкомыслием.»

Красильников полагал, что чекистская халатность дискредитировала в глазах мирового сообщества как обвинения по делу, так и советских дипломатов. Обвинения выставили работников дипслужбы марионетками тайной полиции. Ситуация стала предметом пристального внимания как официальных, так и деловых кругов Германии – вплоть до президента Веймарской республики.

Несмотря на все произошедшее, ещё 8 марта Политбюро одобрило предложенный Сталиным, Бухариным и Молотовым текст обращения ЦК ВКП(б) «Об экономической контрреволюции в южных районах угольной промышленности». Данное обращение было адресовано всем партийным организациям, советским хозяйственным органам, а также ответственным работникам РКП и ОГПУ. В нём ЦК ставил задачу прекратить бесхозяйственность в стране, а само ОГПУ получило санкцию развернуть масштабные репрессивные меры для выполнения поставленной партией задачи.

Таким образом Политбюро ЦК стремилось максимально использовать «Шахтинский процесс» для борьбы с безответственностью и бесхозяйственностью советских работников. Исполнителем при этом были назначены органы государственной безопасности [20,53].

В своем «завещании» потенциальному преемнику – Куйбышеву – Чичерин в 1930 году написал [61]:
«Следующий „внутренний враг“, понятно – ГПУ. При т[оварище] Дзержинском было лучше, но позднее руководители ГПУ были тем невыносимы, что были неискренни, лукавили, вечно пытались соврвать, надуть нас, нарушить обещания, скрыть факты. [...] ГПУ обращается с НКИД как с классовым врагом [...] Ни одна полиция в мире не базировала бы дела на таких никчемных основах.»

<figure><img src="image_36.png" /><figcaption>**Рис. 29.** Приём для представителей иностранной прессы у министра Густава Штреземана (нем. Gustav Ernst Stresemann, 1878–1929) в 1923 году.</figcaption></figure>

В то же время международный аспект Шахтинского дела получил оценку и политического руководства СССР. 2 марта 1928 года Сталин и Молотов написали членам Политбюро, что «дело может принять интереснейший оборот, если организовать известное судебное разбирательство к моменту выборов в Германии» [62]. Кроме того, на аресты отреагировало и руководство компании АЕГ, чьи специалисты были арестованы. В знак протеста оно первоначально заявило об отзыве всех своих инженеров из СССР, но уже через несколько дней отменило данное решение – опасаясь убытков от формального невыполнения контрактных обязательств [53,63-64].

Обострению отношений Москвы и Берлина способствовал и резкий тон выступлений советских вождей. В частности, Брокдорф-Ранцау считал непозвольительным тон выступлений Ворошилова и других
членов правительства СССР, ссылаясь на публикации в советской прессе. В данных публикациях немцы – а их в СССР в тот период работало около пяти тысяч – были представлены «извергами» и «животными», что воспринималось веймарским послом как «организованная кампания против немецкой индустрии».

Чичерин отмечал «громадную пользу в смысле успокоения разбушевавшихся немцев», которую принесла встреча представителя посольства с арестованными. Действительно, свидание легацион-секретаря посольства Германии в СССР М. Шлиппа (Шлипа) с арестованными состоялось 19 апреля 1928 года в Бутырской тюрьме. На встрече присутствовали также начальник 8-го отделения КРО ОГПУ Михаил (Миклош) Розенфельд, выступившего в 1925 году следователем по делу немецких студентов, и следователь по особо важным делам при прокуроре РСФСР Эммануил Левентон (см. ниже). Также присутствовал и представитель НКИД Иван Лоренц. В своем отчете о свидании с арестованными Лоренц особо отметил крайне подавленное моральное состояние В. Бадштибера, давшего на тот момент признательные показания<fnref n="9" />. Однако просьбу о новом свидании с арестованными Чичерин не поддержал, сославшись на свою беспомощность перед органами госбезопасности – перед ОГПУ [65].

Одновременно Политбюро поручило Бухарину ознакомить делегатов английской, французской, немецкой и других коммунистических партий с «наиболее одиозными местами обвинительного акта о связях отдельных иностранных держав и посольств» с «вредителями» для того, чтобы иностранные коммунисты опубликовали эти материалы в своих газетах. После этого – не получив запрошенного нового свидания со своими гражданами и после отказа от высылки обвиняемых в Германию – правительство Веймарской республики выступило против кандидатуры Василия Блюхера, выдвинутого СССР на пост военного атташе в Берлине. Формальной причиной отказа стали связи Блюхера со структурами Коминтерна в Южном Китае.

Подобный демарш немецких властей имел успех. В мае Политбюро рекомендовало Молотову, Чичерину и Николаю Крыленко «ещё раз пересмотреть публикуемый обвинительный акт в сторону

<footnote n="9">⁹ АВП РФ. Ф. 0165 (Полпредство в Германии). Оп. 8. П. 145. Д. 288. Л. 19.</footnote>
максимального сокращения тех мест, которые касаются деятельности иностранных посольств и т. п.» [66,67].

Решение прервать германо-советские экономические переговоры о новом кредите было принято в Берлине ещё до ареста немецких инженеров, но теперь правительство Веймарской республики получило удобный повод. 14 марта Штреземан ответил на замечания полпреда СССР Крестинского о «неправильном» поведении германской прессы, активно писавшей об аресте в Советском союзе невинных немецких подданных, тем, что в «Донецком деле» важнее настроения промышленников, а не прессы. В частности, директор АЕГ Феликс Дойч считал себя лично обиженным, поскольку руководимая им компания активно способствовала получению СССР немецкого кредита, а А. Дейч называл арест и процесс «безумием».

На следующий день Штреземан сообщил советской стороне о решении своего правительства временно прервать переговоры о кредите. Он добавил, что арест вызвал в деловых кругах «резкие выражения и чувство большой неудовлетворенности», и что речь шла о «чувстве большой неуверенности в отношении всей совокупности экономических отношений с СССР». После этого информация стала публичной: ТАСС опубликовало формальное сообщение о перерыве в советско-германских экономических переговорах [68].

Несмотря на то, что 17 и 21 марта Рейхстаг в целом одобрил линию веймарского правительства на сохранение сотрудничества с СССР, ряд депутатов фракций националистов (Гетч), демократов (Эрих Кох-Везер, нем. *Erich Koch-Weser*) и социал-демократов (Рудольф Гильфердинг) прямо и недвусмысленно выступили против дальнейшего кредитования Советской России [69,70].

17 марта Крестинский предложил Сталину освободить арестованного немецкого инженера Гольдштейна из-за его непричастности к «вредительству». Крестинский также сообщал генеральному секретарю большевистской партии о негативном влиянии высказываний Рыкова на немецких промышленников – которые расценивали заявления главы советского правительства как давление на суд, ещё не выпечший обвинительный приговор. Аналогично была расценена напечатанная в «Известиях» речь Михаила Калинина с одобрением требованиям митингующих о расправе над спецами-вредителями. Также были оценены и другие публикации, включая статьи в газетах «Правда» и «Известия», в которых существование «контрреволюционной
организации» преподносилось как доказанный факт. Столь однознач-
ная трактовка событий зачастую воспринималось советскими читате-
лями в качестве прямой директивы к действию [42].

В своем «грубом» ответе Сталин потребовал от Крестинского «прекратить любезничать с немцами» и обвинил его в «грубейшем нарушении большевистских традиций... партии». По мнению историка Павла Макаренко, это свидетельствовало о полной решимости генсека в тот период сохранить неизменной сформировавшуюся внешнеполитическую линию по отношению к Германии.

После всё же состоявшегося освобождения Гольдштейн – инженер, не получивший никаких сведений о том, в чём его, собственно, обвиняли – вернулся в Германию, где стал передавать местной прессе информацию об ужасающих условиях содержания арестованных в СССР. Он также сообщил и об оказываемом на арестованных давлении, в результате чего в Веймарской республике поднялась новая волна возмущения. Чичерин позже был вынужден подтверждать правдивость рассказов инженера Гольдштейна [71].

После этого, 21 марта, Политбюро постановило, что освобожде-
ние арестованных по делу теперь разрешалось проводить только с ве-
дома комиссии самого Политбюро. Политическое бюро ЦК также
взяло на себя организационную работу по подготовке и проведению
процесса в Москве. Так Ростовскому отделению ГПУ было предло-
жено к 20 апреля направить в столицу как самих арестованных, так и
все обвинительные материалы по делу [18,72,73].
трудового лагеря (ИТЛ). В дальнейшем его следы, по состоянию на 2017 год, полностью теряются: дата смерти неизвестна.

6 апреля 1928 года экономическое управление ОГПУ передало материалы проведенного чекистами предварительного следствия следователю прокуроры Левентону, который в тот же день подписал заключение о том, что дознание по делу произведено с достаточной полнотой и с соблюдением норм УПК.

Первые допросы сам Левентон провел в тот же день, 6 апреля, завершение досудебных следственных действий датируется четвёртым мая. Таким образом, в течение неполного месяца Левентон выносил в среднем по 2-4 постановления в день. Его задача существенно упрощалась тем, что обвиняемые фактически уже определились в своих позициях по поводу предъявленных им обвинений. Основная работа Левентона, как отмечал Красильников, превращалась тем самым в рутиинную фиксацию этих позиций.

<figure><img src="image_37.png" /><figcaption>Рис. 31. Публикации в советской прессе о Шахтинском деле: статья «Шахтинское дело» в газете «Трудовая правда».</figcaption></figure>

Однако, в промежуток между 17 и 27 апреля Левентону пришлось проводить дополнительные следственные действия – очные ставки между обвиняемыми. Их целью было получение дополнительных показаний отдельных арестованных. Таким образом, фактически, Левентон доводил до конца то, что не успели доделать сотрудники ВЧК.
Очные ставки Левентона имели вполне определенную направлен-
ность: он пытался склонить к признанию тех, кто не признал свою
«вину» либо сделал это только частично. Для этого прокурор исполь-
зовал уже имевшиеся показания тех, кто активно сотрудничал с ро-
стовским следствием. Ни в одном случае давление прокурора Левен-
тона не принесло заметных результатов.

Само следствие прокуратуры под руководством Левентона, фор-
мально являвшееся независимым этапом расследования, фактически
лишь придало действиям советских спецслуж характер юридической
легитимности. Оно не добавило чего-либо принципиально нового к
имевшейся «доказательной базе». Так текст итогового обвинительного
заключения был лишь незначительно расширен. В него был включён
только ряд отдельных малозначительных фрагментов из обширной
серии очных ставок, проводившихся между фигурантами дела [74,75].

В этот период партийным руководством СССР планировалось
также ещё раз обсудить вопрос о целесообразности привлечения к от-
ветственности ещё двух немецких специалистов – Вегнера и Зеебольда
– поскольку у следствия имелись материалы об их «вредительской де-
ятельности». При этом сам Крыленко предложил ограничиться их вы-
сылкой за пределы территории СССР.

Но Политбюро приняло окончательное решение «о ликвидации
дела» Зеебольда только 19 июля. Этот срок показателен поскольку
сама специальная партийная комиссия по Шахтинскому делу была
ликвидирована тремя месяцами ранее, ещё 17 апреля [76].
Глава 11. Суд

Всего по Шахтинскому делу было арестовано несколько сотен че-
ловек: одна часть арестованных была освобождена, другая (82 человек)
– осуждена во внесудебном порядке Коллегией ОГПУ. В итоге, на пуб-
личный судебный процесс по делу «Об экономической контрреволю-
ции в Донбассе» было выведено 53 человека [41].

<figure><img src="image_38.png" /><figcaption>Рис. 32. Доставка обвиняемы по делу о вредительстве в суд.</figcaption></figure>

11.1. Список обвиняемых

Советский адвокат и писатель, кандидат юридических наук Арка-
дий Ваксберг позже писал, что «такого количества несчастных ни до
него, ни после не собирал ни один судебный процесс» [77].

Горные инженеры

П. И. Антонов, А. Б. Башкин, Н. Н. Березовский, Н. А. Бояринов,
С. П. Братановский, А. К. Валиковский, В. В. Владимирский, Н. Н.
Горлецкий, А. В. Деттер (Детер), С. Г. Именитов, А. И. Казаринов, П.
Э. Калнин, Н. К. Кржижановский, А. Б. Кузьма, В. В. Люри, Ю. Н. Матов, А. Н. Мешков, И. И. Некрасов, М. А. Овчарек, В. К. Одров, Э. Э. Отто (гражданин Германии), В. Ф. Петров, Г. П. Потемкин, А. Г. Рабинович, В. С. Ржепецкий, Н. И. Скорутто, В. О. Соколов, И. К. Стояновский, Д. М. Сущевский, С. Е. Чернокнижников, Н. А. Чинакал, Г. А. Шадлун, В. Э. Штельбринк, А. Я. Элиадзе, А. Я. Юсевич.

По информации составителя сборника «Репрессированные геологи», кандидата геолого-минералогических наук Льва Белякова, в апреле 1928 года были дополнительно арестованы два человека: член президиума Всероссийской ассоциации инженеров Петр Пальчинский (расстрелян в мае следующего года) и Иосиф Федорович [42].

## Горные техники, механики и технические специалисты

С. А. Бабенко, В. И. Бадштибер (гражданин Германии), В. И. Беленко, Н. П. Бояршинов, С. З. Будный, Ф. Т. Васильев, И. Г. Горлов, Н. Е. Калганов, С. Л. Касаткин, А. К. Колодуб, Е. К. Колодуб, В. М. Кувалдин, М. К. Майер (гражданин Германии), В. Н. Нашивочников, А. Е. Некрасов, М. Е. Никишин, В. Н. Самойлов, П. И. Семенченко, П. М. Файтерман [42].

Среди обвиняемых было несколько известных людей. Так за аббревиатурой «Л. Г. Рабинович» скрывался **Лазарь Германович (Григорьевич) Рабинович** (1860–1934) состоявший членом Государственной думы Российской империи II созыва от Екатеринославской губернии. Он родился в городе Каменец-Подольский в семье купца второй гильдии Герша-Бера Шломовича Рабиновича и учился в Белоцерковском реальном училище. В 1884 году он окончил Санкт-Петербургский горный институт, сегодня называющийся Национальный минерально-сырьевой университет «Горный».

В 1885 году Лазарь Рабинович был направлен главным горным управлением на Макеевский рудник наследников Иловайского, а через пять лет – на Берестово-Богодуховский рудник. Он стал первым директором «Максимовского» рудника, построенного братьями Максимовыми. Позднее он переехал в Харьков, где стал заниматься общественно-промышленной работой – стал членом бюро Союза харьковских инженеров.
Во время Революции 1905 года он был арестован и несколько ме-
сяцев провёл в Харьковской центральной тюрьме. Сегодня в литерату-
туре существуют как минимум две версии причин его ареста. Обе они
приводятся Алексеем Федько в его статье от 6 октября 2011 года на
портале «Донецк: история, события, факты» со ссылкой на донецких
краеведов Валерия Степкина и Сергея Третьякова.

По первой из них, Лазаря Рабиновича арестовали за участие в тра-
урном шествии на похоронах убитых казаками железнодорожников.
Согласно этой версии, он нёс на процессии чёрный траурный флаг от
Харьковского отдела Всероссийского союза инженеров без каких-
либо антиправительственных надписей.

По другой версии причиной ареста Рабиновича было введение
им на Ирминском руднике «самовольно и противно общей безопас-
ности восьмичасового рабочего дня». Арест был произведён по распо-
ряжению харьковского губернатора, генерала Николая Пешкова. Ра-
бинович был осужден на высылку за границу на четыре года. 25 марта
1906 года он из исправительного арестантского отделения был пре-
провожден на вокзал под воинским караулом, откуда он выехал в Гер-
манскую империю – в Берлин.

6 февраля 1907 года Рабинович был избран депутатом II-го со-
зыва Государственной думы от общего состава выборщиков Екатери-
нославской губернии. В Думе он вошёл в состав Конституционно-де-
мократической фракции и состоял в трёх комиссиях: в думской комис-
сии по исполнению государственной росписи доходов и расходов, в
финансовой комиссии и в комиссии о помощи безработным. С дум-
ской трибуны он выступил с предложением за немедленное создание
отдельной продовольственной комиссии.

После роспуска думы в рамках «Третьеionьского переворота» Ра-
бинович стал директором Ирининского каменноугольного общества
и секретарем Совета съездов горнопромышленников Юга России
(1903–1912). Вкладывал средства в реконструкцию шахты «Грушев-
ский антрацит» и выдвинул идею промышленной разработки Гри-
шинского угольного района, вложив в его разработку значительные
собственные средства. Проект оказался крайне прибыльным.

В результате Рабинович в Российской империи был состоятель-
ным человеком и, не имея собственной семьи, оплачивал обучение не-
скольких студентов. Он также занимался благотворительностью.
Помимо этого, он был активен и в финансовой поддержке революционной деятельности на территории империи.

В 1920 году Лазарь Рабинович был приглашен советскими органами власти для руководства работами по реконструкции Донбасской угольной промышленности — стал председателем Научно-технического совета каменноугольной промышленности при Высшем совете народного хозяйства (ВСНХ) СССР. Он также являлся председателем промышленной секции Госплана СССР.

<figure><img src="image_39.png" /><figcaption>**Рис. 33.** Подсудимый по Шахтинском делу, будущий член-корреспондент АН СССР, герой Социалистического Труда и лауреат Ленинской премии Н. А. Чинакал (1969).</figcaption></figure>

Рабинович был арестован в марте 1928 году. На следствии другой подсудимый Мухин показал, что трижды получал от Рабиновича деньги за свои вредительские действия. Виновным по Шахтинскому делу Рабинович себя не признал, а на суде он сказал, что «новая жизнь нужна человечеству, но то, что принесли вы, хуже старого». Защитником Рабиновича выступил Матвей Оцеп.
5 июля Рабинович был приговорен к лишению свободы на шесть лет «со строгой изоляцией», конфискацией одной трети имущества и с последующим лишением прав на три года (см. также ниже). В 1930 году на процессе по делу Промпартии его имя было названо в числе членов «Центрального Комитета» данной «мифической» организации. Через четыре года он умер в тюрьме от обострения болезни сердца.

В каком-то смысле ещё более показательная для конца НЭПа история скрывается за аббревиатурой «Н. А. Чинакал». **Николай Андреевич Чинакал** (1888–1979) родился в деревне Нур-Али в Крыму. С третьего класса давал частные уроки и тем зарабатывал свою на жизнь и обучение. В 1912 году он окончил Екатеринославское горное училище, сегодня известное на Украине как Национальный технический университет «Днепровская политехника».

В Российской империи и РСФСР, до 1921 года, Чинакал работал на нескольких шахтах Донбасса, где в имперские времена ввёл восьмичасовой рабочий день – за что лишился своей должности. Он был среди делегатов на Втором съезде горнорабочих, проходившем в Москве. Он так же, как и Лазарь Рабинович, участвовал в разработке технического плана восстановления, реконструкции и обновления шахт Донбасса после Гражданской войны.

С 1923 года Николай Чинакал работал в тресте «Донутоль» и в течение пяти лет занимается воплощением принятой программы восстановления в жизнь. В данный период от него поступило сразу несколько технических предложений по оборудованию рудников, включая двухтонные ширококолейные вагонетки и 200-вольтное напряжение для всего подземного оборудования. В 1924–1925 годах он был отправлен в командировку в составе делегации, возглавлявшейся Александром Скочинским, для изучения опыта работы горных предприятий Великобритании, США и Веймарской республики.

В марте 1928 года Чинакал, заведовавший отделом механизации треста «Донутоль», был арестован. Обвинения по седьмой части 57-й статьи («вредительство») он не признал, но на допросе от 28 апреля того же года написал, что (авторская орфография сохранена):

«Я виновен в том, что имея подозрения о том, что антисоветская работа в Донутле проводится, не заявил об этом своевременно соответствующим органам и поддерживал близкие отношения с теми людьми, которые мне не внушали полного доверия. Главная моя вина
в том, что когда я видел явно вредительскую работу в своём отделе, то боролся с ней не всегда и не достаточно решительно».

После Шахтинского процесса был сослан в Сибирь. Аналогично с Рабиновичем, Чинакал был приговорён к шести годам лишения свободы, трём годам поражения в правах и конфискация одной трети своего имущества. После суда он работал в Кузбассе в Ленинске-Кузнецком на шахте «Емельяновская».

<figure><img src="image_40.png" /><figcaption>Зарисовка Н. Кравченко.</figcaption></figure>

**Рис. 34.** Портрет П. Э. Калнина за авторством Н. Кравченко, опубликованный в газете «Известия», № 132 (1928). Автором изображения Калнина был художник-баталист, журналист и писатель Николай Иванович Кравченко (1867–1941); через два года Кравченко будет присутствовать на очередном «громком» советском судебном процессе – на этот раз по делу о секте «Единый Храм» и её основателе Дмитрии Шульце.

В 1930 году Чинакал вступил в должность заместителя главного инженера проектно-строительного бюро, ПП ГПТУ, в Новосибирске. Позже советские власти направили его на постоянную работу в «Кузбассутоль», где он вскоре стал заместителем начальника проектного отдела. В 1940–1944 годах Николай Чинакал заведовал кафедрой шахтного строительства в Томском индустриальном институте, где ему была присвоена степень доктора технических наук и звание профессора без защиты диссертации.

Неполные три десятилетия, с 1944 по 1973 год, Чинакал состоял директором Института горного дела СО АН СССР. В 1958 году он стал член-корреспондентом Академии наук СССР. Уже в России, в 1998 году, в институте был создан музей, в котором есть мемориальный кабинет Чинакала. В 2010 году, Институту горного дела Сибирского
отделения Российской академии наук (СО РАН) было присвоено имя «директора-организатора» Н. А. Чинакала.

Не обошлось на Шахтинском процессе и без обвинений против старых революционеров, членов РСДРП. **Пётр Эрнестович Калнин** (1878–1938) родился в усадьбе Клейн-Зантен Зантенской волости Тальсенского уезда Курляндской губернии в семье крестьянина-бастрака. Петр Калнин последовательно окончил народную школу, городское училище в городе Тукум и реальное училище, располагавшется в городе Миттава. Переехав в столицу Российской империи и обуличаясь в горном институте в Санкт-Петербурге, он занимался революционной деятельностью в рабочей и студенческой среде. Кроме того, он являлся и членом городского комитета партии РСДРП(м).

В марте 1907 года Калнин был осужден Санкт-Петербургской Судебной Палатой по ст. 49 и п. 1 и 5 ч. І ст. 129 Уголовного уложения к заключению в крепость («в одиночку») на полгода. Вследствие медлительности царского бюрократического аппарата, в тот период вынесенный приговор не был исполнен фактически.

Калнин смог завершить своё образование и по окончании института уехал работать заведующим участком Брестского рудника Сулинского завода. В период с 1908 по 1916 он состоял заведующим вентиляцией, помощником заведующего шахтой «Шмидт» Екатериновского Горнопромышленного общества. Позднее он стал управляющим Несветаевского рудоуправления в Ростовской области в товариществе «Парамонов и сыновья».

В мае 1908 года Пётр Калнин подавал прошение о назначении на службу колледжского секретаря в горный департамент Санкт-Петербургга. Запрос от департамента к жандармам сдвинул с мёртвой точки вынесенный ранее приговор. В нём Калнин был назван редактором издателем газеты «Голос труда» (Darba Balss) и обвинён в помещении в газету статей «Кое что в тактике социал-демократов относительно других политических партий в ГД» и других революционных материалов. По состоянию на 25 октября 1911 года он отбывал наказание по вынесенному в 1907 году приговору. Был освобождён в следующем году.

До ареста в 1928 году Калнин проживал с семьёй в Харькове и работал главным инженером Несветаевского рудоуправления, относившегося к тресту «Донуголь». Арестован 10 марта по обвинению в причастности к контрреволюционной, вредительской организации горных инженеров. Калнин был осужден к восьми годам лишения
свободы и сослан в лагерь «Карлаг» в Караганду, где начал работать по своей основной специальности.

По мнению краеведа Караганды Владимира Новикова, Калнин работал в тресте «Караганда уголь», где являлся «одним из ведущих горных инженеров». В 1933 году Пётр Калнин представлял трест на сессии Казахстанского филиала АН СССР в Алма-Ате, где выступил с докладом «Работа Карагандинского бассейна за 3 года и дальнейшие перспективы». Доклад Калнина был опубликован в журнале «Народное хозяйство Казахстана» в том же году.

Около 1935 года Калнин был вынужден переехать в Челябинскую область и поселиться городе Копейск. Здесь он состоял инженером по технике безопасности. Во время Большого террора, в декабре 1937 года, он был арестован и осужден как враг народа и приговорен к высшей мере уголовного наказания (ВМН). Согласно материалам «Книги Памяти жертв политический репрессий Челябинской области», обновлённым в 2015 году, Калнин был расстрелян в январе 1938 года.

## 11.2. Ход процесса

Судебные заседания, проходившие в колонном зале Дома Союзов, начались 18 мая 1928 года и продолжались сорок один день. Председательствовал в суде ректор Московского государственного университета Андрей Вышинский. До этого он являлся государственным обвинителем в целом ряде «тромких» процессов в СССР: включая дело «Гукон» (1923), дело ленинградских судебных работников (1924) и дело Консервтреста (1924). В число судей входил также советский юрист Владимир Антонов-Саратовский.

Сторону обвинения представляли два государственных обвинителя. Первым был Николай Крыленко, на которого Политбюро 15 марта возложило обязанности главного обвинителя и поручило ознакомиться со всеми материалами дела. Вторым стал старший помощник прокурора Республики Григорий Рогинский [70].

Кроме того, в заседаниях принимали участие и сорок два общественных обвинителя. Посол Брокдорф-Ранцау был возмущён
поведением обвинителя Крыленко<fnref n="10" />, который, по словам посла, при обращении к нему по поводу немецких обвиняемых, на всё отзывался «презрительным смехом» [41,77,78].

Обвиняемых защищали пятнадцать адвокатов, состоявших членами московской губернской коллегии защитников: Альфонс Вормс, Л. Ф. Добрынин (защищал инженера Кржижановского, а также техников Васильева, Файермана и Горлова [79]), Арон Долматовский, Николай Коммодов, Владимир Короленко, бывший делегат Учредительного собрания Эдуард (Аркадий) Левенберг (защищал Л. Б. Кузьму, И. И. Некрасова, В. Н. Нашивочникова, В. И. Беленко, Г. П. Потемкина и А. В. Деттера [80]), Владимир Николаевич Малянтович (брат Павла Малянтовича [81]), первый председатель Белгородского Совета рабочих и солдатских депутатов Леонид Меранвиль-Десентклер (Меранвиль де Сент-Клер), Сергей Ордынский, Матвей Александрович (Мордух Хононович) Оцеп, Иван (Ян) Иосифович Плят (Плятт; отец советского актёра Ростислава Плятта), Лев Пятецкий-Шапиро, Лидия Розенблюм, А. М. Рязанский и Смирнов [41].

***

(...) Но со второго или третьего свидания они оба [подзащитные Ю. Н. Матов и С. П. Братановский], весьма взволнованные, в особенности Матов, открылись мне [адвокату Н. К. Муравьеву], что их показания на дознании, подтвержденные — без опроса их по существу — следователю, не соответствуют действительности, что они их дали сперва вследствие того тяжелого морального и физического состояния, в котором они находились, а потом — вследствие того, что они пришли к убеждению, что так именно нужно, чтобы они показывали, что этого от них требуют и ждут люди, которые лучше их знают, что нужно, и что в случае исполнения этого требования и удовлетворения

<footnote n="10">¹⁰ Кандидат в члены ЦИК СССР I-IV созывов Николай Крыленко был расстрелян 29 июля 1938 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР в рамках дела о «контрреволюционной фашистско-террористической организации альпинистов и туристов». Верховный главнокомандующий русской армии после Октябрьской революции 1917 года (см. следующую книгу данной серии) был реабилитирован Военной коллегией Верховного Суда СССР в 1956 году.</footnote>
этого ожидания они могут быть спокойны за свою судьбу и скоро будут возвращены на “производство”.

Они подробно рассказывали, как они сперва относились равнодушно к тому, что подписывали, а потом стремились пойти навстречу следователям, выведать от следователей то, что показывали другие обвиняемые, как они, чтобы быть более правдоподобными, избегали общих мест и стремились давать детали, лишь бы быть отнесенными “к первой категории” по легкости наказания, то есть к тем лицам, которых ждет возвращение на производство.

<figure><img src="image_41.png" /><figcaption>Рис. 35. Защитники знакомятся с документами обвинения (май 1928).</figcaption></figure>

В частности обвиняемый Матов сообщил, что ложность его самоговора однажды уже вскрылась, так как он не смог описать, когда его спросили, внешнего вида здания Министерства, в котором он был, по его показанию, в Париже. В подтверждение того, что он частично уже раньше, до свидания со мною, но после допроса его следователем НКЮ, отказался от части своих показаний, как не соответствующих действительности (в отношении Министерства в Париже и посещений в Москве некоторых других органов) Матов ссылался на то, что этот его отказ занесен в протокол следователем ОГПУ, допрашивавшим его в Москве, и очень интересовался, приложен ли этот протокол к настоящему делу.
Я с огромным вниманием отнесся к этому заявлению обвиняющего, ибо это его указание давало возможность сейчас же проверить, хотя бы частично, правильность его ссылки. Не найдя в его деле никакого подобного протокола, я обратился к Прокурору Г. К. Рогинскому и следователю т. Левентону, зная, что они лучше меня изучили дело. Признаюсь, что я был немало поражен, когда услышал от них, что, действительно, такой протокол имеется, но что вопрос о его приобщении к настоящему делу решен в отрицательном смысле, так как, по мнению Г. К. Рогинского, протокол этот к данному делу отношения не имеет<fnref n="11" />.»

— из объяснительной записки члена Московской коллегии защитников Н. К. Муравьева председателю президиума коллегии защитников В. Ф. Белякову о причинах своего отказа защищать подсудимых по делу «Об экономической контрреволюции в Донбассе», написанной не ранее 22 мая 1928 года.

***

Муравьев являлся одним из девяти защитников, принимавших ранее участие в процессе на социалистами-революционерами в 1922 году. Вместе с другими адвокатами «обвиняемых первой группы» (т. е. с эсерами, остававшимися верными своим политическим убеждениям) он потребовал начать всё судопроизводство заново после выявления грубого нарушения целого ряда процессуальных норм. Получив от судей отказ, защитники, с согласия своих клиентов, показательно покинули очевидно бесперспективный процесс. За данный поступок Н. К.

<footnote n="11">¹¹ Во время закрытого судебного заседания 27 июня 1928 года назначенный вместо Муравьева защитник А. А. Смирнов просил суд установить, существует ли протокол допроса Матова от 29 апреля с отказом от данных им ранее показаний о посещении военного министерства в Париже и нескольких учреждений в Москве. В связи с этим запросом защиты Н. В. Крыленко пояснил, что Матов был допрошен следователями ОГПУ в рамках дела А. В. Назимова и других членов «Московского центра», поэтому этот протокол не может быть приобщен к судопроизводству по Шахтинскому делу. [ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 5. Д. 38. Л. 169-171]</footnote>
Муравьев, В. А. Жданов и А. С. Тагер были арестованы и высланы со-
ветскими властями из Москвы<fnref n="12" />.

Двух оправданных германских поданных защищал Вормс, хотя
президент Пауль фон Гинденбург интересовался возможностью
предоставления обвиняемым немецких защитников. В результате
этого обращения германский адвокат Мунте получил разрешение на
неофициальный визит в Москву – разрешение было дано ему как част-
ному лицу, без контактов с подсудимыми. В итоге ему отвели роль
юридического консультанта при посольстве Германии.

На суде присутствовали несколько сотен журналистов и много-
численные зрители. В ходе суда двадцать три из пятидесятى трех об-
виняемых отказались признать себя виновными, а десять – признали
свою вину лишь частично [42,77].

«Исправления» показаний

Из трёх подданных Германии, представших перед судом — инже-
нера Отто, техника Майера и Вильгельма Бадштибера — лишь Бадшти-
бер дал в ходе судебного заседания те признания, которых от него тре-
бовали следователи. В то же время Майер отверг все обвинения, влю-
чая и то, что он выводил из строя турбины, поставляемые в СССР фир-
мой АЕГ. После того, как Вышинский представил Майеру его соб-
ственное признание вины, сделанное во время следствия, Майер, при-
знав свою подпись, заявил, что подписал данный протокол, будучи
измученным ночными допросами и не имея представления о содержа-
нии текста, составленного на русском языке, которым он не владел.

Незнание Майером русского языка подтверждало также и лож-
ность предъявленных ему обвинений в том, что он якобы консульти-
ровал подсудимого Башкина о способе вывода из строя турбин. В
итоге это заявление Башкина было «исправлено» представителями
ОГПУ в перерыве судебного заседания.

<footnote n="12">¹² Морозов К. И. Феномен защитников 1-й группы на показательном процессе социалистов-революционеров 1922 г. // Вестник Красноярского государственного университета. Серия «Гуманитарные науки». – 2006. – № 3. – С. 31–34.</footnote>
Подобные «повороты» в ходе слушаний не остались незамеченными московскими корреспондентами германских газет: в частности, корреспондент «Берлинер тагеблатт» (нем. *Berliner Tageblatt*) Пауль Шеффер сообщал о ложности всех обвинений. Тут следует заметить, что Чичерин ещё в конце 1927 года требовал от Крестинского добиться отзыва корреспондента Шеффера обратно в Германию, по скольку «нахождение Шеффера в Москве является нежелательным и обостряющим отношения между Германией и СССР». Крестинскому в итоге удалось договориться с газетой об отзыве корреспондента только после окончания процесса, так как иначе мог возникнуть очередной дипломатический скандал [82].

«Вся работа [немецких журналистов] есть сплошное издевательство над истиной, сплошное тенденциозное искажение фактов и сплошная ложь» — из письма Чичерина Крестинскому [83].

В итоге Майер и Отто были оправданы и освобождены за недоказанностью вины, а сам Бадштибер получил один год заключения условно. По истечении годичного срока Бадштибер, по одним сведениям, проживал в АССР немцев Поволжья, по другим данным — его вскоре обменяли на арестованного в Германии коммуниста [58].

16 июля посол Брокдорф-Ранцау в записке своему МИДу выразил удовлетворение приговором Верховного суда и сообщил, что «дело урегулировано». Такой исход дела счёл удовлетворительным и министр иностранных дел Штреземан. В то же время Густав Хильгер<fnref n="13" />, состоявший советником германского посольства в 1925 году и необоснованно обвиненный советским судом в пособничестве немецким «студентам-террористам», называл «шахтинский» процесс «спектаклем прокурора Н. Крыленко» — постановкой, которая явилась «неприкрытоей насмешкой над юридической процедурой» [84-86].

<footnote n="13">¹³ В 1939 году во время переговоров о Советско-германском договоре о ненападении (пакте Молотова — Риббентропа) именно Густав Хильгер был переводчиком между Молотовым и Риббентропом, а также между Молотовым и Гитлером, поскольку Хильгер свободно владел русским языком. В 1946 году адвокат, защищавший Риббентропа на Нюрнбергском процессе (см. будущую книгу в данной серии), пытался вызвать Хильгера в качестве свидетеля защиты.</footnote>
### 11.3. Приговор

6 июля 1928 года было вынесено решение суда, согласно которому одиннадцать обвиняемых были приговорены к «высшей мере социальной защиты» – расстрелу. Через три дня, 9 июля, пять человек – инженеры Н. Н. Горлецкий, Н. А. Бояринов, Н. К. Кржижановский, А. Я. Юсевич и служащий С. З. Будный – были расстреляны [87].

Для шести остальных приговоренных – Н. Н. Березовского, С. П. Братановского, А. И. Казаринова<fnref n="14" />, Ю. Н. Матова, Г. А. Шадлуна и Н. П. Бояршинова – расстрел был заменён десятью годами заключения, поскольку суд счёл нужным довести до сведения Президиума ЦИК, что ряд осуждённых на расстрел признали свою вину и «стремились раскрыть преступную деятельность организации». Президиуму также было сообщено, что осуждённые на расстрел относились к числу высококвалифицированных специалистов [88].

По данным Леопольда Треппера, четверо из ключевых обвиняемых по делу, приговорённых в 1928 году к смертной казни, но помилованных ЦИК, в начале 1930-х годов работали на строительстве шахт на Карагандинском угольном бассейне: «Видите ли, расстрелять кого-нибудь стоит не так уж дорого, но поскольку все они исключительно компетентные в своем деле люди... то привезли их сюда» [89].

Четверо обвиняемых, в том числе двое граждан Германии, были оправданы. Ещё четверо, в том числе гражданин Германии Бадштибер, были приговорены к условным срокам наказания. Остальные фигуранты дела получили различные сроки лишения свободы, составляющие от одного года до десяти лет, с поражением в правах на срок от трех до пяти лет: 10 подсудимых – от 1 до 3 лет; 21 – от 4 до 8 лет; троих подсудимых – 10 лет [88].

<footnote n="14">¹⁴ Казаринов дал первые «признательные показания» 16 апреля 1928 года, после чего он продолжал подвергаться ежедневным интенсивным допросам. В преамбуле к собственоручным показаниям от 17 апреля он написал: «Рассчитывая на милостивое снисхождение со стороны органов пролетарского правосудия в отношении содеянных мною тяжких преступлений, я с полной искренностью и чувством глубокого раскаяния правдиво сообщаю, как это гадко не было, нижеследующее...» [35].</footnote>
Глава 12. Оценки и влияние

Шахтинское дело не стало единственным актом выявления и наказания «экономических контрреволюционеров-вредителей». Процесс получил большой резонанс и выявил так называемых «специалистов-вредителей», организовавших «третий этап подрывной работы международной буржуазии против СССР». После показательного процесса о необходимости борьбы с контрреволюцией среди техников и специалистов заявлялось на съездах большевистской партии [88].

Руководящие указания поступали с самого верха. Так к активной борьбе по выявлению вредителей призывал сам товарищ Сталин:

«...Нельзя считать случайностью так называемое шахтинское дело. "Шахтинцы" сидят теперь во всех отраслях нашей [советской] промышленности. Многие из них выловлены, но далеко ещё не все выловлены. Вредительство буржуазной интеллигенции есть одна из самых опасных форм сопротивления против развивающегося социализма. Вредительство тем более опасно, что оно связано с международным капиталом.» [90]

Уже 9 мая 1928 года в докладной записке председателя ОГПУ Генриха Ягоды, адресованной Сталину, Орджоникидзе, Ворошилову и Рыкову, сфера «вредительства» расширялась за счет обвинения ряда бывших царских полковников и генералов, работавших в советской военной промышленности. Их обвиняли в умышленном перерасходе средств и замедлении темпов строительства патронных заводов в Туле, Ульяновске и Луганске. По версии Ягоды, это ставило под угрозу срыва мобилизационную подготовку в СССР. Данная записка позволила Сталину предложить Политбюро в срочном порядке рассмотреть вопрос о «вредительстве» в военной промышленности. Это, в свою очередь, послужило поводом для начала «расправы» над специалистами целого ряда московских заводов.

14 июня Политбюро приняло новое постановление, в котором борьба с «вредительством» распространялась теперь и на железнодорожный транспорт. В итоге Ягода на совещании по вопросу о вредительстве старых спецов не скрывал, что «Шахтинский процесс»
являлся только прелюдией к «трандиозной» кампании против вредительства во всех сферах советского народного хозяйства [91-93].

«Дорогой тов[арищ] Сталин! Следствие ГПУ по экономической контрреволюции в Донбассе закончено. Следствие было развернуто достаточно глубоко и успешно... Данные следствия показали, что контрреволюция вышла за рамки Шахтинского дела и далеко выходит за пределы Донутля, что контрреволюционная организация охватила собой ряд крупнейших трестов Украины — Югосталь, Химуголь, ЮРТ. Из следствия установлено, что такая организация существовала во всесоюзном масштабе в Москве.» [94]

<figure><img src="image_42.png" /><figcaption>Рис. 36. Фотография Е. Халдея «Враг народа» (Приморский край, 1939).</figcaption></figure>

Признавая достоверность судебных материалов по Шахтинскому делу, Лев Троцкий, однако, использовал «донецкий заговор» как доказательство «внутренней гнилости» режима — режима, установившего в СССР после разгрома «объединённой оппозиции» (см. Внутрипартийная борьба в ВКП(б) в 1920-е годы). Уже находясь в вынужденной эмиграции, бывший нарком по военным и морским делам использовал «заговор» как подтверждение своей концепции о том, что причиной бюрократизации советского государственного и партийного аппарата являлось «буржуазное влияние» [95,96].

Шахтинское дело ознаменовало переход от НЭПа к «социалистическому наступлению». Красильников с коллегами полагали, что «своё
законченное выражение» представление об СССР как об «окруженной крепости» — где врагам внешним обязательно помогали враги внутренние, представленные «бывшими» — получило несколько позже, уже в годы Большого террора [4,97-99].

В результате публичных разбирательств «старые спецы», оставшихся в СССР, ощутили на себе «смену вех» в партийном руководстве. Репрессии вызывали протестные настроения в среде специалистов, не носившие при этом какого-либо организованного характера. В сводках ОГПУ, содержащих сведения о настроениях в среде специалистов в связи с Шахтинским делом, было отмечено единодушное мнение, что само дело было инспирировано ОГПУ. Специалисты полагали, что всё дело имело своей целью канализировать широкое недовольство советских рабочих.

В частности, в июне 1928 года член-корреспондент Академии наук СССР Владимир Грум-Гржимайло писал, что «настоящее подлинное вредительство есть легенда, а имел место только шулерский приём». Грум-Гржимайло добавлял, что «весь шум имел целью свалить на чужую голову собственные ошибки и неудачи на промышленном фронте... Им нужен был козёл отпущения, и они нашли его в куклах шахтинского процесса» [100,101].

В целом, после Шахтинского дела общим и преобладавшим настроением советской интеллигенции стала «тревога и ожидание худших перемен в положении спецов». В то же время советские рабочие начали активные поиски «второго Донбасса». Для этого они стали искать скрытых врагов и шпионов на своих производствах [102].

«Вскрывшиеся на примере Донбасса крупнейшие недостатки и ошибки хозяйственной работы характерны для большинства промышленных районов и делают необходимым скорейшее проведение ряда практических мероприятий для их устранения.» [103]

Английский экономист и историк Энтони Саттон, ссылаясь на документы Государственного департамента США, сформулировал своё мнение о процессе следующим образом:

«Хотя [иностранные техническое содействие] началось ещё в 1919-1920 годах, оно значительно усилилось после подписания в 1921 году Торгового соглашения с Германией и экономических, военных и торговых протоколов к Раппалльскому договору. О глубине и полноте экономической и технической помощи, оказываемой Германией после 1922 года свидетельствует большое количество документов из
архивов Германского МИДа. Фактически, на первых порах эта помощь была почти исключительно германская.

Шахтинское дело отражает степень германского влияния на СССР. Советское правительство было обеспокоено присутствием очень большого числа немецких специалистов, работавших в советской промышленности, и оказываемым ими влиянием. Они присутствовали на большинстве крупных промышленных и горнорудных предприятий и во многих случаях наладили отношения с дореволюционными инженерами. Независимо от правовой несостоятельности „судов“ по Шахтинскому делу, ОГПУ было, вероятно, право в своей оценке угрозы для Революции.

Был уже 1928 год, а советская промышленность управлялась партнерством немецких и дореволюционных инженеров вне даже символического партийного контроля.» [104]

То есть основной дела было то, что германская техническая мощь СССР приобрела решающее значение для последнего, а число немецких инженеров и техников выросло крайне сильно [105].

Советник МИД Германии Герберт фон Дирксен в связи с Шахтинским процессом делал вывод о дуализме советской внешней политики. Он усматривал в нём след Коминтерна, VI конгресс которого проходил в Москве одновременно с Шахтинским процессом (17 июля – 1 сентября 1928 года). Принятая на конгрессе анти-социал-демократическая платформа усилила разногласия между Москвой и Берлином, а также официально закрепила в советской пропаганде концепцию существования «социал-фашизма». В рамках такого подхода в советской прессе, особенно в провинциальной, «потоки грязи» вылились на лидеров германской социал-демократии [106,107].

По заявление нового главы фирмы АЕГ Германа Бюхнера (нем. Hermann Bücher, 1882–1951), занявшего пост председателя концерна после смерти Дойча 19 мая 1928 года, компания не потеряла в СССР ни одного фденнига. Сам он был удовлетворён отношением советской стороны к его фирме. Красильников с коллегами делал вывод, что близящийся мировой кризис, неблагоприятная экономическая конъюнктура в самой Германии, конкуренция с английским капиталом и растущая заинтересованность в советских заказах привели к тому, что немецкие концерны, несмотря на арест немецких граждан, продолжили деловые контакты с СССР. Иначе говоря, германские деловые
крути отдавали себе отчёт в том, что их неудачами в отношениях с
СССР непременно воспользуются другие иностранные компании.

В частности, заседания советско-германской экономической кон-
ференции, прерванные в марте 1928 года в связи с арестом в СССР
немецких специалистов, возобновились уже 27 ноября и завершились
успешно. Через неполный месяц, 21 декабря, был подписан новый
протокол. Взаимоотношения партнеров стали улучшаться после при-
мирительного заявления председателя ЦИК Калинина от 1 июня на
Всесоюзном съезде колхозников [108], разъяснившего немцам, что
действия советских судебных органов не были направлены против эко-
номического сотрудничества двух стран. И что действия ОГПУ не ста-
вили под сомнение ту техническую помощь, которую оказывали Со-
ветской России многочисленные немецкие специалисты.

Постепенно «немецкий след» в деле был предан полному забве-
нию: «шахтинская страница» была «вырвана». И на «московских» по-
литических процессах советские власти предпочитали обходиться уже
без иностранных граждан на скамье подсудимых [49,85,109,110]:

«Сталинский режим получил свои внутриполитические диви-
денды от “Шахтинского дела”, минимизировав по возможности его
негативные внешнеполитические последствия.» [109]

Иностранные компании и отдельные специалисты не спешили
покидать советский рынок. Показательно, что если в середине 1929
года СССР имел технические соглашения с 27 германскими и с 15 амер-
иканскими фирмами, то уже в конце года четыре десятка американ-
ских фирм активно сотрудничали с Советским Союзом [111].
Глава 13. Историография

Большинство как российских, так и зарубежных исследователей рассматривало Шахтинское дело как знаковое явление в советской жизни, обозначившее переход к новой фазе построения общества в СССР. Начало массовым репрессиям по обвинениям в хозяйственном вредительстве было положено именно «Донбасским делом» и последовавшим за ним «Шахтинским процессом» [5].

При этом, если советские историки, в соответствии с тезисом об «обострении классовой борьбы», рассматривали данное дело как свидетельство перехода «контрреволюционных сил» к новым формам противления советской власти, то для исследователей XXI века оно стало обозначать переход в СССР к политике создания тоталитарного («сталинского») режима — оно стало «маркером» «Великого перелома».

Несмотря на подобные яркие оценки, в целом историография дела почти столетней давности не столь обширна [112].

13.1. Советская версия

Советские публикации по материалам Шахтинского процесса появились сразу же после его окончания. В данных текстах авторы цитировали документы самого судебного заседания. Полностью соглашались с позицией обвинения, они активно отличали вредителей.

Историографической концепции Шахтинского дела началось с появлением в печати СССР сообщений о «раскрытии контрреволюционной организации» в Донбассе. Так уже 12 апреля 1928 года в центральной газете «Правда» появилась резолюция Объединённого плетнума ЦК и ЦКК ВКП(б), в которой «раскрытая организация» была охаррактеризована как «вредительская» и имевшая своей целью подготовку иностранной интервенции. Дополнением версии о «заговоре» стали и подробные описания хода судебного процесса, буквально ежедневно публиковавшиеся в газете «Известия».

После вынесения приговора в ряде популярных брошюр была сформулирована версия, в соответствии с которой в шахтинской
организации участвовало до 20 % от общего числа инженеров и тех-
ников района. Важной составляющей данной концепции стало само
понятие о «вредительстве». Именно благодаря судебному процессу над
«шахтинцами» абстрактный на тот момент термин, появившийся в
1926 году в новом Уголовном кодексе РСФСР, получил «конкретное и
вместе с тем расширенное толкование» [113,114].

Официальная, «каноническая», трактовка Шахтинского дела была
оформлена в учебнике «История Всесоюзной коммунистической пар-
тии (большевиков): Краткий курс». В дальнейшем акцент в изложении
материалов дела не менялся вплоть до конца 1980-х годов, хотя Мака-
ренко и полагал, что сфабрикованный характер обвинений, выдвину-
тых, в частности, против немецких инженеров, косвенным образом
подтверждался уже в советских публикациях начала 1930-х годов.
Кроме того, существование виртуального руководящего центра не
подтверждалось никакими фактами, свидетельствовавшими бы об уча-
стии в нём обвинявшихся немцев [115-117].

Ссылаясь на материалы следствия, советские авторы писали, что
указание на необходимость начала вредительских действий было от-
дано служащим бывшими владельцами. Команда была отдана на сове-
щании владельцев и инженеров в Ростове-на-Дону в 1920 году — во
время съезда совета горнопромышленников, который происходил по-
сле занятия Донбасса частями Красной Армии.

По мнению советских историков, до 1924 года инженеры выпол-
няли указания в индивидуальном порядке, а с 1922 года — пытались
восстановить связь с организаторами вредительства, используя лич-
ную переписку. С того же, 1922, года на рудниках были сформированы
вредительские организации, которые получали деньги от бывших соб-
ственников «за сохранение в порядке отобранных у них шахт, за пере-
оборудование и улучшение их и, наконец, за сокрытие от соввласти
наиболее ценных месторождений с тем, чтобы наиболее важные под-
земные богатства к моменту падения Советской власти могли быть воз-
вращены хозяевам нетронутыми и неистощёнными».

Советские авторы приводили и конкретные цифры. Так на фи-
нансирование вредительской деятельности зарубежной разведкой и
контрреволюцией было выделено до 700 тысяч рублей. При этом тех-
нический персонал шахт и рудников свои вредительские действия от-
рицал, объясняя их «неполадками» [88].
Так советский писатель и публицист, автор целого ряда работ по истории и деятельности международной разведки и контрразведки, Владислав Минаев в (пред)военном 1940 году писал [88]: «Чтобы гарантировать себя от провала, вредители старались не допускать на шахты и в аппарат рудоуправления специалистов-коммунистов. Более опытные и осторожные вредители (добно инженеру /Леонарду Эдуардовичу/ Кузьма) проводили вредительство так тонко и осмотриительно, что не только не было заметно его следов, но, наоборот, внешне рудник (Власовский) производил весьма хорошее впечатление. В течение 1924–1925 годов вредительские организации были соизданы почти во всех рудоуправлениях Донбасса.»

К 1986 году в советской версии событий в Шахтах появилось дополнение. Согласно новой версии, начало следствия было связано с тем, что «15 декабря 1923 г[ода] жена главного инженера Кадиевского рудоуправления в Донбассе Гулякова, порвавшая отношения с мужем, явилась в ГПУ и сообщила, что её муж занимается экономическим шпионажем». В рамках этого дополнения, «дальнейшее наблюдение органов ГПУ», продолжавшееся четыре года, «дало возможность вскрыть вредительские группы и в других районах Донбасса» [118].

## 13.2. Версия Евдокимова (1937)

По версии полномочного представителя ОГПУ на Северном Кавказе Ефима Евдокимова, высказанной в 1937 году, расследование было организовано по его личному предложению, а также – по предложению начальника экономического отдела Северо-Кавказского управления ОГПУ Константина Зонова [42].

На февральско-мартовском пленуме ВКП(б) Евдокимов рассказывал, с чего началось и как проводилось дело. Он также сообщил собравшимся и о роли лично товарища Сталина в процессе.

Многие неожиданные детали можно почерпнуть из выступления Евдокимова на февральско-мартовском пленуме ВКП(б) за 1937 год. В стенографическом отчете они никогда не печаталась [119]:

«Я хочу рассказать сжато, как было раскрыто Шахтинское дело и кому мы обязаны открытием этого Шахтинского дела. Обязаны мы т. Сталину... Вы помните 1926–27 годы. В нашей стране на ряде крупных
предприятий прошла полоса пожаров и аварий... В Москве в 1926 или в 1927 г... в ОГПУ было совещание ... на котором был поставлен доклад на тему "Борьба с диверсиями". Когда я вернулся на Северный Кавказ с совещания из Москвы, я собрал чекистов и поставил задачу... — говорил о том, что нам нужно покрепче заняться изучением всех наших промышленных предприятий, особенно тех, где аварии происходят... — выяснить, кому эти предприятия принадлежали в прошлом, каким фирмам, каким акционерным обществам, кто на этих предприятиях из старых служащих работает... В 1927 г. я встретился в Сочи с т. Сталиным. Он, как обычно, спрашивает, как дела. Я ему рассказал, и, в частности, рассказал об этом деле. Он внимательно выслушал, расспрашивал о подробностях дела. Я в конце беседы сказал о следующем: "Для меня ясно, что мы имеем дело с людьми, сознательно ссывающими производство, но для меня не ясно, кто ими руководит. Или это идет по линии штабов, в частности, Польского штаба, или в свриве производства заинтересованы фирмы, которым в прошлом принадлежали эти предприятия, то есть по линии Бельгийского акционерного общества"... т. Сталин мне сказал: "Когда окончишь дело, пришли его в ЦК".

Вы сами понимаете, это меня вздыбило, как боевого коня. Вернулся я, собрал ... товарищей, говорю — так и так, беритесь мы за это дело, крутили, крутили, однако не сумели доказать в то время вредительство, арестованные не "раскололись" и путали нас... Одновременно... мы накопили материалы о всякого рода неполадках на шахтах Донецко-Грушевского рудоуправления, а этих неполадок-аварий и прочего было огромное множество.

Мы все материалы привели в известный порядок, систематизировали, причем связали происшествия с людьми, от которых зависел ход производства, которые руководили шахтами. Прояснили их прошлое и настоящее, их политическую физиономию. В результате выяснилось, что неполадки неслучайного характера и зависят от чужих людей, сидящих у руководства, занимавшихся, кстати, контрреволюционными разговорами в быту.

Произвели аресты первой группы... Что было неясно на первых порах? Неясны были особенности контрреволюционной деятельности вредителей. Тогда еще не было и таких слов, как вредительство... К моменту приезда т. Андреева в край в качестве секретаря крайкома мы получили показания арестованных о вредительстве и приоткрыли
завесу над происходившими на шахтах неполадками. Когда я доложил
т. Андрееву об этих показаниях, он тут же написал телеграмму в ЦК, а
я послал ЦК обзор Шахтинского дела. ... Если бы мы ... не послали
в ЦК материал, то я не знаю, как бы выглядело Шахтинское дело и
увидело ли бы оно вообще белый свет.»

### 13.3. Современная историография

По мнению профессора Сергея Красильникова и его соавторов,
в историографии Шахтинского дела к началу XXI века можно было
выделить два основных направления [120]:

(i) первое направление было связано с изучением Шахтинского дела как такового — с реконструкцией «заговора» инженеров и действий властей по его «расследованию»;

(ii) второе же направление акцентировало свое внимание на исследовании причин и последствий дела — прежде всего, с точки зрения изменения отношения к «старой» дореволюционной интеллигенции.

#### «Заговор» инженеров и его фабрикация

После появления официальной советской трактовки событий,
альтернативная версия Шахтинского дела была представлена в сочи-
нениях Абдурахмана Авторханова и Александр Солженицына. Она
также получила распространение среди зарубежных исследователей. В
частности, Авторханов писал о сфабрикованности всего дела Северо-
Кавказским ПП ОГПУ и связывал следствие по делу с формированием
«следственной техники „ежовщины“». Он также выделял личную роль
Иосифа Сталина в начале массовых репрессий.

В то же время Солженицын рассматривал Шахтинское дело в ка-
честве одного из первых в СССР опытов организации показательных
процессов как таковых. Он рассматривал феномен шахтинского «вре-
дительства» как способ объяснения широким массам населения хозяй-
ственных неудач. Целью судебного спектакля являлась мобилизация
советских рабочих на выполнение задач индустриализации и перело-
жение вины за её проблемы на буржуазных специалистов и
капиталистов – дабы отвлечь внимание рабочих от ошибок и просчётов в самой внутренней политике СССР [78,121].

Солженицын также отмечал, что это должен был быть удивительно «бесконфликтный судебный процесс... где к единой цели стрелились бы дружно и суд, и защита, и подсудимые» [122].

В исследованиях, пришедших на конец 1980-х или начало 1990-х годов, впервые в советской историографии появились версии о невиновности шахтинских инженеров. Тогда же впервые в СССР был поставлен вопрос о целях, методах и результатах фабрикации дела против инженерных кадров. В результате началось исследование самого механизма фальсификации и создания незаконного обвинения.

Красильников полагал, что наиболее обстоятельно данная позиция была изложена в монографии профессора Сергея Кислицына «Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР». Небольшая по объёму книга увидела свет в 1993 году в Ростове-на-Дону в рамках издательской программы Ростовского государственного университета. Именно Кислицын ввёл в научный оборот документы из архива Северо-Кавказского крайкома ВКП(б), показывавшие «заказной» характер Шахтинского дела. Он же обратил внимание на особенность дела, связанную с тем, что партийное руководство сначала приняло решение, которое потом было уже юридическим оформлено на «судебном процессе». Таким образом Кислицын первым задал научный вопрос о подлинных мотивах и целях тогдашнего советского руководства [20,121].

В то же время, до 2011 года возможности исследователей дела были серьёзно ограничены доступной историковой базой. В качестве источников в основном выступали опубликованные в советской периодической печати и вышедшие в СССР отдельными изданиями отчеты о ходе судебного процесса. В такой ситуации определёнными преимуществами обладали историки, которые имели возможность ознакомиться с архивно-следственными делами и документами Политбюро ЦК ВКП(б) вследствие своего служебного положения.

В частности, Олег Мозохин опубликовал крупные фрагменты из «шахтинских» дел, хранившихся в Архиве Президента РФ. По состоянию на 2011 год наиболее подробно сам судебный процесс был описан в «кропотливой» работе Алексея Есиневича «Театр абсурда, или Судебный процесс по „Шахтинскому делу“», изданной в 2004 году.
Данная работа, по мнению Красильникова и его коллег, не содержала «высокого уровня обобщения сделанных наблюдений» [54,123].

К началу XXI века почти неизученной оставался международный аспект Шахтинского дела, который преимущественно рассматривался в работах немецких авторов, посвящённых советско-германским отношениям 1920-х годов. Рассмотрение проводилось поверхностно.

«Шагом вперёд» в осмыслении влияния дела на межгосударственные отношения был сделан в публикации французской исследовательницы Сабины Дюллен, специализировавшейся на советской внешней политике. Дюллен рассмотрела Шахтинское дело как часть динамики взаимоотношений и конфликтов советского руководства с политиками буржуазных стран Западной Европы [124].

В 2010–2012 годах в издательстве Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН) вышел двухтомный сборник документов «Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги» под редакцией Сергея Красильникова. В масштабное издание из серии «История сталинизма. Документы», суммарно насчитывающее более двух тысяч страниц, вошли документы архива президента Российской Федерации (АП РФ), Архива внешней политики Российской Федерации, Центрального архива Федеральной службы безопасности РФ, Государственного архива РФ, Российского государственного архива экономики, Российского государственного архива социально-политической истории. Документы были посвящены подготовке, организации и последствиям одного из основных судебных политических процессов советской эпохи – процесса над группой отечественных и немецких управленцев, инженеров и техников, обвиненных в «экономической контрреволюции в Донбассе».

В первой книге были опубликованы документы тематических дел фонда Политбюро ЦК ВКП(б) за 1928–1929 годы, хранящиеся в АП РФ. Основу корпуса источников составили постановления Политбюро по Шахтинскому делу, подготовительные материалы к ним, решения других центральных органов власти, а также инициативная и отчетная документация органов ОГПУ. В документах был отражен механизм подготовки, принятия и реализации политических, репрессивных, судебных, пропагандистских и других решений, связанных с данным политическим процессом.

Во второй книге были опубликованы документы федеральных и ведомственных архивов по Шахтинскому делу, отразившие
технологическую сторону подготовки и осуществления внешнеполи-
тических, репрессивных, судебных и других решений, связанных с
данным процессом: материалы предварительного и судебного след-
ствия, судебного заседания, документы, затрагивающие вопросы рос-
сийско-германских отношений, сводки ОГПУ и партийно-государ-
ственных органов о настроениях представителей различных слоев об-
щества в связи с Шахтинским процессом.

В 2013 году в журнале «Вопросы истории» была опубликована ста-
тья воронежского историка, кандидата исторических наук Павла Ма-
каренко «,Шахтинский процесс“ и его влияние на советско-герман-
ское сотрудничество». В данной работе подробно рассказывалось об
обострении советско-германских экономических и дипломатических
отношений из-за судебного процесса 1928 года, в результате которого
были арестованы немецкие специалисты. Здесь доцент Маракенко от-
мечал, что «Рапалльский курс, выгодный как советскому государству,
так и Германии, подвергся в дни “шахтинского” процесса серьезным
испытаниям.» [125]

Изменение отношения к интеллигенции

Формирование второго направления в историографии Шахтин-
ского дела — связанного с изучением его последствий для советской
интеллигенции — также началось весной 1928 года.

В тот период в официальных документах и, в особенности, в пуб-
лицистических материалах советской печати «вредительство» стало
отождествляться с деятельностью «старой» интеллигенции. Сами спе-
циалисты с дореволюционным стажем характеризовались как приви-
легированное в прошлом сословие, наделённое буржуазным созна-
нием и проникнутое «духом кастовой замкнутости» и «узкокорпора-
тивными настроениями». Им приписывалась кастовость.

При этом в публикациях 1920-х годов одновременно подчёркива-
лась как недопустимость «спецеедства», так и необходимость улучше-
ния условий работы подобных специалистов. В дальнейшем советские
историки, признавая наличие «враждебных» групп среди интеллиген-
ции, напрямую увязывали «спецеедческие» настроения конца 1920-х и
начала 1930-х годов с Шахтинским и рядом другими «вредительских»
процессов. При этом «истинными» причины «спецеедства» в те годы в
СССР считалась экономическая и культурная отсталость страны, а
также — «антагонизм пролетариата и интеллигенции». Недостатки политики местных властей также отмечались отдельными авторами [126].

«Шахтинцы и промпартийцы были открыто чуждыми нам людьми... Никто из наших людей не сомневался в подлинности политического лица этих господ», — Иосиф Сталин, из доклада на планиуме ЦК ВКП(б) «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» от 3 марта 1937 года.

Исследовательский интерес к истории отечественной интеллигенции существенно возрос в СССР и РФ на рубеже 1980–1990-х годов. После этого Шахтинское дело стало рассматриваться с точки зрения взаимоотношений интеллигенции и власти. На него стали смотреть как на переломный момент в истории репрессий в отношении интеллигенции. В частности, основываясь на материалах из российских региональных архивов, историки проанализировали влияние дела на положение провинциальной интеллигенции в СССР.

В зарубежной историографии «Шахтинское дело» рассматривалось как один из публичных политических процессов 1920–1930-х годов, в которых институты юстиции использовались в политических интересах. Оно также изучалось как инструмент социальной мобилизации населения. При этом зарубежные историки до 2011 года, так же, как и их российские коллеги, были вынуждены опираться на весьма ограниченную источниковую базу, сформировавшуюся в советскую эпоху. См. также «Дело Промпартии» (Дело контрреволюционной организации Союза инженерных организаций /Промышленной партии/) [127,134].
Глава 14. Реабилитация

27 декабря 2000 года Генеральная прокуратура Российской Федерации, после пересмотра Шахтинского дела и опротестования решения специального присутствия Верховного суда СССР от 6 июля 1928 года, вынесла своё заключение. Из данного заключения следовало, что в материалах «дела» не оказалось доказательств для признания обвиняемых виновными в инкриминировавшихся им преступлениях. Здесь же делался вывод, что осуждённые по делу подлежат полной реабилитации. Документ подписал бывший старший прокурор Управления прокуратуры СССР, старший советник юстиции Юрий Седов [128].

В заключении Генпрокуратуры опровергались два взаимосвязанных тезиса, положенные в основу обвинительного заключения 1928 года: тезис о «вредительстве» и тезис о «шпионаже». В ходе пересмотра дела были получены материалы о том, что случаи плачевного состояния шахт объяснялись, прежде всего, тяжёлым экономическим положением угледобывающей промышленности Донбасса в послереволюционные годы и всеобщей разрухой в СССР.

Одним из доказательств по делу стала переписка ряда специалистов с бывшим владельцем одной из шахт Дворжанчиком. Однако прокуроры отметили, что речь шла о намерении Дворжанчика взять шахты в концессию. А такую легальную возможность предусматривал декрет председателя СНК Ленина и управляющего делами СНК Бонч-Бруевича от 23 ноября 1920 года, когда в концессию предполагалось передать сразу семь десятков предприятия Донбасса.

Кроме того, российскими прокурорами были оценены и методы работы советского следствия. Прокуратурой было отмечено, что уже «на первых допросах следователи, искусно манипулируя сведениями о политическом прошлом арестованных, о фактах аварий, затоплений на шахтах, антисоветских высказываний отдельных инженеров, добились от некоторых специалистов признания о контрреволюционной вредительской организации» [117,129].
## Глава 15. В искусстве

На следующий день после вынесения приговора, 7 июля 1928 года, в газете «Комсомольская правда» (№ 156) поэт Владимир Маяковский опубликовал своё стихотворение о процессе «шахтинцев», названное автором «Вредитель» [130]:

Прислушайтесь,
на заводы придите,
в ушах —
навязнет
страшное слово —
«вредитель» —
навязнут
названия шахт.
Пускай
статьи
определяет суд.
Виновного
хотя б
возьмут мишенью тира...
Меня
презрение
и ненависть несут
под крыши
инженеровых квартирок (...)

В том же году была снята кинохроника судебного заседания, которая затем была смонтирована в выпуски «Союзкинжурнала», а также вошла в два отдельных фильма: «Шахтинский процесс» и «Дело об экономической контрреволюции в Донбассе» (студия «Совкино»). В фильмах процесс преподносился как «дело 53 инженеров и техников, служивших старым хозяевам и ждавших интервенции» [131,132].
Писатель Варлам Шаламов утверждал, что встречался в заключении с двумя инженерами, проходившими по «шахтинскому делу»: Бояршиновым и Миллером. В передаче Шаламова, уже в 1928 году – задолго до Большого террора – к «шахтинцам» применялись такие методы ведения следствия, как «конвейер».

<figure><img src="image_43.png" /></figure>

Техник Калашников говорит инженеру Постникову:
— Вот мы с тобой один завод угробили, теперь я тебе представил проект разрушения другого завода.

<caption>Рис. 37. Карикатура о вредителях из советской газеты «Бурят-Монгольская правда» (Улан-Удэ, 1928).</caption>

Речь шла о многодневном допросе заключённого несколькими следователями, непрерывно сменявшими друг друга, и помещение арестованного в карцер с водой. Кроме того, Шаламов писал, что практиковалось и помещение подследственных в камеру с холодным, а затем – с сильно разогретым полом [133].
Примечания

[1] Макаренко, 2013, с. 4.

[2] Хлевнюк, 2016, с. 153.

[3] Twiss, 2015, pp. 199–203.

[4] Блюм и др., 2012, с. 19.

[5] Макаренко, 2013, с. 5.

[6] Блюм и др., 2012, с. 8.

[7] Пивненко, 1995, с. 84.

[8] Кризис хлебозаготовок 1928.

Энциклопедия «Всемирная история».

[9] Капица и др., 1966, док. 31 «Запись обмена мнениями...», с. 62–63.

[10] Капица и др., 1966, док. 41 «Письмо уполномоченного...», с. 83–88.

[11] Севостьянов, 1997, док. 45, с. 94–95.

[12] Мозохин, 2008, с. 84–85.

[13] Макаренко, 2013, с. 4, 10.

[14] Макаренко, 2013, с. 4–5.

[15] Макаренко, 2013, с. 5, 10.

[16] Блюм и др., 2012, с. 6.

[17] Красильников, 2011, с. 22–23.

[18] Мозохин, 2008, с. 84–87.

[19] Соломин, 2017.

[20] Пивненко, 1995, с. 82.

[21] Красильников, 2011, с. 23–24.

[22] Шарапов, 2012, с. 126–130.

[23] Красильников, 2011, с. 23.

[24] Макаренко, 2013, с. 5–7.

[25] Красильников, 2011, с. 24.

[26] Блюм и др., 2012, с. 9.

[27] Красильников, 2011, с. 24–25.

[28] Красильников, 2011, с. 25.

[29] Красильников, 2011, с. 37.

[30] Красильников, 2011, с. 25–26.

[31] Красильников, 2011, с. 26.

[32] Блюм и др., 2012, с. 13.

[33] Красильников, 2011, с. 26–27.

[34] Красильников, 2011, с. 27.

[35] Блюм и др., 2012, с. 11.

[36] Красильников, 2011, с. 27–28.

[37] Красильников, 2011, с. 28.

[38] Красильников, 2011, с. 28–29.

[39] Тепляков, 1997, с. 280–293.

[40] Млечин, 2011.

[41] Красильников, 2011, Док. 330–36.

[42] Беляков, 1999, с. 395–398.

[43] Аграновский, 1928.

[44] ЦА ФСБ РФ. Ф. Р-49447, Т. 145–147.

[45] Красильников, 2011, с. 29–30.

[46] Макаренко, 2013, с. 5–6.

[47] Пивненко, 1995, с. 82–83.

[48] Красильников, 2011, с. 30.

[49] Sutton, 1968, p. 294.

[50] Красильников, 2011, с. 30–31.

[51] Пивненко, 1995, с. 83.

[52] Красильников, 2011, с. 33–37.

[53] Макаренко, 2013, с. 6.

[54] Мозохин, 2008, с. 84–96.

[55] Красильников, 2011, с. 37–38.

[56] Блюм и др., 2012, с. 10.

[57] Красильников, 2011, с. 38–39.

[58] Пивненко, 1995, с. 87.

[59] Красильников, 2011, с. 39–40.

[60] Красильников, 2011, с. 40.

[61] Красильников, 2011, с. 40–41.

[62] Красильников, 2011, с. 41.

[63] Колчинский, 2001, с. 312.

[64] Хильгер, Мейер, 2008, с. 159–160.

[65] Rothfels, 1971, Dok. 160 «Der Botchafter...», S. 331–332.

[66] Пивненко, 1995, с. 83–84, 87.

[67] Макаренко, 2013, с. 7, 10.

[68] Макаренко, 2013, с. 7–9.

[69] Пивненко, 1995, с. 83–84.

[70] Макаренко, 2013, с. 8.

[71] Rothfels, 1971, Dok. 193 «Der Reichsminister...», S. 402–404.

[72] Пивненко, 1995, с. 84–85.

[73] Макаренко, 2013, с. 8–9, 11.

[74] Левентон, 1939.

[75] Блюм и др., 2012, с. 13–14.

[76] Мозохин, 2008, с. 85–89.

[77] Пивненко, 1995, с. 86.

[78] Макаренко, 2013, с. 11.

[79] Тамбовская правда, 01.07.28, с. 2.

[80] Тамбовская правда, № 1, с. 2.

[81] Блюм и др., 2012, с. 16.

[82] Яковлев, 2003, док. № 194 «Записка Г. В. Чичерина...», с. 175–177.

[83] Пивненко, 1995, с. 86–87.

[84] Макаренко, 2013, с. 11–13.

[85] Макаренко, 2013, с. 13.

[86] Хильгер, Мейер, 2008, с. 267.
[87] Ратьковский, Ходяков, 2001, с. [146]–[147].

[88] Минаев, 1940, с. 127–134.

[89] Треппер, 1990, с. 45–46.

[90] Сталин, 1935, с. 243.

[91] Яковлев, 2003, док. № 185, с. 161.

[92] Яковлев, 2003, док. № 193, с. 173.

[93] Макаренко, 2013, с. 10–11.

[94] Яковлев, 2003, док. № 183 «Записка Л. М. Кагановича И. В. Сталину...», с. 156–158.

[95] Twiss, 2015, pp. 209–211, 327–328.

[96] Sutton, 1968, p. 325.

[97] Куромия, 1994, с. 190–198.

[98] Ратьковский, Ходяков, 2001, с. 147.

[99] Богданов, 2012, с. 20–22.

[100] Красильников, 2011, с. 66.

[101] Перчёнок, 1991, с. 179.

[102] Бюм и др., 2012, с. 22.

[103] Шахт-кое дело, 1936, с. 279–281.

[104] Sutton, 1968, pp. 325, 346, 348.

[105] Пивненко, 1995, с. 89.

[106] Макаренко, 2013, с. 7, 13.

[107] Пивненко, 1995, с. 88.

[108] Пивненко, 1995, с. 87, 89–90.

[109] Красильников, 2011, с. 42.

[110] Блюм и др., 2012, с. 19–20.

[111] Пивненко, 1995, с. 90.

[112] Красильников, 2011, с. 10–11.

[113] Красильников, 2011, с. 11–12.

[114] Бюм и др., 2012, с. 15.

[115] Шкловский, 1931, с. 46–56.

[116] Макаренко, 2013, с. 14.

[117] Мозохин, 2008, с. 84–86.

[118] Голинков, кн. 2, 1986.

[119] Из реч. Евдокимова, 1995, с. 4–7.

[120] Красильников, 2011, с. 11.

[121] Красильников, 2011, с. 12.

[122] Красильников, 2011, с. 13.

[123] Красильников, 2011, с. 12–13.

[124] Красильников, 2011, с. 14.

[125] Макаренко, 2013, с. 3–15.

[126] Красильников, 2011, с. 14–15.

[127] Красильников, 2011, с. 15–16.

[128] ЦА ФСБ РФ, Ф. Р-49447, с. 1–72

[129] Красильников, 2009, с. 59–62.

[130] Маяковский, 1958, с. 551, 561.

[131] Маматова, 1995, с. 81.

[132] Малькова, 2006, с. 122.

[133] Медведев, 2011, с. [131].

[134] Kuromiya, 1990, p. 273.
Литература

1. Аграновский А. Д. Люди-вредители: Шахтинское дело / предисл. А. Вышинского. – М.-Л.: Гос. изд-во. 1928. – 326 с.

2. Беляков Л. П. «Шахтинское дело» // Репрессированные геологи / гл. ред. В. П. Орлов; отв. редакторы Л. П. Беляков, Е. М. Заблоцкий. – 3-е изд., испр. и доп. – М.; СПб.: МПР РФ, ВСЕГЕИ, РосГео, 1999. – 452 с. – 2000 экз. – ISBN 5-93761-001-6..

3. Блюм А., Красильников С. А., Савин А. И., Ушакова С. Н. Предисловие // Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги : в 2 кн. Кн. 2 / отв. ред. С. А. Красильников. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2012. – 1088 с. – (История сталинизма. Документы). – 1000 экз. – ISBN 978-5-8243-1603-2.

4. В. Ю. Васильев. «Шахтинська справа» 1928 // Енциклопедія історії України : у 10 т / редкол.: В. А. Смолій (голова) та ін. ; Інститут історії України НАН України. – Киев: Наук. думка, 2013. – Т. 10 : Т – Я. – С. 600–601. – 784 с. – 2000 экз. – ISBN 978-966-00-1359-9.

5. Красильников С. А., Савин А. И., Ушакова С. Н. Шахтинский политический процесс 1928 года: источники в контексте эпохи // Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги : в 2 кн. Кн. 1 / отв. ред. С. А. Красильников. – М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. – 975 с. – (История сталинизма. Документы). – 1000 экз. – ISBN 978-5-8243-1503-5. – ISBN 5824315035.

6. Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР / С. А. Кислицын; Рост. гос. ун-т, Ин-т переподготовки преподавателей социал-гуманит. наук. – Ростов н/Д.: Изд-во науч.-метод. центра «Логос», 1993. – 109 с. – ISBN 5-7051-0023-X.

7. Колчинский Э. И. Советско-германские научные связи времени Веймарской республики. – М.: Наука, 2001. – 376 с.

8. Левентон Э. Э. Экспертиза в советском уголовном процессе / Под ред. И. Т. Голякова. – М.: Юризdat, 1939. – 52 с. – (Библиотека народного судьи и народного заседателя / Всес. ин-т юрид. наук НКЮ СССР).

9. Малькова Л. Ю. Современность как история: реализация мифа в документальном кино. – Материк, 2006. – 228 с.

10. Маматова Л. Х. Кино: политика и люди (30-е годы) : к 100-летию мирового кино / Научно-исследовательский институт киноискусства (Руссия). – Материк, 1995. – 238 с.

11. Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 13 т. – М.: Гос. изд-во худож. лит., 1958. – Т. 9. [Стихотворения 1928 года, и очерк «Рожденные столицы»]. – С. 551, 561.

12. Перчёнок Ф. Ф. Академия наук на «великом переломе» // Звенья: исторический альманах, Вып. 1 / ред.-сост. Н. Г. Охотин, А. Б. Рогинский. – М., 1991. – С. 163–235. – 656 с. – 50 000 экз. – ISBN 5-01-003604-5. – ISBN 5-01-003603-7.

13. Ратьковский И. С., Ходяков М. В. Советское общество в конце 20-х – 30-х гг. «Вредители» в промышленности // История Советской России. – СПб.: Издательство «Лань», 2001. – 416 с. – (Мир культуры, истории и философии). – ISBN 5-8114-0373-9.

14. Сергеев Б. В. Шахтинцы: История вредительства, суд, приговор / Составили: Б. Сергеев и В. Плесков; Предисл. и послесловие О. Литовского. – Москва: изд-во «Крестьянская газета», 1928 (тип. изд-ва «Крестьянская газета»). – 90 с., [6] с.

15. Станил И. В. Вопросы ленинизма. – 10-е изд. – М.: Партиздат, 1935. – 656 с.

16. Hiroaki Kuromiya. Stalin's Industrial Revolution: Politics and Workers, 1928-1931. – Cambridge University Press, 1990. – 392 p. – ISBN 9780521387415.

17. Sutton A. C. Western Technology and Soviet Economic Development: 1917 to 1930 / Stanford University. – Hoover Institution publication, 1968. – 381 p. – (Western Technology and Soviet Economic Development, Vol. 1; Revolution Hoover Institution on War and Peace, Vol. 76; Armenian Research Center Center collection).
18. Twiss T. M. Trotsky and the Problem of Soviet Bureaucracy. – Haymarket Books, 2015. – 502 p. – (Historical Materialism Book Series, ISSN 1570-1522, Vol. 67). – ISBN 9781608464784. – ISBN 1608464784.

19. Документы внешней политики СССР / ред. ком. М. С. Капица и др. – М.: Политиздат, 1966. – Т. 11. (1 января – 31 декабря 1928). – 792 с.

20. Дух Рапалло: Советско-терманские отношения. 1925–1933 / РАН. Институт всеобщей истории; Рекол.: Г. Н. Севоствянов (отв. ред.) и др. – Екатеринбург-Москва: Научно-просветительский центр «Университет», 1997. – 288 с. – (Российская историческая библиотека. Документы). – 1500 экз. – ISBN 5-88451-047-0.

21. Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия. Союзники или враги? – The Incompatible Allies / пер. А. Игоревский. – М.: Центрполиграф, 2008. – 416 с. – ISBN 978-5-9524-3627-5.

22. Хлевнюк О. В. Жизнь одного жителя: биография. – М.: АСТ, 2016. – 464 с.

23. Akten zur deutschen Auswartigen Politik (ADAP) : 1918–1945 / aus dem Archiv des Auswärtigen Amtes; Hans Rothfels. – Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1971. – Bd. 8 (1. Januar bis 30. April 1928). – (Serie B : 1925–1933).

24. Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД / под ред. акад. А. Н. Яковлева; сост.: Хаустов В. Н., Наумов В. П., Плотникова Н. С. – М.: Материк, 2003. – 914 с. – (Россия. ХХ век. Документы). – 3000 экз. – ISBN 5-85646-087-1.

25. Шковский Г. Вредительство как метод классовой борьбы: (К вопросу изучения вредительства в условиях переходной экономики) / Генр. Шковский; Ком. акад. Ин-т сов. строительства и права; предисловие: Н. Челяпов. – М.: [Огиз] – Советское законодательство, 1931. – 174, [2] с.

26. Шахтинское дело и практические задачи в деле борьбы с недостатками хозяйственного строительства (Резолюция по докладу т. Рыкова, принятая единогласно объединенным пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) 11 апреля 1928 г.) // Всесоюзная коммунистическая партия (б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1935) / отв. ред.: В. В. Адоратский, А. Н. Поскreeбышев, М. А. Савельев, И. П. Товстуха; Ин-т Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б). – 5-е изд., испр. и доп. – М.: Партиздат, 1936. – Т. Ч. II. 1925–1935. – С. 277–283. – 694 с.

27. Минаев В. Н. Иностранные разведки и внутренняя контрреволюция в период первой пятилетки. Шахтинское дело // Подрывная деятельность иностранных разведок в СССР / Под ред. И. И. Ерухимовича. – М.: Воениздат НКО СССР, 1940. – Т. 1. – 216 с.

28. Тепляков А. Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД в 1936–1946 гг. // Минувшее. Исторический альманах. – М.-СПб.: Atheneum – Феникс, 1997. – Т. 21. – С. 240–293. – 630 с. – 2000 экз. – ISBN 5-901027-03-5.

29. Млечин А. М. Павел Федотов. Ложный закордон // Млечин – История внешней разведки. Карьеры и судьбы. – М.: Центрполиграф, 2011. – 510 с. – ISBN 978-5-227-03099-3.

30. Пивненко Р. Р. Шахтинское дело 1928 г. и советско-терманские отношения // Во-просы истории Европейского Севера. (Проблемы социальной экономики и политики: 60-е годы ХІХ–ХХ вв.): Сборник научных статей / Гос. ком. Рос. Федерации по высш. образованию, Петрозаводский гос. университет; ред. А. А. Афанасьева, М. А. Мишенев. – Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1995. – С. 82–90. – 179 с.

31. Медведев Р. А. Политические судебные процессы 1928–1930 гг. // К суду истории. О Сталине и сталинизме. – Время, 2011. – 656 с. – (Рой Медведев, Жорес Медведев. Собрание сочинений / «Время»). – 2000 экз. – ISBN 978-5-9691-0629-1.

32. Треппер Л. Лицом к лицу в действительностью // Большая игра: Воспоминания советского разведчика = Le Grand Jeu / пер. с франц. И. Шрайбера; послесл. и рец. А. И. Галаган, конс. В. Р. Томин. – Издательство политической литературы, 1990. – С. 44–50. – 382 с. – 200 000 экз. – ISBN 5-250-00829-1.
33. Голинков Д. А. Шахтинское дело // Крушение антисоветского подполья в СССР. Кн. 2. – 4-е изд. – М.: Политиздат, 1986. – 397 с. – 100 000 экз.

34. Есиневич А. А. Мнимые вредители. «Шахтинское дело». «Дело Промпартии» / А. А. Есиневич. – СПб.: [СПГУТД] (Тип. СПГУТД), 2004. – 47, [1] с.

35. Богданов С. В. Власть и экономическая преступность в Советской России (1917–1941) // Историко-экономические исследования. – 2012. – Т. 13, вып. 2–3. – С. 7–22. – ISSN 2308-2488.

36. Из речи т. Евдокимова. 3 марта 1937 года // Вопросы истории. – 1995. – № 2. – С. 3–7. – ISSN 0042-8779.

37. Красильников С. А. Шахтинский Процесс 1928 Года: Предварительное Следствие В Архивных Документах // Вестник Новосибирского Государственного Университета. Серия: История, Филология. – 2009. – Т. 8, вып. 1. – С. 59–66. – ISSN 1818-7919.

38. Куромия Х. Сталинский «великий перелом» и процесс над «Союзом освобождения Украины» // Отечественная история. – 1994. – № 1. – С. 190–198. – ISSN 0869-5687.

39. Макаренко П. В. «Шахтинский процесс» и его влияние на советско-германское сотрудничество // Вопросы истории. – 2013. – № 10. – С. 3–15. – ISSN 0042-8779.

40. Мозохин О. Б. «Замешанных немцев арестовать… Англичан не трогать» Документы Архива Президента Российской Федерации о роли Политбюро ЦК ВКП(б) в организации «Шахтинского дела» // Отечественные архивы. – 2008. – № 6. – С. 84–96. – ISSN 0869-4427.

41. Шарапов С. В. Роль Свидетелей-Рабочих В Шахтинском Судебном Политическом Процессе 1928 Года // Вестник Новосибирского Государственного Университета. Серия: История, Филология. – 2012. – Т. 11, вып. 1. – С. 126–130. – ISSN 1818-7919.

42. Шахтинское дело // Дилетант : исторический журнал / ред. А. Соломин. – 2017. – 29 июня. – ISSN 2226-6887.
Часть III.

Лев Троцкий:
эпизоды ранней биографии и
печатные работы
Глава 16. Первая ссылка Троцкого

Первая ссылка Троцкого – двухлетний период в жизни революционера Льва Троцкого, который он провёл в ссылке в Восточной Сибири. В Иркутскую губернию он был сослан по приговору Одесского суда за организацию Южно-русского рабочего союза.

<figure><img src="image_44.png" /><figcaption>Рис. 38. Фотография Л. Д. Бронштейна (Троцкого) из его полицейского дела (1900).</figcaption></figure>

Находясь в заключении и ссылке с 1900 по 1902 год, Троцкий вступил в брак и активно занимался как самообразованием – включая знакомство с работами классиков марксизма – так и журналистской деятельностью. Под псевдонимом «Антид Ото» (А.О.) он сотрудничал с газетой «Восточное обозрение», которая опубликовала три десятка его статей и очерков, «тепло» принятых сибирской публикой.

В этот период будущий нарком занимался литературной критикой, общими вопросами социологии литературно-художественного творчества, а также – вопросами крестьянского быта. Перемещаясь между сёлами Усть-Кут, Нижне-Илимское и городом Верхоленск, Троцкий вступил в контакт со многими бывшими и будущими революционными деятелями. Список новых знакомств Троцкого включал
в себя как будущего председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого, так и первого главу ВЧК Феликса Дзержинского.

Печатные работы Троцкого, опубликованные и в Европе – а также его публичные выступления в Иркутске – привлекли к молодому революционеру внимание руководителей РСДРП. В результате ему был устроен побег из сибирской ссылки. Так Троцкий оставил в Сибири свою жену с двумя малолетними дочерями и оказался сначала в Вене, а затем – и на другом краю Евразии, в Лондоне. В столице Британской империи произошла его первая встреча с Владимиром Лениным, недавно опубликовавшим свою книгу «Что делать?».

Последующие исследователи считали, что пребывание в Восточной Сибири и контакты с местными революционерами имели большое значение для формирования политических взглядов будущего наркомвоенмора – для «его партийного самоопределения».

## 16.1. Предыстория

В 1896 году в Николаеве Лев Давидович Бронштейн (в будущем – Троцкий) участвовал в революционном кружке и вёл пропаганду среди местных рабочих. В 1897 году он принимал участие в основании Южно-русского рабочего союза, а 28 января 1898 года (по другим данным – в 1899 году), вместе с двумя сотнями членов Союза – был впервые арестован царскими властями [1,2]. В одесской тюрьме Бронштейн осваивал исторический материал и знакомился с трудами марксистов – в частности, с работами Антонио Лабриолы [3-5].

Почти двухлетнее пребывание в тюрьме закончилось оглашением приговора Одесского суда 10 октября 1899 года. Главные обвиняемые по делу Южно-Русского рабочего союза: Бронштейн, Александра Соколовская и два её брата были приговорены к четырёхлетней ссылке в Иркутскую губернию. Шолом Абрамов Зив и Шмуйл Берков Гуревич подлежали ссылке на два года. Остальные осужденные были высланы под гласный надзор полиции.

По мнению целого ряда биографов Троцкого такой приговор был нехарактерен для судебной системы Российской империи. Он являлся сравнительно мягким по нормам тех лет [6-9].
## 16.2. История

Основным источником по раннему периоду жизни Льва Троцкого, включая его первую ссылку в Восточную Сибирь, является автобиография революционера «Моя жизнь». Работа была написана им в период проживания в Алма-Ате и Турции — она была впервые опубликована в 1929–1930 годах уже после высылки бывшего наркома из пределов СССР [10,11].

### Московская пересыльная тюрьма. Брак с Соколовской

После суда и приговора Троцкий был отправлен в Москву, где в течение полугода ожидал этапа в пересыльной тюрьме. Здесь он впервые услышал имя «Н. Ленина» — тогдашний псевдоним будущего большевистского лидера — и прочитал вышедшую незадолго перед этим книгу «Развитие капитализма в России». Монография Ленина была посвящённая анализу экономического развития России с помощью марксистской теории. Автором было проведено исследование экономики и социальной структуры Российской империи в последней трети ХІХ века. Работа была написана в 1896–1899 годах, и вышла легально отдельной книгой в конце марта 1899 года в небольшом петербургском издательстве, принадлежавшем Марии Водовозовой. Первый тираж работы составил 2,4 тысячи экземпляров [2,12,13].

В начале 1920-х годов — уже будучи наркомом — Троцкий пригластил своего биографа Макса Истмена посетить здание московской пересыльной тюрьмы, где показал журналисту «мрачную цементную камеру» в Путачевской башне, в которой он содержался два десятилетия назад, и двор, где заключенные играли в лапту. Троцкий также рассказал Истмену<fnref n="15" />, что однажды во время игры во дворе появился «некий тюремный начальник». Революционер его не заметил, и тот накинулся

<footnote n="15">¹⁵ Макс Форрестер Истмен (англ. Max Forrester Eastman; 4 января 1883, Канандаага, шгат Нью-Йорк, США — 25 марта 1969, Бриджтаун, Барбадос) — американский журналист, писатель, поэт, литературный критик и радикальный политический активист. Первоначально был активным социалистом и троцкистом; один из ведущих представителей Гарлемского ренессанса; в конце жизни стал антикоммунистом.</footnote>
на него с криком, требуя, чтобы заключённый немедленно снял перед ним шапку. «Не кричите на меня, я не ваш солдат», — ответил Троцкий, за что был отправлен в карцер на хлеб и воду [7,14].

Между маем 1899 года и мартом 1900 года в той же пересыльной тюрьме произошла женитьба Льва Бронштейна на Александре Соколовской — супружескую связь благословил ребе по иудейскому обычачаю. Молодые люди, рассматривавшие «тюремный» брак — который был в те годы не таким уж и редким явлением — как «досадную скучную формальность», необходимую лишь для того, чтобы их поселили в ссылке вместе. Они хотели официально зарегистрировать свои отношения ещё во время совместного пребывания в Одесской тюрьме, но тогда — в связи с юным возрастом Троцкого — ему было необходимо согласие отца, который категорически отказался его дать [7,15]:

«Лёва [Троцкий] рвал и метал и боролся со всей энергией и упорством, на какие он был способен. Но старик [отец Троцкого] был не менее упорен и, имея преимущество — пребывание по ту сторону ограды, остался непобежденным [16].»

2 (14) мая 1899 года Соколовская, находясь в Одесском тюремном замке, просила министра внутренних дел Российской империи, «...в случае могущей последовать ссылки, меня и жениха моего Лейба Бронштейна сослать в одно место». В свою очередь сам Лейба (Лев) Бронштейн в марте 1900 года из Московской пересыльной тюрьмы просил иркутского генерал-губернатора Александра Горемыкина: «...тобы жена моя, политическая ссылная Александра Лейбовна Бронштейн, урожденная Соколовская, была назначена в одно со мной место Восточной Сибири» [17].

## Село Усть-Кут

3 (16) мая 1900 года поезд с арестантским вагоном, в котором находился Троцкий с женой, отправился из Москвы на восток. В ряде гододов заключенных перегружали, причем нередко подолгу держали в местных пересыльных тюрьмах. Так к окончательному месту ссылки, в село Усть-Кут Киренского уезда, располагавшегося на реке Лене, они прибыли 2 августа. При этом время в пути по законодательным нормам Российской империи не засчитывалось в срок ссылки. В селе, куда они сплавились по реке на паузках — «огромных» плотах с сараем, предназначенным для размещения конвоя и ссылных — было около
сотни изб местных крестьян и всего два политических ссылных (портной и сапожник), а вокруг – «дикая природа» [18-23]: «Кругом лес, внизу река. Дальше к северу по Лене лежали золотые прииски. Отблеск золота играл по всей Лене».

<figure><img src="image_45.png" /><figcaption>**Рис. 39.** Село Нижне-Илимское (Нижнеилимск): справа (на переднем плане) дом купца Я. А. Черных, слева (у фонаря) его магазин, на заднем плане церковь Покрова Пресвятой Богородицы (около 1905).</figcaption></figure>

Но сам характер сельского быта и местных нравов — которые революционер называл не иначе как «идиотизм сельской жизни» — вызывал у Троцкого «чувство глубокой тоски» [18,24]:

«Хозяин и хозяйка нашей избы пили непробудно. Жизнь темная, глухая, в далекой дали от мира. Тараканы наполняли ночь тревожным шорохом избу, ползали по столу, по кровати, по лицу. Приходилось время от времени выселяться на день-два и открывать настежь двери на 30-градусный мороз. Летом мучила мошкара. Она заедала насмерть корову, заблудившуюся в лесу. ... Весною и осенью село утопало в грязи [25].»

По мнению биографов Троцкого, профессоров Юрия Фельштинского и Георгия Чернявского, в то время у будущего наркома зародилась стойкая неприязнь к деревенскому быту и жизни села в целом. В дальнейшем Троцкий не раз будет говорить и писать о значении крестьянского движения в русской революции. Но все эти заявления будут сопровождаться теми или иными оговорками, согласно которым
рассчитывать на создание крестьянской политической организации в те годы не приходилось [18].

14 (27) марта 1901 года в Усть-Куте<fnref n="16" /> Александра родила девочку, которую назвали Зина. Чтобы облегчить себе быт, супруги попытались переселиться по разрешению иркутского генерал-губернатора восточнее, на реку Илим, где у них были знакомые. Там Лев Давидович недолго прослужил конторщиком с окладом в 30 рублей у купца Якова Черных – «могущественного торгового феодала», который «подписать свою фамилию не умел, и ставил крест». Но после того как Троцкий ошибся и записал фунт краски-медянки как целый пуд, он был выдворен со службы. «Лютой» сибирской зимой революционеру с семьёй пришлось возвратиться в Усть-Кут [26-28]:

«На коленях у меня была десятимесячная девочка. Она дышала через меховую трубу, сооруженную над ее головой. На каждой остановке мы с тревогой извлекали девочку из ее оболочки. Путешествие прошло все же благополучно [29].»

## Город Верхоленск

После возвращения в Усть-Кут Троцкий вновь «покорнейше» просил разрешения переехать со своей женой и ребёнком в село Знаменское, располагавшееся в соседнем уезде [26]:

«Вследствие отсутствия доступных мне занятий на месте ссылки – селе Усть-Кут, Киренского уезда, – я лишен возможности проживать здесь с женой и ребенком на одной казенной субсидии; посему честь имею покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство, разрешить мне переехать на жительство в село Знаменское Верхоленского уезда, где я надеюсь иметь какую-нибудь работу, и где содержание, совместное с семьей брата моей жены (Ильи Лейбова Соколовского), будет обходиться несравненно дешевле.»

В результате обращения Льву Бронштейну удалось получить разрешение на переселение в Верхоленск – уездный городок, в котором, помимо ряда предприятий, почтово-телеграфной конторы, пяти лавок

<footnote n="16">¹⁶ По другим данным роды прошли в селе Нижне-Илимское, куда с 1 февраля 1901 года Льву и Александре была формально разрешена двухмесячная «отлучка» [26].</footnote>
и двух «питейных заведений», имелась колония образованных (поли-
тических) ссылных. Данная колония стала «питательной средой» для
молодого революционера. В Российской империи существовал даже
термин «Верхоленская ссылка» — поскольку здесь в своё время побы-
вали и декабристы, и участники Польского восстания 1860-х годов. В
своих воспоминаниях Троцкий писал о своего рода «аристократии»
среди ссылных. Речь шла о старых революционерах-народниках, ко-
торые находились в ссылке уже долгие годы и десятилетия.

Отдельный «слой» ссылных составляли молодые марксисты. Так
в Верхоленске Троцкий познакомился с 27-летним Моисеем Урицким,
с которым затем примет участие в революционных событиях в Санкт-
Петербурге в 1905 году. А в 1917 году они, тоже совместно, станут сна-
чала членами «межрайонной» социал-демократической группы, а
позже — и большевиками. При этом многолетнюю переписку между
собой они вели в основном на немецком языке [30].

Другим верхоленским знакомым Троцкого стал 23-летний Феликс
Дзержинский. В те годы это был польский социал-демократ, а в буду-
щем — председатель ВЧК/ОГПУ [26,28,31] (см. «Пермская катастрофа»
во второй книге данной серии). Исследователи истории края также от-
мечали, что 22 % всех политических ссылных в Сибири на рубеже
веков, в 1900-х годах, были евреями (иудеями) [7,32].

Верхоленск имел и «своеобразное геополитическое положение». Через городок проходил «великий водный путь ссылки», на котором встречались окончившие свой срок поселенцы и новые партии давно осужденных ссылных. Благодаря этому политические ссылные имели возможность не только видеться и обмениваться последними известиями, но и дискутировать между собой: обсуждать характер и перспективы революционного движения [26].

Большой популярностью у местной ссылной молодежи пользовались и спортивные игры — особенно, крокет. При этом, «Бронштейн органически не переносил соперников... и одержать победу над ним в крокете было самым верным средством приобрести злейшего врага». В Верхоленске Троцкий включился в ожесточенные споры между ссылными. Так бывший член «Народной воли» Николай Фрейлих рассказывал в 1923 году советскому партийному историку Емельяну Ярославскому, какое «глубокое впечатление» на него и других народников произвел Троцкий «красочностью, яркостью, истовостью»
одного из своих докладов — предположительно впервые написанного революционером уже с новых для него, марксистских, позиций [33,34].

Именно в Верхоленске Бронштейн — у которого через год после Зины родилась вторая дочь, Нина — начал постепенно овладевать квалификацией профессионального журналиста. Он, по его собственному признанию, «с тревогой и неуверенностью» послал свои первые корреспонденции в газету «Восточное обозрение», основанную в 1882 году и выходившую в те годы в Иркутске. С 1894 года редактором данного печатного издания «прогрессивного толка» был либеральный депутат Иван Попов. Раннее Попов был революционным народником и членом ЦК политической партии «Народная воля».

Хотя ссылным категорически запрещалось публиковаться в прессе Российской империи, издатели зачастую шли на такой риск. Они лишь требовали, чтобы осужденные печатались под псевдонамиами. Бронштейн выбрал для себя псевдоним «Антид Ото» — от итал. *antidoto* — «противоядие». Троцкий позже вспоминал, что был «поддержан редакцией». Сначала в «Восточном обозрении» стали появляться его небольшие сельские корреспонденции, а затем — и «более солидные» (полноценные) статьи [35-37].

С газетой «Восточное обозрение» активно сотрудничало уже несколько «поколений» политических ссылных: народники Е. К. Брешко-Брешковская, В. С. Ефремов, П. Г. Зайчневский, Д. А. Клеменц, С. Ф. Ковалик, Ф. Я. Кон, И. И. Майнов, М. А. Натансон, А. В. Прибылев, В. С. Свитыч, М. И. Фондаминский, Н. А. Чарушин, социал-демократы и эсеры, включая М. К. Ветошкина. Здесь же печатался будущий член ЦК ВКП(б) Л. Б. Красин, Д. И. Кутузов-Илимский, В. Е. Мандельберг (на II съезде РСДРП он вместе Троцким будет представлять Сибирский социал-демократический союз), С. И. Мицкевич, П. Ю. Перкон, М. В. Ромм, И. А. Теодорович [38].

В своей первой ссылке Троцкий познакомился с основной работой Яна-Вацлава Махайского, также находившегося в тот период в иркутской ссылке, «Умственный рабочий» (1898–1900). Летом 1902 года в самом Иркутске будущий нарком смог лично познакомиться с автором книги, ставшей для него «серьезной прививкой против анархизма». В столице Восточной Сибири Троцкий стал свидетелем спора К. К. Бауэра и Махайского — причём его попытка вмешаться в дискуссию вызвала «нападки» со стороны обоих оппонентов [38,39].
Уже после своего побега Троцкий, знакомя Ленина с последними новостями из Сибири, сообщил лидеру большевиков о печатной работе Махайского. В своей книге Махайский изложил антиинтеллектуальную теорию, согласно которой рабочий класс эксплуатируется всем «образованным обществом» — и интеллигенцией в первую очередь. Одним из основных утнетателей рабочих, по мнению автора, выступала как раз революционная интеллигенция, стремившаяся «подчинить себе рабочий класс и жить за его счёт» [40,41].

## 16.3. «Восточное обозрение»

### Первые печатные работы

Лев Бронштейн начал свою журналистскую деятельность с материалов деревенской тематики, которые можно охарактеризовать как фельетоны — лёгкую художественно-публицистическую литературу, имеющую сатирический или юмористический характер [42].

Его первая корреспонденция в «Восточном обозрении» появилась в октябре 1900 года под длинным заголовком «Мало заметный, но весьма важный винтик в государственной машине». В статье шла речь об элементарной «социальной клеточке» российского государственного строя — сельской общине (сельском обществе). В данной работе автор показывал дифференциацию, усложнение функций и внутренних взаимоотношений в данной «клеточке» — и наблюдавшееся усиление её взаимодействия с «общественным организмом» империи в центом. В корреспонденции приводилась опись книг и дел низового царского чиновника — писаря — показывавшая, что подобные лица заведовали всеми делами в сибирской деревне.

Здесь же будущим членом советского правительства описывалось как представляемые деревенским писарем «наполовину фиктивные цифры идут по начальству, подвергаются обработке, ложатся в основу многих официальных и земских статистических обозрений и исследований, которые составляют в свою очередь предмет ожесточенной полемики отечественных публицистов» [43].
***
Мало заметный, но весьма важный винтик
в государственной машине

Сельское общество, это – юридически не расчленимый элемент русского государственного строя, своего рода социальная клеточка, хотя название это может в данном случае иметь лишь чисто формальное значение. Никто не отрицает, что в настоящее время деревенская община далеко не представляет собою однородного по строению, самодовлеющего по отправлениям организма. Внутри ее формально-юридической оболочки происходил и происходит процесс дифференцирования, усложнение функций и отношений внутри общины-клетки и рядом с ним – процесс все большего взаимодействия этой клетки со всем общественным организмом. Это взаимодействие, еще более усложняя, в свою очередь, жизнь внутри общины, фактически стирало и стирает общинные границы, обнаруживая тенденцию автоматически группировать общественные элементы и в городе и в деревне совершенно новым путем, по новым признакам.

«...Самого поверхностного взгляда на современную деревню, – говорит проникновенный художник русской деревни и страстный защитник ее интересов, – достаточно для того, чтобы не подводить „под одно“ всех деревенских жителей и все деревенские мнения и желания. Основывать однородность деревенских интересов на общинном землевладении так же несправедливо, как если бы на основании общинного владения петербургским водопроводом... я основал одинаковость целей, желаний, стремлений, хотя бы только до известной степени, между всеми тысячами людей, населяющих тысячи квартир с одинаково проведенною водою...» (Г. И. Успенский, «Равнение под одно».)

Несмотря на чрезвычайное усложнение деревенской жизни, административный строй ее не потерпел почти никаких изменений; волостное правление продолжает оставаться министерством волости. Новые запросы, потребности, задачи деревенской жизни получают ответы, удовлетворения, разрешения при помощи старого волостного административного механизма, который все меньше способен отвечать своему назначению.

В Европейской России с усложнением задач деревенского бытия множество чрезвычайно важных сторон его перешло в ведение
земства, органа более компетентного, более сильного, чем «волость», и несомненно, что дальнейшее здоровое развитие нашей общественной жизни поведет к выделению из сферы волостного ведения всех общегосударственных или общеобластных (губернских, уездных) вопросов и переходу их в ведение правительственных и земских органов при дальнейшем расширении компетенции последних.

Но и в Европейской России, где – отчасти рядом, отчасти над сельским и волостным правлением – существует земство, сфера ведения волостного правления слишком разностороння, широка, даже всем объемлюша, чтобы деятельность этого органа могла отвечать всем своим задачам.

Что же в таком случае сказать о Сибири, где земства нет, зато имеются целые отрасли, и притом чрезвычайно существенные, сельской жизни, совершенно или почти совершенно не затрогивающие «российской» волости? Взять хотя бы ссылно-поселенцев и административно-ссылных, школьное и дорожное дело...

Чтобы дать читателю представление о размерах писчебумажной деятельности волостного правления, мы предложим его вниманию суховатую, но поучительную опись «книгам» и «делам» (конечно, не всем), ведение которых лежит на обязанности волостного писаря и его помощников (1 – 4).

Посемейные списки (статистика волостн. населения); подворные списки (статистика подворного хозяйства – инвентаря, работников, даже нахлебников...); раскладочная книга податей и повинностей (сложнейшая финансовая статистика и рядом с ней – финансовая политика!); для записи переходящих сумм («волость» играет роль казначейства, выдающего жалованье участковому врачу, фельдшерам, акушерке, субсидии административно-ссылным...); мирских сумм (отчетность волостного «министерства финансов»); сделок и договоров (волостное правление фигурирует в данном случае в качестве нотариальной конторы по сделкам крестьян между собою или крестьян с лицами других сословий); решений волостного суда: а) по делам гражданским, б) по маловажным проступкам; судимости крестьян; прихода и расхода паспортов; разгона обывательских лошадей; состояние продовольственных запасов, подохранного имущества (без призору оставшегося после умерших без наследников, пропавших без вести, ушедших на войну...; сюда же причисляются хранящиеся в «волости» вещественные доказательства); пригульного скота; торговых
свидетельств (имеется, правда, не во всех волостях); для записи при-
зывают молодых людей на действительную службу; ополченцев І и II
разряда; местных запасных нижних чинов (на случай призыва, пере-
числения в ополчение и пр.); зап. ниж. чинов, отлучившихся из пре-
делов волости; зап. ниж. чинов, прибывших из других волостей.

Все эти «книги для записи» имеются как в сибирской, так и в каж-
дой «روسской» волости. Специально для сибирской волости надле-
жит еще прибавить книги, ведающие арестантов и поселенцев; для за-
писи ссылально-поселенцев, причисленных к волости (их в некоторых
волостях числится больше, чем крестьян); ссылочно-поселенок (ни-
чтожное сравнительно число); окладная книга (поселенцы обложены
в пользу «поселенческого капитала»); крестьян, сосланных по общ.
приговорам; пересыльных арестантов; прихода-расхода кормового до-
вольствия арестантов, содержащихся и пересыльных.

Вот главные «книги». Боюсь, впрочем, что сколько-нибудь опыт-
ный волостной писарь найдет в моем перечне немало существенных
пробелов. Но довольно, думаю, и перечисленного. «Книгами», однако,
не исчерпывается волостная деятельность: кроме «книг» имеются еще
«дела», им же несть числа.

Тут вы найдете дела об исправлении дорог, открытии школ, о со-
стоянии урожая или о видах на таковой, дела опекунские и пр., и пр.,
и пр. Если бы все перечислять, то, говоря словами евангелиста, и всему
миру не вместить бы написанных книг. Недаром один знакомый мне
волостной писарь, когда разговор касался его обязанностей, лакониче-
ски определял их следующей формулой: «одним словом, альфа и
омега», и, если в числе собеседников был человек свежий, то писарь
вынимал из футляра от очков измятый листок, сорванный со стеного
календяра, на оборотной стороне которого, между перечнем юбилей-
ных исторических событий и обеденным меню, находилось заглавие,
позаимствованное нами для украшения настоящей заметки: «Мало за-
метный, но весьма важный винтик в государственной машине», а под
заглавием значилось: «Какое ведомство не имеет отношения к волост-
ному писарю? Не говоря о министерстве внутренних дел, чины почти
всех ведомств обращаются в волостное правление: военное — по раз-
ным призывным спискам, финансовое — в лице податных инспекто-
ров, судебное — в лице следователей и приставов, народного просве-
щения — в лице инспекторов, духовное — в лице благочинных, ведом-
ство земледелия — по статистике. Кроме морского и иностранных дел,
все обращаются в волостное правление с требованиями и предписаниями — и всем должен дать ответ писарь».

<figure><img src="image_46.png" /><figcaption>Рис. 40. Село Усть-Кут, вид на пристань (ранее 1917).</figcaption></figure>

— «И то еще неверно, — прибавлял писарь, упрятывая драгоценный документ на дно футляра. — И с министерством иностранных дел имеем сношения. Раз наш матрос запил в Англии и опоздал к отходу парохода. Консул потом отправил его на родину, и мы с консулом имели по этому поводу переписку... А запасные флотские? Ведь мы и им ведем алфавит, значит, и к морскому министерству имеем отношение. Одним словом, альфа и омега!..»

Итак, волостной писарь соединяет в своем лице: финансиста, статистика, агронома, инженера-путейца, архитектора, нотариуса, судебного следователя...

Понятно, значит, если все заботы писаря уходят в казовую сторону дела. Он в точных цифрах определяет размеры урожая «на основании испытаний», которых на самом деле не производил. Он составляет проекты исправления путей, постройки и ремонта мостов, сидя в здании волостного правления, и потом на основании собственного проекта докладывает о произведенных работах, тогда как на самом деле никто никаких дорог не исправлял, мостов не строил и не ремонтировал. И многие другие отрасли своей деятельности по необходимости упрощает волостной писарь подобным же образом.

А доставляемые им наполовину фиктивные цифры идут по начальству, подвергаются обработке, ложатся в основу многих официальных и земских статистических обозрений и исследований, которые
составляют в свою очередь предмет ожесточенной полемики отечественных публицистов.

Подчеркиваем, однако, что казовая, т.-е. чисто канцелярская, работа волости совершается в большинстве случаев безукоризненно... «Точность в исполнении своих писчебумажных обязанностей, — говорит цитированный выше писатель, — в настоящее время составляет самую видную черту деревенской жизни». Дав затем описание той сложной, но, так сказать, организованной суматохи, которая была вызвана в волости «экстренно-важной» бумагой «по мобилизации» (летом 1877 г.), Г. И. Успенский<fnref n="17" /> говорит:

«И все это буквально „без разговоров“ о причине, без вопросов о том, куда и зачем погонят. Плачут конечно, женщины, матери, невесты; сапожник Петр тоже жалеет, что приходится бросить мастерство и за что ни попало продать инструмент; но ни у кого ни на единую минуту не мелькнет вопрос: зачем и куда? — раз приказание пришло из

<footnote n="17">¹⁷ Успенский, Г. И. — известный писатель-народник (род. в 1840 г.), самый крупный художник народничества. С 1860 г. Глеб Успенский начал сотрудничать в «Русском Слове», «Зрителе» и др. газетах. Литературная известность Успенского начинается с 1866 г., когда появились в «Современнике» его очерки «Нравы Растеряевой улицы», из быта мелких провинциальных мещан (продолжение их печаталось за границей в «Женевском Вестнике», 1867 г.). С 1868 г. он помещает свои произведения в «Отечественных Записках». Литературную деятельность Г. Успенского можно разделить на два периода. В первом (до 70-х г. г.) Успенский является преимущественно бытописателем мелкого городского лица: мастеровых, чиновников и т. д. Сюда же принимают картинки из жизни провинциального и столичного «мыслящего пролетариата» с его идеальными стремлениями, надеждами и тяжелыми разочарованиями. Во втором периоде своей литературной деятельности Успенский обращается к изображению крестьянского быта; большое значение этих «народнических» писаний Успенского заключается в том, что в них ярко изображен процесс разложения деревни под влиянием развивающегося денежного хозяйства. Народническая беллетристика представляет собой целую полосу в развитии русской художественной литературы. Не всегда одинаково совершенные с художественной стороны, произведения беллетристов-народников представляют собой очень ценный документ эпохи. «Произведения наших народников-беллетристов, — говорит Г. В. Плеханов в статье об Успенском, — надо изучать так же внимательно, как изучаются статистические исследования о русском народном хозяйстве или сочинения по обычному праву крестьян. Ни один общественный деятель, к какому бы направлению он ни принадлежал, не может сказать, что для него необязательно такое изучение». Сочинения Г. И. Успенского полностью сохраняют свой интерес и в настоящее время [в 1926 году].</footnote>
волости. Но на все эти вопросы, зачем гонят и куда гонят, не ответит никто – ни сельский староста, ни волостной старшина, ни писарь. Да и никто из них не спросит, или, вернее, отвык спрашивать и разбирать то, что приходит сюда, в деревню, в виде приказывающей, но никогда не объясняющей бумаги».

Четверть века прошло с тех пор. Многое ли изменилось в этой стороне жизни?..

«Восточное Обозрение» № 230,
15 октября 1900 г.

***

Бронштейн продолжал тему сибирского земства, которого тогда ещё не существовало в Российской империи, и в следующей коррекспонденции. Во второй своей статье он высказывал мнение, что введение в Сибири земских учреждений является лишь вопросом времени. Автор отмечал, что «бессословность» уже существующих на тот момент земств являлась в те годы весьма относительной. Поскольку крестьянское – и недворянское в целом – представительство в них было совершенно незначительно. Дворяне продолжали оставаться доминирующим сословием: если не формально, то фактически.

За этой статьёй последовал цикл из четырех новых статей Троцкого под общим заголовком «Обыкновенное деревенское». Цикл был посвящён разнообразным больным вопросам сельского быта. Революционер писал о «медицинской беспомощности» сибирской деревни, о сельской «пюремке», в которую запирали буянов, психически больных и бесприютных инвалидов. Он также затрагивал такие вопросы как издевательства безграмотных, озлобленных и пьяных крестьян над своими беспомощными женами – и примитивизм церковно-приходской школы. Этим список тем не исчерпывался [44].

Троцкий сообщал читателям и свои впечатления от призыва молодых крестьян села Усть-Кутского на военную службу в Русскую императорскую армию. Автор констатировал тот факт, что медицинская комиссия не забраковала «по здоровью» ни одного призывника – но интерпретировал это как то, что сибирская медицина была столь плоха, что в местном обществе господствовал дарвиновский принцип естественного отбора. Иначе говоря, относительно здоровый состав
людей призывного возраста окупал непомерно высокую смертность младенцев, детей и подростков [34].

Только в статье о феминизме и «крохотной заметке» об обысках фабричных рабочих, современные историки «смогли выискать» слабые указания на марксистское мировоззрение автора в начале его первой ссылки. Остальные печатные работы Бронштейна носили «общедемократический и общекультурный характер».

Историки Фельштинский и Чернявский считали, что ранние работы Троцкого отличались знанием предмета и соответствующей ликтературы — в том числе и на иностранных языках. Его изложение «было ярким, подчас красочным и даже красивым». В статьях можно было найти «оттолоски» манеры письма и зрелого Троцкого. Автор изданных позднее работ о русской революции (см. его книгу «История русской революции»), пролетарской культуре и партийности в литературе (см. книгу «Литература и революция»), «формировался как критик в сибирской глубинке». Так большинство его критических литературных работ того периода отличала «яркая полемичность» [26,44].

Используя псевдоним мужа («А. О.»), как минимум одну статью в иркутскую газету написала и первая жена Троцкого, Александра. Она, акушерка по профессии, поделилась с читателями своими впечатлениями от присутствия на крестьянских родах в селе Тутурка. Сюда она, возможно, попала на пути в Верхоленск. Яркое повествование заканчивается тем, что местные повитухи, изматывавшие роженицу, настоящую акушерку к ней не подпустили — и «А. О.» была вынуждена уехать, не дождавшись самих родов [45].

Через несколько десятилетий, в середине 1920-х годов, сортируя статьи из «Восточного обозрения» для включения в соответствующий том своего собрания сочинений, Троцкий разбил материалы на четыре раздела: «От дворянина к разночинцу», «Будни», «На задворках публицистики» и «Перед первой революцией». Эта разбивка казалась Фельштинскому и Чернявскому «несколько искусственной». В частности, название последнего раздела совершенно не соответствовало его действительному содержанию.

Сами биографы выделяли группы статей, посвященных творчеству писателей-классиков и представителей новейших тенденций в художественной литературе; посвящённых общим вопросам социологии литературно-художественного творчества; относящихся к бытовым вопросам [46]. Статьи того периода, которые также активно
затрагивали проблемы отношений индивидуума и общества, по-
вторно вышли в IV и ХХ томах «Сочинений» Троцкого: политические
тексты под заголовком «Перед историческим рубежом. Политическая
хроника» и литературная критика под названием «Проблемы культуры.
Культура старого мира», соответственно [49].

Литературная критика

Всего в «Восточном обозрении» было опубликовано около трёх
десятов статей Бронштейна по культурной проблематике. Среди них
были и весьма краткие заметки, и обширные публикации, появлявши-
ся по частям в нескольких номерах.

Некоторые из материалов, посланных Троцким в иркутскую ре-
дакцию, были сочтены издателями настолько острыми, что вообще не
увидели света. Такая судьба постигла его статью от 1901 года под назва-
нием «История литературы, г. Боборыкин и русская критика» — уже в
советский период она была опубликована в собрании сочинений по
рукописи, сохранившейся в архиве Троцкого. Статья содержала «пре-
дельно острую» оценку книги беллетриста и литературоведа Петра Бо-
борыкина о европейском романе. В 1900 году Боборыкин — лично зна-
комый с Эмилем Золя, Эдмоном де Гонкуром и Альфонсом Доде —
был избран почётным членом Российской академии наук.

Ещё одной неопубликованной статьёй Троцкого был небольшой
«этюд» под заголовком «Нечто о сомнамбулизме». В данной работе ав-
тор высмеивал — причём делал это довольно «неуклюже» — тех, кто, по
его мнению, занимался совершенно ненужным делом. Критика была
широка: вплоть до филателистов, отдававших себя делу «совершенно
бескорыстному» и в высокой степени бесмысленному и бесцельному,
словою, идеально чистому водотолчению» [46].

Подавляющее большинство статей, направленных Троцким в «Восточное обозрение», встретили положительный отклик редакции и были «тепло» приняты читателями данного регионального издания. Постепенно псевдоним автора стал известен по всей Российской империи. Так биограф Троцкого Исаак Дойчер утверждал, что в 1920–1930-х годах лично общался с бывшими ссылными, которые продолжали называть советского наркома «Антид Ото» [36,50].

В работах тех лет, литературоведческое значение которых «не
стоит преувеличить», будущий наркомвоенмор высказывал свои
182
«сильные» оценки целого ряда писателей и литературных критиков [51]. Он писал о творчестве В. А. Жуковского, В. Г. Белинского, А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя [52], М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. И. Герцена (и о высказываниях о Герцене автора столичного журнала «Вестник всемирной истории» Г. Белозерского), Н. А. Добролюбова, Г. И. Успенского, К. Д. Бальмонта [53], Л. Н. Андреева, Г. Ибсена [54], Г. Гауптмана [53], А. Шницлера и многих других. Историки отмечали, что оппозиционные авторы в годы империи часто находили в литературной критике «своеобразное убежище от нападок» цензуры [55-58]:

Так Троцкий писал про Александр Герцена: «Мы искренне и глубоко убеждены, что личность Герцена настолько громадна, выпукла, заслуги его в области развития русского общественного самосознания столь велики, что исключают надобность и возможность какой бы то ни было переоценки, преувеличения, особенно купленного ценою принижения поколения, шествовавшего на смену Герцену, поколения, занявшего самостоятельное и далеко не последнее место в памяти передовых групп русского общества [59].»

По мнению профессора Баруха Кней-Паца, ценность той или иной работы писателя для Троцкого зависела от двух отдельных, хотя и связанных друг с другом, элементов:

(i) от самого писательского таланта – то есть от авторской способности к выбору слов, описанию явлений, созданию образов и так далее,

(ii) от «социальной совести» автора – от его заботы о состоянии отдельного человека.

Троцкий отдавал своё предпочтение тем писателям, для которых литература была, фактически, конфронтацией с окружавшей их социальной реальностью. Он также предпочитал авторов, для которых литература была оружием для преобразования социальной реальности (см. «Литература и революция»). В частности, будущие нарком был тронут работами писателя-народника Успенского, смерть которого от психического расстройства Троцкий считал прямым следствием борьбы с «уродством» настоящего. Кроме того, революционер восторгался и критиком Николаем Добролюбовым: за то, что последний подчеркивал связь между художественной литературой и общественнополитическим прогрессом [53,60-62].

В «литературно-критических» работах о творчестве Ибсена – в частности, о его пьесе «Враг народа» – Троцкий отмечал, что
драматург разоблачал те тонкие, но сокрушительные пути, с помощью которых «буржуазное общество» уничтожало нонконформистов. Троцкий одновременно осуждал элитаризм Ибсена – его презрительное отношение к самой идее о народной демократии [63-65].

Говоря о Гоголе, Троцкий в работе, опубликованной в 1902 году – в связи с 50-летием со дня смерти писателя – отвлекался от своих политических предпочтений, в рамки которых не попадал писатель. Революционер даже защищал автора «Вечеров на хуторе близ Диканьки» от хулителей, фокусируясь на таланте автора и его роли в становлении русской литературы [66]:

Троцкий о Гоголе: «До Гоголя русская литература стремилась существовать. С Гоголя она существует. Он дал ей существование, навсегда связав ее с жизнью. В этом смысле он был отцом реальной, или натуральной школы... По вполне понятным причинам сатирическое направление (в широком смысле) всегда было самым живым, самым честным и искренним в русской литературе [67]»

Кроме того Антид Ото в статье «Кое-что о философии „сверхчеловека“» высказывал своё отрицательное мнение о философии сверхчеловека Фридриха Ницше. В этих работах Ницше он не видел ничего оригинального. Отдельная работа Троцкого, которую можно классифицировать как «полурецензию-полуэссе», была посвящена книге Николая Бердяева (с предисловием Петра Струве) о Николае Михайловском. Троцкий считал, что «здание», которое строят бывшие марксисты, окажется «просто старой продырявленной метафизической скворчницей, которую за негодностью покинули даже легкомысленные скворцы и в которую вряд ли удастся заманить мудрую сову Минервы».

Антид Ото попробовал свои силы и в роли кинокритика, составляя крохотные заметки о фильмах, которые крайне редко демонстрировались в Верхоленске [34,68-70]. Он также отметился в критике поэзии. В частности, революционер критиковал Бальмонта: строки его стихотворения Троцкий воспроизводит в обратном порядке. Он же писал и о Брюсове – о брюсовском моностике «О закрой свои бледные ноги» [60,71,72].

Сам Троцкий позднее писал о своём только зарождавшемся подходе к литературе и журналистике [73]: «Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкрывь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем.»
Успех

Гонорары, которые редакция газеты «Восточное обозрение» — считавшейся в те годы толкователем «сибирского миросозерцания» и «руководителем общественного мнения» немалой части образованных сибиряков — платила Троцкому, были сравнительно небольшими. Вначале он получал по две царские копейки за строку, но вскоре воз- награждение повысили до четырёх копеек. «Это было высшим выра- жением успеха,» — иронично писал Троцкий через годы [74].

<figure><img src="image_47.png" /><figcaption>**Рис. 41.** Здание типографии и редакции газеты «Восточное обозрение» (Иркутск, ранее 1906).</figcaption></figure>

Данные журналистские доходы дополняли 38 рублей в месяц, по- лучаемые ссылной семьёй Троцкого от царского правительства: со- гласно одним источникам, казна выплачивала по 19 рублей на Алекс- сандру и Льва; по другим данным — они получали 35 рублей на двоих. Это позволяло ссылной семье жить «безбедно» [69,74,75].

«Работы Троцкого по искусству, литературе и философии не имели единого стандарта. Некоторые из них явно выдают дилетантизм и поверхностность автора, вытекающие из его недостаточного обра- зования — и соответствующей неполноты знаний предмета. Другие ра- боты были явно мотивированы политическими интересами, что
делало их случайными произведениями — с точки зрения художественной или литературной критики<fnref n="18" />.»

Время от времени Троцкий — с формального разрешения, именовавшегося в те годы «проходным свидетельством» — местного полицейского начальства ездил в Иркутск. Он «изобретал фиктивные предлоги», чтобы скрыть сотрудничество с редакцией «Восточного обозрения» (см. о причинах выше) [76].

В Иркутске Лев Давидович смог встретиться с местными марксистами, от которых получал нелегальную литературу — включая и ключевое произведения марксизма, «Капитал» Карла Маркса. В частности, он встречался с К. К. Бауэром — одним из «легальных марксистов» тех лет, являвшемся соратником экономиста, политолога, социолога и философа Петра Струве [21,34,77].

Кроме того, Бронштейн написал «нечто среднее между воспоминаниями и публицистическим очерком» о своей революционной работе в городе Николаев. Манускрипт Троцкого был передан «иркутским единомышленникам», а затем оказалась в столице франкоязычной Швейцарии, в Женеве. Здесь работа была выпущена в одной брошюре с очерком социал-демократа Юрия Стеклова — псевдоним Овшия Нахамкиса (Невзорова), одного из будущих авторов первой конституции РСФСР. Вся брошюра была посвящена тайным рабочим кружкам города Одесы и юга Российской империи.

В данном своём очерке Бронштейн пытался определить, по каким причинам именно в Николаеве был образован рабочий союз. Он видел причиной, прежде всего, быстрый рост крупных предприятий в городе, приведший к соответствующему увеличению числа «пролетариев» сравнительно молодого возраста. Он также отмечал и относительно высокий уровень грамотности среди рабочих. Уже в этом очерке содержались предостережения против излишней централизации рабочих организаций — см. отдельную главу о книге Троцкого

<footnote n="18">¹⁸ Оригинальный текст на английском языке: «[Trotsky] writings on [art, literature, and philosophy] are not of a uniform standard: some obviously betray a dilettantism and superficiality deriving from insufficient study and incomplete knowledge; and others arc so clearly motivated by his political interests as to make them only incidentally works of artistic or literary criticism.» [51]</footnote>
«Наши политические задачи» в следующей книге серии «Экономика и политика в начале ХХ века».

Очерк стал первой работой будущего наркома, выпущенной за пределами Российском империи отдельным изданием. Много позже, также в беседах с журналистом Максом Истменом, Троцкий говорил, что думал в те годы о самом себе как о «революционном журналисте, чье искусство должно носить памфлетный характер и чей стиль должен быть боевым» [76].

## 16.4. Побег

Вступив в контакт с Сибирским социал-демократическим союзом – одной из социал-демократических организаций в Иркутске, набиравшей членов среди ссылных и строителей Транссибирской магистрали, среди руководителей которой был Николай Баранский, – Бронштейн начал писать для Союза тексты воззваний и листовок. Спустя несколько лет Троцкий станет представлять данного союза на II съезде РСДРП. Кроме того, по состоянию на начало ХХІ века, известно об одном докладе, который будущий нарком прочитал перед членами Сибирского социал-демократического союза в доме М. А. Цукасовой (урожденной Новомейской) [26,78].

Летом 1902 года Лев Бронштейн побывал в Иркутске и получил несколько книг, в переплёты которых были вклеены свежие заграничные марксистские издания, напечатанные на папиросной бумаге. Из этих текстов Троцкий узнал, что в баварской столице, в Мюнхене, был начат выпуск газеты «Искра» – она перепечатывалась и в Томске. Новая газета поставила своей задачей создание централизованной организации из профессиональных революционеров, являющихся сторонниками социал-демократии. Вслед за этим Троцким была получена и ключевая для будущего российских социал-демократов брошора Ленина: «Что делать?», посвященная данному вопросу [26,79-81]:

«Мои рукописные рефераты, газетные статьи и прокламации для Сибирского союза сразу показались мне маленькими и захолустными перед лицом новой грандиозной задачи. Надо было искать другого поприща. Надо было бежать.» [82]

Совершить побег из царской ссылки в те годы было вполне реальной задачей. Главную трудность побега составляла не имперская
полиция, а сама сибирская природа. Огромные сибирские пространства создавали опасность замерзнуть или утонуть, что казалось царским чиновникам «лучшим лекарством» для «неугомонных революционеров». Через годы Троцкий писал, что жена Александра стала первая, кто стал настаивать на побеге мужа. При этом она осознавала, что бежать вместе с семьёй было невозможно. Подобная версия событий воспринималась биографами Троцкого – а также и сэром Уинстоном Черчиллем – как оправдание за оставление в Сибири жены «с двумя крохотными девочками» [83-88].

<figure><img src="image_48.png" /><figcaption>Рис. 42. Город Каменец-Подольский в начале ХХ века.</figcaption></figure>

«Каждого дельного работника мы сами [революционеры] тянули из ссылки, насколько, конечно, нам позволяли наши средства, причём не забывали, признаться, и интересов собственной организации: обыкновенно за устройство побега предлагалось отработать хоть два-три месяца у нас в Сибири. Эта “отработочная” система не только полняла наши силы, но и была весьма важной формой связи с обще-русским [центрально-российским] движением [89].»

Побег, стоимость которого в те годы могла доходить до нескольких тысяч рублей, удался в августе 1902 года. Полицейская телеграмма об «отлучке» Троцкого была датирована 22-м числом (по старому стилю). Из самого Верхоленска Лев Давидович был вывезен знакомым крестьянином. Для того, чтобы выиграть у преследования несколько дней, в постели своего мужа Александра соорудила «некое чучело»,
изображавшее «заболевшего» мужа. Бегство, однако, раскрылось практически сразу – уже на следующий день [90,91]:

«Вчера самовольно отлучился Лейба Бронштейн 23 лет, 2 аршина с половиной, волосы каштановые, подбородок двойной, разделенный, носит очки. [По] заявлению жены, Бронштейн выехал [в] Иркутск.»

На крестьянской телеге, прячась под сеном, Троцкий отправился в путь. Его сопровождала «переводчица Маркса», скрытая в его позднейших воспоминаниях под инициалами «Е. Г.» – это была «известная бундистка» Евгения Гурвич, согласно первой публикации самого Троцкого о своей сибирской ссылке. Не доезжая до губернского города, Иркутска, попутчики расстались [92-94].

Революционер добрался до города, где местные марксисты передали ему подлинный бланк паспорта, куда он вписал свою новую фамилию – «Троцкий». Псевдоним был выбран по фамилии начальника одесской тюрьмы – которого сам революционер описывал как человека, имевшего величественную фигуру, опиравшегося на длинную саблю и считавшего себя в тюрьме царьком. Этот псевдоним станет главным и постоянным для революционера на долгие годы. Именно под этой фамилией Бронштейн войдет в историю [95-97].

Затем «иркутские друзья» помогли Троцкому погрузиться в вагон поезда дальнего следования и снабдили его «приличной» одеждой, бельём, галстуком «и прочими атрибутами цивилизации» [96].

«Я ехал по сибирской линии на запад. Вокзальные жандармы равнодушно пропускали меня мимо себя. Рослые сибирячки выносили на станцию жареных кур и поросят, молоко в бутылках, горы печёного хлеба. Каждая станция походила на выставку сибирского изобилия. На всем протяжении пути весь вагон пил чай, заедая дешёвыми сибирскими пышками... В побеге не оказалось ничего романтического: он целиком растворился в потоке чаепития [98].»

Сам революционер «наслаждался не только чаем с пышками», но и художественной литературой: в пути он читал «Илиаду» Гомера в переводе Николая Гнедича. Троцкий сделал остановку в Самаре, где находился «внутренний штаб» газеты «Искра» во главе с инженером Глебом Кржижановским. Кржижановскому уже были известны публикации Бронштейна в «Восточном обозрении», и он присвоил беглецу новую «красноречивую» подпольную кличку – «Перо» [99].

По поручению самарской организации Троцкий-Перо посетил Харьков, Полтаву и Киев, где пытался установить подпольную связь с
местными социал-демократами. Поездка не увенчалась особым успехом. В Харькове он вообще никого не обнаружил, в Полтаве он «наткнулся на областной патриотизм», а про Киев «Троцкий даже сообщать ничего не стал» [96,97].

## Встреча с Лениным

Будущий лидер большевиков, Владимир Ленин, высоко отзывался о ранних работах Троцкого. Ленину нравился «бойкий и резкий» стиль статей Пера. И он торопил Троцкого ехать заграницу. Возможно, редактор газеты «Искра» был информирован и о перемещениях Троцкого по Российской империи.

Получив от товарищей железнодорожный билет до пограничной станции, «скудную» сумму денег на дорогу до австро-венгерской столицы, города Вены, и «не очень хорошо изготовленные» фальшивые документы, Троцкий выехал в Каменец-Подольский. Оттуда он – с помощью местных контрабандистов и гимназиста-эсера – перешёл венгерскую границу. Затем он пешком и поездом, точнее «зайцем», добрался до столицы Австро-Венгрии. На последней пограничной станции полицейский попросил у Троцкого предъявить его поддельный паспорт, который «был найден в полном порядке».

Каменец-Подольский в начале ХХ века был известным пунктом контрабанды. Существовали довольно строгие расценки на услуги контрабандистов. Так стоимость услуг проводника за перевод через границу была установлена в одиннадцать рублей. Однако – учитывая, что Троцкий вёз с собой большой груз литературы, который частично нёс провожатый, а также и то, что часть пути (по болоту) контрабандист нёс самого Троцкого на спине – Лев Давыдович дал ему 25 рублей, «чем тот был несказанно доволен».

По воспоминаниям самого Троцкого, опубликованным в его автобиографии, в дороге проводник «утешал» революционера рассказами о том, какие именно «страсти» могут произойти, если их обнаружат. Проводник также не преминул сообщить молодому человеку, что недавно на местном пограничном мосту был застрелен контрабандист-«флибустьер», пытавшийся пронести в соседнюю страну не политическую, а обычную коммерческую контрабанду [94,100,101].

Однако путешествие будущего наркома прошло относительно гладко. В итоге, поздней осенью 1902 года стоя у двери квартиры на 190
окраине Лондона, где жили Ленин и Крупская, Троцкий – действуя по инструкции Павла Аксельрода – постучал дверным кольцом ровно три раза. Крупская подошла к двери и поинтересовалась, «кого занесло в такую ночь». Услышав в ответ «Перо», она сразу же впустила Троцкого в дом и разбудила Ленина словами: «Приехало Перо» [97,102].

## 16.5. Вдияние

По мнению целого ряда историков, период Иркутской ссылки явился «определяющим» в политической биографии Троцкого. Так именно в Восточной Сибири Лев Давидович стал марксистом – то есть он вступил на путь, связанный с «классовой борьбой пролетариата», ставшей в дальнейшем революционной программой всей его жизни. В сибирской ссылке двадцатиоднолетний Троцкий впервые начал серьезно заниматься и литературным трудом – причём, по самой разнообразной тематике [1,103,104]. Он также «овладел азами искусства партийной полемики», а его ранние работы привлекли к нему внимание руководителей РСДРП. Таким образом журналистские очерки открыли Троцкому-Бронштейну дорогу к вершинам партийной – а затем и государственной – власти на территории к тому моменту уже прекратившей своё существование Российской империи [105,106].

По выражению Исаака Дойчера [78], «за несколько предшествующих лет [Троцкий] стал сторонником основных принципов марксистской идеологии и теперь, в Сибири, окончательно и твердо отождествил себя с социал-демократическим движением».

Ссылка и побег завершили первый этап революционной деятельности Льва Бронштейна. После двухлетнего сибирского заключения «на историческую арену выходил Лев Троцкий, которому... доведется стать одной из наиболее ярких и противоречивых фигур в российской социал-демократии, в советско-большевистской тоталитарной системе и в мировом коммунистическом движении» [107].
Примечания

[1] Шапошников, 1989, с. 66.

[2] Knei-Paz, 1978, pp. 12–13.

[3] Knei-Paz, 1978, p. 12.

[4] Rowney, 1965, p. 63.

[5] Broué, 1988, pp. 60–75.

[6] Фельштинский, 2012, с. 22–32.

[7] Иванов, 2013, с. 120–123.

[8] Haupt, Marie, 2017, p. [24].

[9] Pomper, 1998, pp. 6–7.

[10] Thatcher, 2005, p. 22.

[11] Broué, 1988, pp. 27, 53, 974–975.

[12] Haupt, Marie, 2017, p. [25].

[13] Mavrakis, 2014, p. 6.

[14] Фельштинский, 2012, с. 32.

[15] Фельштинский, 2012, с. 33.

[16] Зив, 1921, с. 35.

[17] Иванов, 2013, с. 120–124.

[18] Фельштинский, 2012, с. 34.

[19] Иванов, 2013, с. 121–126.

[20] Broué, 1988, pp. 60–61.

[21] Knei-Paz, 1978, p. 13.

[22] Siegelbaum, Moch, 2014, pp. 281–282.

[23] Троцкий, 1930, Т. 1, с. 148.

[24] Thatcher, 2005, p. 26.

[25] Троцкий, 1930, Т. 1, с. 148–149.

[26] Иванов, 2013, с. 122–126.

[27] Service, 2009, p. 61.

[28] Фельштинский, 2012, с. 35.

[29] Троцкий, 1930, Т. 1, с. 149–150.

[30] Riga, 2006, p. 778.

[31] Broué, 1988, p. 65.

[32] Service, 2009, pp. 58, 65.

[33] Фельштинский, 2012, с. 36.

[34] Иванов, 2013, с. 122–125.

[35] Гольфарб, 1997, с. 2–17.

[36] Дойчер, 2006, с. 57.

[37] Фельштинский, 2012, с. 36, 41.

[38] Иванов, 2013, с. 121–125.

[39] Shatz, 1989, pp. 21–23.

[40] Shatz, 1989, p. 22.

[41] Parry, 1968, p. 13.

[42] Шапошников, 1989, с. 66–67.

[43] Фельштинский, 2012, с. 36–37.

[44] Фельштинский, 2012, с. 37.

[45] Переломова, 2017.

[46] Фельштинский, 2012, с. 38.

[47] Рютин, 1927, с. 82.

[48] Starkov, 1992, pp. 70–83.

[49] Knei-Paz, 1978, pp. 13, 454.

[50] Service, 2009, pp. 62–63.

[51] Knei-Paz, 1978, p. 446.

[52] Ranc, 1997, s. 70–71.

[53] Knei-Paz, 1978, p. 456.

[54] Ranc, 1997, s. 65.

[55] Фельштинский, 2012, с. 38–39.

[56] Thatcher, 2005, pp. 24–25.

[57] Дойчер, 2006, с. 60, 64.

[58] Якимова, 1989, с. 55–56.

[59] Троцкий, Т. ХХ, 1926, «Герцен и „Молодое поколение“», с. 27.

[60] Шапошников, 1989, с. 71.

[61] Knei-Paz, 1978, pp. 456–457.

[62] Ranc, 1997, s. 33.

[63] Якимова, 1989, с. 56.

[64] Knei-Paz, 1978, p. 457.

[65] Шапошников, 1989, с. 68.

[66] Knei-Paz, 1978, pp. 457–458.

[67] Троцкий, Т. ХХ, 1926, «Н. В. Гоголь (1852–1902)», с. 9–13.

[68] Ranc, 1997, s. 55–56.

[69] Фельштинский, 2012, с. 39.

[70] Broué, 1988, p. 63.

[71] Кузьмин, 2016, с. [44]–[46].

[72] Ranc, 1997, s. 38.

[73] Троцкий, 1930, Т. 1, с. 151.

[74] Яковлев, Шишкин, 2003, с. 654.

[75] Service, 2009, pp. 60–61.

[76] Фельштинский, 2012, с. 40.

[77] Beer, 2016, p. 356.

[78] Дойчер, 2006, с. 55.

[79] Фельштинский, 2012, с. 40–41.

[80] Knei-Paz, 1978, pp. 13–14.

[81] Renton, 2004, pp. 28–29.

[82] Троцкий, 1930, Т. 1, с. 157.

[83] Фельштинский, 2012, с. 41.

[84] Service, 2009, p. 67.

[85] Ackerman, 2016, p. 11.

[86] Broué, 1988, pp. 66–67.

[87] Иванов В. М., 1987.

[88] Turton, 2010, pp. 412–414.

[89] Баранский, 1923, с. 24.

[90] Turton, 2010, p. 413.

[91] Фельштинский, 2012, с. 41–42.

[92] Дойчер, 2006, с. 67.

[93] Renton, 2004, pp. 29–30.
[94] Иванов, 2013, с. 122–127.

[95] Siegelbaum, Moch, 2014, p. 281.

[96] Фельштинский, 2012, с. 42.

[97] Knei-Paz, 1978, p. 14.

[98] Троцкий, 1930, Т. 1, с. 158.

[99] Измозик и др., 2009, с. 82–83.

[100] Фельштинский, 2012, с. 42–43.

[101] Дойчер, 2006, с. 68.

[102] Фельштинский, 2012, с. 44.

[103] Rowney, 1965, p. 79.

[104] Broué, 1988, pp. 62–77.

[105] Иванов, 2013, с. 126–127.

[106] Pomper, 1998, p. 7.

[107] Фельштинский, 2012, с. 43.

## Литература

1. Баранский Н. В рядах Сибирского социал-демократического Союза (воспоминания о подпольной работе в 1897–1908 гг.). – Новосибирск: Сиб. обл. госиздат, 1923. – 89 с. – (ИСТ-ПАРТ СИББЮРО ЦКРПК. Краеведческая коллекция.). – 3000 экз.

2. Гольфарб С. И. Газета «Восточное обозрение» (1882–1906). – Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 1997. – 216, [2] с. – ISBN 5-7430-0059-X.

3. Дойчер И. Троцкий. Вооруженный пророк. 1879–1921. – М.: Центрполитраф, 2006. – 527 с. – ISBN 5-9524-2147-4.

4. Зив Г. А. Троцкий. Характеристика. (По личным воспоминаниям). – Нью-Йорк: Народоправство, 1921. – 96 с.

5. Измозик В. С., Старков Б. А., Павлов Б. А., Рудник С. Н. Подлинная история РСДРП-РКП(б)–ВКП(б). Краткий курс. Без умолчаний и фальсификаций. – СПб.: Питер, 2009. – 498 с. – ISBN 978-5-49807-254-8.

6. История русской литературной критики Сибири. Проспект: монография / А. П. Якимова, Э. А. Бальбуров, Е. А. Кукина [и др.]; отв. ред. А. П. Якимова; Институт истории, филологии и философии Академии наук СССР. – Новосибирск: Наука, 1989. – 132 с.

7. Кузьмин А. В. Русский монстих: Очерк истории и теории. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – 432 с. – ISBN 9785444808122. – ISBN 5444808129.

8. Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920 / ред. А. Н. Яковлев, В. И. Шишкин; Международный фонд «Демократия». – М.: Новый хронограф, 2003. – 672 с. – (Россия. ХХ век. Документы). – 1000 экз. – ISBN 5-94881-006-2.

9. Фельштинский Ю., Чернявский Г. Первая ссылка и первая эмиграция // Лев Троцкий. Книга 1. Революционер. 1879–1917 гг. – М.: Центрполитраф, 2012. – 448 с. – ISBN 978-5-227-03783-1.

10. Ackerman K. D. Троцкий в Нью-Йорке = Trotsky in New York, 1917: A Radical on the Eve of Revolution. – Oxford: Counterpoint, 2016. – 396 p. – ISBN 9781619028739. – ISBN 1619028735.

11. Beer D. The House of the Dead: Siberian Exile Under the Tsars. – Penguin UK, 2016. – 400 p. – ISBN 9781846145384. – ISBN 1846145384.

12. Broué P. III. L'université de la prison et de l'exil // Троцкий = Trotsky. – Fayard, 1988. – 1105 p. – ISBN 9782213022123.

13. Haupt G., Marie J.-J. Lev Davidovich Trotsky // Makers of the Russian Revolution: Biographies. – Routledge, 2017. – 452 p. – (Routledge Library Editions: The Russian Revolution, Vol. 4). – ISBN 9781315400204. – ISBN 1315400200.

14. Knei-Paz B. Социальная и политическая мысль Льва Троцкого = The Social and Political Thought of Leon Trotsky. – 1st. – Oxford University Press, 1978. – 652 p. – ISBN 9780198272335. – ISBN 0198272340.
15. Mahoney H. T., Mahoney M. L. The Formative Years // The Saga of Leon Trotsky: His Clandestine Operations and His Assassination. – Austin & Winfield, 1998. – P. 21–22. – 561 p. – (Norton Critical Editions). – ISBN 9781572921245. – ISBN 1572921242.

16. Mavrakis K. Biographical Landmarks // On Trotskyism: Problems of theory and history. – Routledge, 2014. – 272 p. – (Routledge Library Editions: Political Science, Vol. 58). – ISBN 9781135025427. – ISBN 1135025428.

17. Parry A. Introduction // Умственный рабочий / А. Вольский. – Нью-Йорк: Международное Литературное Содружество, 1968. – 431 p.

18. Pomper P. Indroduction // Trotsky's Notebooks, 1933–1935: Writings of Lenin, Dialectics and Evolutionism / P. Pomper, Y. Felshtinsky. – iUniverse, 1998. – 188 p. – ISBN 9781583481158. – ISBN 158348115X.

19. Ranc J. Sibirien (1900–1902) // Trotzki und die Literaten: Literaturkritik eines Außenseiters / ed. J. B. Metzler, Stuttgart. – Springer, 1997. – 215 p. – ISBN 978-3-476-45178-1. – ISBN 978-3-476-04273-6.

20. Renton D. Trotsky. – Haus Publishing, 2004. – 180 p. – (Life & times). – ISBN 9781904341628. – ISBN 1904341624.

21. Rowney D. K. «The Generation of October». The Politics of 20th Century social Revolution in the View of L.D. Trotsky. – Ph.D. dissertation. – Indiana University, 1965. – 253 p.

22. Rowney D. K. Development of Trotsky's theory of revolution, 1898–1907 (англ.) // Studies in Comparative Communism. – 1977. – Spring-Summer (vol. 10, iss. 1–2). – P. 18–33. – doi:10.1016/s0039-3592(77)80072-0.

23. Service R. Siberian Exile // Trotsky: A Biography. – Cambridge: Belknap Press / Harvard University Press, 2009. – 648 p. – ISBN 978-0674036154.

24. Shatz M. S. Poland and Siberia // Jan Waclaw Machajski: A Radical Critic of the Russian Intelligentsia and Socialism. – University of Pittsburgh Press, 1989. – 270 p. – (Pitt Russian East European). – ISBN 9780822976585. – ISBN 0822976587.

25. Siegelbaum L. H., Moch L. P. Deportees // Broad Is My Native Land: Repertoires and Regimes of Migration in Russia’s Twentieth Century. – Cornell University Press, 2014. – 416 p. – ISBN 9780801455131. – ISBN 0801455138.

26. Starkov B. Trotsky and Rutin: from the history of the anti-Stalin resistance in the 1930s // The Trotsky Reappraisal / ed. by T. Brotherstone and P. Dukes. – Edinburgh: Edinburgh University Press, 1992. – 249 p. – ISBN 9780748603176. – ISBN 0748603174.

27. Thatcher I. D. The Young Revolutionary // Троцкий = Trotsky. – Routledge, 2005. – 264 p. – (Routledge Historical Biographies). – ISBN 9781134572144. – ISBN 113457214X.

28. Агунов С. Троцкий в сибирской ссылке (по материалам Государственного архива Иркутской области) // Дипломатический ежегодник. – М.: Международные отношения, 1992.

29. Иванов А. А. Первая ссылка Льва Троцкого // Клио. – 2013. – Вып. 9 (81). – С. 120–127. – ISSN 2070-9773.

30. Иванов А. А. Лев Бронштейн в сибирской ссылке // Сибирская ссылка. Вып. 1 (13): сборник научных статей / редакл. Отв.ред. Н. Н. Щербаков; предисл. Б. С. Шостакович. – Иркутск: Издательство Иркутского университета, 2000. – 246 с. – ISBN 5-932190-08-6.

31. Иванов В. М. Перекрашивают Иудушку // Советская Россия. – 1987. – 27 сентября (№ 224 (9475)). – С. 4.

32. Переломова Ю. Господин «Антид Отох»: Лев Троцкий как корреспондент «Восточного обозрения» // Восточно-Сибирская правда : газета. – 2017. – 7 марта.

33. Рютин М. Четырнадцатилетний путь троцкизма: Рецензия на кн.: А. Троцкий. Т. IV, собрание сочинений «Политическая хроника». Госиздат, 1926 г. // Большевик : журнал. – М., 1927. – 15 января (№ 2). – С. 81–88.
34. Шапошников В. Н. Троцкий — сотрудник «Восточного обозрения» // Известия Сибирского отделения Академии Наук СССР. Серия: истории, филологии и философии. – 1989. – Вып. 3. – С. 65–71. – ISSN 0869-8651.

35. Ярославский Ем. Л.Д. Троцкий — Антид Ото. (Литературная деятельность Л.Д. Троцкого в Сибирской газете «Восточное Обозрение» в 1900–1902 гг.) // Сибирские огни. – 1923. – № 1–2. – С. 113–126.

36. Daniels R. V. Leon Trotsky (англ.) // Encyclopædia Britannica. – 2016. – 30 June.

37. McCluskey K. J. Trotzki als junger Revolutionär (англ.) // Revolutionary Russia. – 2011. – December (vol. 24, iss. 2). – P. 205–206. – ISSN 0954-6545. – doi:10.1080/09546545.2011.618295.

38. Riga L. Ethnonationalism, Assimilation, and the Social Worlds of the Jewish Bolsheviks in Fin de Siècle Tsarist Russia (англ.) // Comparative Studies in Society and History. – 2006. – Vol. 48, iss. 4. – P. 762–797. – ISSN 1475-2999. – doi:10.1017/S0010417506000296.

39. Turton K. Keeping It in the Family: Surviving Political Exile, 1870–1917 (англ.) // Canadian Slavonic Papers / Revue Canadienne des Slavistes. – 2010. – Vol. 52, iss. 3/4. – P. 391–415.

## Статьи Льва Троцкого под псевдонимом «Антид Ото» для газеты «Восточное обозрение»

40. Мало заметный, но весьма важный винтик в государственной машине // Восточное обозрение. – 15 октября 1900. – № 230.

41. Кое-что о земстве // Восточное обозрение. – 23 декабря 1900. – № 285.

42. Об одном старом вопросе // Восточное обозрение. – 14–15 февраля 1901. – № 33–34. Пересиздано: Троцкий, Л. Д. Сочинения. – М.; Л., 1926. – Т. 4. Перед историческим рубежом. Политическая хроника. – С. 12–16.

43. Обыкновенное деревенское (Недосказанные слова о деревне вообще и т. д) // Восточное обозрение. – 29 марта 1901. – № 70.

44. Обыкновенное деревенское (Еще об «участковой медицине» и т.д.) // Восточное обозрение. – 30 мая 1901. – № 117.

45. Обыкновенное деревенское (Запоздалое предисловие и т. д.) // Восточное обозрение. – 4–9 августа 1901. – № 173–176.

46. Обыкновенное деревенское // Восточное обозрение. – 26 сентября 1901. – № 212.

47. «Нелиберальный» момент «либеральных» отношений // Восточное обозрение. – 2 сентября 1901. – № 194.

## Автобиография и сочинения Льва Троцкого

48. Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии, в 2 т. – Берлин: Гранит, 1930. – 325, 337 с.

49. Троцкий Л. Сочинения. – М.; Л.: Государственное издательство, 1926. – Т. IV. Политическая хроника. 1900–1914. – xii, 647 с. – (Перед историческим рубежом).

50. Троцкий Л. Сочинения. – М.; Л.: Государственное издательство, 1926. – Т. XX. Культура старого мира (начало ХІХ в. – 1914 г.). – viii, 579 с. – (Проблемы культуры).
Глава 17. Лев Троцкий в 1905 году

Под условным обозначением «Троцкий в 1905 году» исследователи обычно понимают период в жизни Льва Троцкого, связанный с Революцией 1905–1907 годов в России. В момент начала революционных событий, конкретно в день «Кровавого воскресенья», Троцкий находился в эмиграции в Швейцарии, где он оказался после побега из своей первой ссылки (см. предыдущую главу).

<figure><img src="image_49.png" /><figcaption>Рис. 43. Совет рабочих депутатов Петербурга (1905).</figcaption></figure>

Троцкий первым из социалистических эмигрантов прибыл на территорию Российской империи: из Киева в конце февраля или начале марта 1905 года он отправился в Санкт-Петербург, где начал отстаивать свой лозунг о «Временном революционном правительстве», являвшийся частью его теории перманентной революции. Постепенно провала столичной подпольной социал-демократической организации он был вынужден бежать в Финляндию.

Осенью, ещё до оглашения Октябрьского манифеста, Троцкий вернулся в Санкт-Петербург, где начал принимать активное участие в работе недавно созданного выборного органа – Петербургского совета рабочих депутатов. Кроме того, он занимался журналистикой, сотрудничая одновременно в трёх газетах: «Русская газета», «Начало» и «Известия» Совета. После ареста председателя Совета Г. Хрусталева-
Носаря, Троцкий вошёл в состав нового «трёхчленного» руководства данного органа и фактически возглавил его. После публикации «Финансового манифеста», отредактированного Троцким, члены Совета были арестованы властями Российской империи и преданы суду.

Биографы революционера писали о событиях 1905 года как о «поворотном моменте» в жизни и революционной карьере одного из будущих ключевых организаторов Октябрьской революции.

## 17.1. Предыстория. Первая эмиграция

В 1902 году Лев Троцкий бежал из Иркутской губернии, из своей первой ссылки (см. выше), и оказался в европейской эмиграции. В Европе он занимался как партийной, так и журналистской деятельностью – а также и публицистикой. В частности, в тот период он опубликовал свою первую крупную самостоятельную работу – брошору «Наши политические задачи», содержавшую острую критику подхода Владимира Ленина к организации социал-демократической партии. См. отдельную главу в следующей книге данной серии.

## 17.2. Возвращение в Россию

На момент начала Первой русской революции Лев Троцкий явился «нефракционным» социалистом. Он уже «отошёл» от меньшевиков, но ещё не присоединился к большевикам – см. Лев Троцкий в 1917 году. При этом он видел восстановление единства РСДРП в качестве одной из своих основных непосредственных задач.

В исследовательской литературе иногда встречается мнение, что Троцкий к тому времени «стал типичным центристом, стоявшим на промежуточных между большевизмом и меньшевизмом позициях». В целом, подобный подход в наибольшей мере соответствует реальности того периода – разумеется, при всей условности фракционного деления социалистов как такового [1-3].
## Женева и Мюнхен. Брошюра «До 9 января»

Известие о «Кровавом воскресенье», произошедшем 9 (22) января 1905 года, застало Троцкого в Женеве<fnref n="19" />. В город, расположенный на берегах Женевского озера, он вернулся после своей поездки с серией докладов перед российскими эмигрантами в нескольких городах Швейцарии. Утром 23 января в редакции газеты «Искра» Троцкий узнал от меньшевика Юлия Мартова, что перед Зимним дворцом в Санкт-Петербурге «пролилась кровь».

Жена Троцкого – Наталья Седова – позже вспоминала, что, услышав это известие, молодой революционер «побледнел, почувствовал себя плохо и почти потерял сознание». Троцкий, «задыхавшийся в затхлом воздухе эмигрантских колоний, где [он] рассорился едва ли не со всеми», воспринял произошедшее событие как начало «долгожанной» революции – русской революции, о которой он говорил и писал все предыдущие годы. Вскоре после начала революционных событий, на собрании всё в той же Женеве, Троцкого впервые увидел будущий нарком просвещения Анатолий Луначарский [4-6]:

«Троцкий был тогда необыкновенно элегантен, в отличие от всех нас, и очень красив. Эта его элегантность и особенно какая-то

<footnote n="19">¹⁹ События 9 (22) января 1905 года в Санкт-Петербурге, известные также как «Кровавое воскресенье», или «Красное воскресенье» – разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, имевшего целью вручить императору Николаю II коллективную Петицию о рабочих нуждах. Шествие было подготовлено легальной организацией «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга» во главе со священником Георгием Гапоном. Поводом для выступления рабочих стала неnistигшая своих целей забастовка, начавшаяся 3 января на Путиловском заводе и охватившая все заводы и фабрики Петербурга. 5 января Гапон бросил в массы мысль обратиться за помощью к самому царю, а 7–8 января составил петицию, перечислявшую требования рабочих. См. «Петиция рабочих и жителей Санкт-Петербурга 9 января 1905 года». Наряду с экономическими, петиция включала ряд политических требований, главным из которых был созыв народного представительства в форме Учредительного собрания. В день шествия самого царя не было ни во дворце, ни в самом городе. Политический характер выступления и стремление демонстрантов прорваться сквозь опепление солдат стали причиной разгона шествия, в ходе которого против рабочих было применено огнестрелное оружие. Разгон шествия, повлекший гибель более сотни человек, вызвал взрыв возмущения в российском обществе и во всём мире и послужил толчком к началу Первой русской революции.</footnote>
небрежная свысока манера говорить с кем бы то ни было меня очень неприятно поразили. Я с большим недоброжелательством смотрел на этого франта, который, положив ногу на ногу, записывал карандашом конспект того экспромта, который ему пришлось сказать на митинге. Но говорил Троцкий очень хорошо.»

Не будучи связанным фракционными ограничениями, Троцкий решил немедленно вернуться в Российскую империю. Через русских студентов в Швейцарии ему удалось получить фальшивый паспорт на имя отставного прапорщика Арбузова. С этим документом он и отправился в опасное для него, как для беглого ссылного, путешествие в Россию. По дороге он остановился в Мюнхене в доме Александра Парвуса, который написал обширное предисловие к уже готовой брошюре Троцкого. Брошюра, составлявшаяся задолго до января, получила в связи с событиями Кровавого воскресенье новое название – «До 9 января» (см. главу о книге «Наша революция»). По версии Парвуса, озвученной им в письме Павлу Аксельроду, Троцкий беспокоился, «как бы не пропала его брошюра». Но вскоре небольшая книга была издана в Женеве меньшевиками [6].

В своём предисловии Парвус полностью одобрял новую концепцию, сформулированную Троцким в пяти статьях брошюры: «Война и либеральная оппозиция», «Чего требуют земцы?», «Демократия», «Демократия и революция» и «Пролетариат и революция». Сущностью выдвинутой Троцким концепции была мысль о том, что в русской, тогда ещё только «надвигавшейся», революции «пролетариату» – а не буржуазии и иным либеральным политическим силам, которых автор обозначал как «политических евнухов» – было суждено сыграть руководящую роль. Задачи социал-демократической партии виделись Троцкому в подготовке всеобщей политической забастовки и вооруженного захвата власти российскими рабочими [6,7].

Само восстание должно было, по версии Троцкого, «принципиально отличаться» от безуспешных рабочих выступлений ХІХ века. Так революционер советовал отказаться от тактики сооружения уличных баррикад – «бессмысленных и беспомощных» в условиях наличия у правительственных войск новых видов оружия, прежде всего, эффективной мобильной артиллерии – и вести «маневренную партизанскую войну». Кроме того, он предлагал привлекать к революции крестьян и самих солдат – делая их помощниками, действующими под руководством пролетариата и социал-демократической партии. Для этого
следовало «развёртывать» агитацию как в деревне, так и в Русской императорской армии (РИА). Троцкий также требовал прекращения Русско-японской войны и созыва Учредительного собрания, которое должно было обеспечить переход власти к пролетариату.

Лидер большевиков Владимир Ленин оценил брошюру Троцкого, с которым в тот период он находился в конфликте, как «пустозвонство». Ленин обвинял автора в том, что его «новые» взгляды были одобрены Георгием Плехановым, Верой Засулич и другими меньшевиками – поскольку брошюра вышла в издательстве «Искры», не подчинявшемся в те годы Ленину (см. также ниже) [7].

## Вена и Киев. «Политические письма»

После остановки в Мюнхене Троцкий, вместе с Седовой, поехал в Вену, где с помощью австрийских социал-демократов завершил подготовку к нелегальному возвращению в Российскую империю. Седова выехала в Киев первой – с целью найти жильё и наладить подпольные связи. Троцкий же, проживая в австро-венгерской столице на квартире у Виктора Адлера, изменил с помощью парикмахера свою «внешность», уже достаточно примелькавшуюся русским охранникам за границей». Точнее, он сбрал усы и бороду [5,7,8].

Переход границы прошёл успешно и в феврале 1905 года Троцкий оказался в Киеве. Здесь он вступил в контакт с местными меньшевиками, а затем – и с большевиком Леонидом Красиным, который, являясь в те годы вторым (после Ленина) человеком в большевистской фракции. При этом Красин стоял на примиренческих позициях и стремился к объединению большевиков и меньшевиков [9].

В то же время Красин являлся главой Боевой технической группы при ЦК РСДРП, ответственной за вооруженную борьбу с царским правительством. Будущий нарком внешней торговли, Красин, в те годы руководил, в частности, нелегальной переправкой в Российскую империю оружия, закупленного за границей. Он также мечтал создать «бомбу величиной с грецкий орех». Так до сих пор в исследовательской литературе существует подозрение о том, что именно Красин был причастен к «самоубийству» крупного фабриката Саввы Морозова в мае 1905 года – из-за страхового полиса фабриканта [7,10].

В 1905 году Троцкий стал первым из социалистических эмигрантов, вернувшихся в пределы Российской империи в связи с началом 200
революционных событий. После него, с большим временным отрыгом – только в середине октября – в Санкт-Петербург вернулся и Парвус. С последним у Троцкого началось активное сотрудничество уже в столице. Ещё позднее, в конце октября, в столице империи появились Мартов, Засулич и Ленин, а Аксельрод в тот период сильно заболел и от поездки отказался. Плеханов же и «не подумал» о возвращении в Россию. Плеханов был не единственным, кто остался в Европе: «личная осторожность», возможно, была ответственна за невозвращение многих известных деятелей революционных партий [7,9,11].

Так в Киеве Троцкий неоднократно менял место жительства. Он жил на квартире молодого адвоката, в глазной лечебнице – в которой он «притворялся пациентом» и где ему покровительствовал главный врач, – в дом профессора местного технологического института и в «приюте» у «либеральной вдовы». То есть, на практике революционер активно пользовался услугами многочисленных «либералов», о которых весьма презрительно отзывался в своей публицистике [12].

По договоренности с Красиным, Троцкий начал составлять тексты прокламаций, обращенных к населению Российской империи. Из данного цикла в собрание сочинений Троцкого позже вошли только две листовки, сохранившиеся в архиве Киевского губернского жандармского управления. Обе листовки являлись обращениями к российским крестьянам: «Крестьяне, к вам наше слово!» и «Новые царские милости». Обе они были опубликованы за подписью ЦК РСДРП весной 1905 года и напечатаны в большевистской подпольной типографии «Нина», располагавшейся в Баку.

По мнению Фельштинского и Чернявского, как сама подпись ЦК РСДРП, так и использование бакинской типографии свидетельствовала об «определенной степени сближения» будущего наркомвоенмора с «умеренной» частью большевиков. Судя по наблюдениям адвоката Михаила Мандельштама, ещё накануне 1905 года большевики и меньшевики «работали совместно»<fnref n="20" />. Сталь неожиданное сближение, возможно, было связано с тем, что впервые в истории партии её члены

<footnote n="20">²⁰ Мандельштам, М. Д. 1905 год в политических процессах. Записки защитника. – М.: Изд-во ОБПКиСа, 1931. – С. 172.</footnote>
имели возможность открыто – не боясь царской охранки – голосовать
и выбирать свои руководящие органы [11].

Основным содержанием прокламаций Троцкого был призыв к крестьянству оказать поддержку городским рабочим в их борьбе «с народными врагами». В роли врагов выступали царский двор, поме- щики, правительство и чиновничество, а также и «либералы». Послед- ние, по версии будущего наркома, «обманывали» крестьян. В листовках выдвигались требования отказаться от уплаты налогов, вооружиться и даже «предпринимать походы» в соседние города для «прямой под- держки» пролетариата. Одновременно с этим революционер призы- вал к созыву «всенародного Учредительного собрания» [11].

Троцкий формулировал свои призывы самыми простыми сло- вами, «нараспев, в ритме народного славянского сказания, с характер- ными припевами и повторами». Биограф Троцкого Исаак Дойчер по- лагал, что «и слова, и ритмический строй как будто предназначались для чтения вслух деревенским полуагитатором-полусказителем» [13].

«Все петербургские войска были подняты на ноги. Это русский царь снаряжался разговаривать со своими поданными. Двести тысяч рабочих тянулись ко дворцу. Они нарядились в свои воскресные пла- тья, – и седовласые старцы, и юноши; жены шли рядом со своими му- жьями, отцы и матери вели за руки малых детей. Это народ шёл к сво- ему царю. Слушайте, слушайте, крестьяне! Каждое слово должно вре- заться в ваши души неизгладимыми чертами.»

По имевшимся в начале XXI века сведениям, всего Троцкий в «ки- евский период» написал пять прокламаций, обращенных к крестьянам, рабочим, солдатам и представителям интеллигенции. Меньшевик Пётр Гарви, прочитав выпущенные от имени ЦК прокламации, ото- звался о них, как о «написанных блестяще», рукой «опытного и яркого партийного литератора». Он также обратил внимание на лозунг «Да здравствует Временное революционное правительство!».

На конспиративной встрече, состоявшейся в квартире киевской социалистки С. М. Заруцкой, Гарви впервые увидел Троцкого, описав его как высокого мужчину «в огромной шубе до пят и с енотовым во- ротником до плеч, в руках боярская меховая шапка... точно барин: так дисгармонировало одеяние Троцкого с крохотной комнаткой и с нашими косоворотками!» [11,14].

Именно на этой встрече Троцкий изложил собравшимся револю- ционерам свою новую концепцию. Из неё, собственно, и следовал 202
практический вывод — его свежий лозунг о Временном революционном правительстве. Гарви позже вспоминал, что [11,15]:

«Внешне Троцкий говорил, как всегда, блестяще. Через 2–3 минуты он уже встал со стула и говорил жестикулируя, точно на большом митинге. Это как-то неприятно резануло — все же разговор происходил в тесном кругу партийных товарищей. Ораторские приемы, жестикуляция, отточенные фразы — все это не соответствовало обстановке, отдавало позой, ставшей, кстати, у Троцкого второй натурой. Широкими мазками набрасывал он картину развертывавшейся революции: в одном утлу поднималось стомиллионное крестьянство, в другом — армия, в третьем — угнетенные национальности, и казалось, тесна комната для широких обобщений и для не менее широких жестов Троцкого. Он приехал меньшевиком, но меньшевиком собственного покроя, со своими схемами и планами — и это сразу почувствовалось, даже независимо от содержания его речи.»

Ораторское мастерство Троцкого, однако, не помогло ему привлечь на свою сторону киевских меньшевиков. Так все присутствовавшие на конспиративной встрече выступили против мнения докладчика, доказывая Троцкому, что за попытками «углубить революцию» наступит её неизбежное поражение [11].

В Киеве Троцкий также вновь установил связь с газетой «Искра». Редакция опубликовала его «Письмо из России» («Нечто о квалифицированных демократах») и два «Политических письма» революционера. Эти статьи были подписаны новым для Троцкого псевдонимом «Неофит» (новообращенный), который, по мнению Фельштинского и Чернявского, имел «политический подтекст». Новый псевдоним подчеркивал изменение в политической позиции Троцкого.

«Письмо из России» содержало «жёсткие нападки» на «самый вредный тип демократов» — из числа бывших приверженцев марксизма, собравшихся вокруг редакции журнала «Освобождение». В первую очередь речь шла о Петре Струве, который обвинялся в том, что он, как и участники расстрелянной демонстрации, стремился «допенести правду до царя». У «освобожденцем», по мнению Троцкого, отсутствовали «орудия давления» на правительство и «они заботились не о сплочении сил (хотя бы одной интеллигентской демократии!) для давления на земцев, а об развращении (другого слова не подымешь) политической совести этой интеллигенции безоговорочным следованием за земцами» [16,17].
В «Политических письмах», особенно во втором из них, революционер вступил в полемику с самой редакцией «Искры». Он полемизировал с Плехановым, Мартовым, Аксельродом и Мартыновым за то, что редакторы, поместив в своей газете статью Парвуса «Итоги и перспективы» (см. ниже), выразили «осторожное несогласие» с её содержанием. Троцкий в этих текстах высказывал суждение, что очередным – непосредственным и ближайшим – этапом революции должно стать вооруженное восстание: «...выполнение этой чёрной работы революции, организация восстания, становится в данный момент... высшей политической обязанностью» [17,18].

Кроме того, Троцкий высказывал и ещё одно «крамольное» положение, противоречившее привычным догмам классической социалдемократии. Последняя проводила чёткий «логический и хронологический» рубеж между эпохами буржуазно-демократической и социалистической революций. Троцкий же писал о скором наступлении «политического господства» российского пролетариата [17,19]:

«Победу восстания, как и торжество всей революции, может обеспечить только пролетариат. Другие группы городского населения и крестьянство сыграют в революции свою роль, поскольку будут идти за пролетариатом, поддерживать его, облегчать ему работу. Самостоятельной революционной роли, сколько-нибудь равносильной роли пролетариата, не сыграют ни крестьянство, ни мещанство, ни интеллигенция! Это значит не что иное, как то, что революционное развитие влечет пролетариат, а вместе с ним нашу партию к временному политическому господству.»

## 17.3. В Санкт-Петербурге

Со второй половины марта сотрудничество Троцкого в «Искре» прекратилось. К этому моменту он уже получил от Красина новый фальшивый паспорт – на имя помещика Викентьева – и покинул Киев. В конце февраля или начале марта 1905 года революционер вместе с женой перебрался в Санкт-Петербург. Явочный адрес революционера в столице «был неожиданным»: Троцкому предлагалось явиться непосредственно в Константиновское артиллерийское училище, в
квартиру старшего врача военного учебного заведения Александра Литкенса на Забалканском проспекте.

<figure><img src="image_50.png" /><figcaption>**Рис. 44.** Константиновское артиллерийское училище в начале ХХ века.</figcaption></figure>

Сам Александр Литкенс помогал российским социалистам, а его сыновья – также Александр и Евграф – принимали непосредственное участие в подпольных организациях революционеров империи. По воспоминаниям Троцкого, в квартиру врача – прямо на глазах у вахтера – приходили «такие фигуры, каких двор военного училища и его лестницы не видали никогда. Но низший служебный персонал относился к старшему врачу с симпатией, доносов не было, и всё сходило с рук благополучно» [17,20].

В столице Российской империи Троцкий установил связь с местными социал-демократами. В основном это были меньшевики, но в круг контактов революционера входили и умеренные большевики, стремившиеся к восстановлению партийного единства. Троцкого в тот период знали под конспиративным именем «Пётр Петрович», а ряд статей он опубликовал под именем «Яновский» [17].

В начале марта в Санкт-Петербурге начала работу Агитационная комиссия при ЦК РСДРП, образованная ещё в конце 1904 года. В её состав входили как меньшевики, так и большевики-примиренцы – включая и Красина, который также переехал из Киева в столицу. На одном из заседаний комиссии Троцкий выступил с докладом, в котором отстаивал свой лозунг о Временном революционном
правительстве. По воспоминаниям Гарви, меньшевики «развернутым строем» выступили против подобной идеи Троцкого [21].

Первоначально контакты со столичными меньшевиками складывались «нормально». Но постепенно их отношение к Троцкому начало изменяться к худшему. Профессора Фельштинский и Чернявский полагали, что это было вызвано, как основными политическими установками Троцкого – которые существенно расходились со взглядами меньшевистской фракции – так и с личными особенностями будущего советского оппозиционера. Его стали подозревать в стремлении создать собственную «третью партию».

Один из лидеров меньшевиком, Фёдор Дан, спустя десятилетия утверждал, что с Троцким имелась «общая почва», которая создавала «для меньшевизма возможность сотрудничества» с ним в 1905 году. Фельштинский и Чернявский считали данный вывод не вполне корректным, поскольку Троцкий сотрудничал с питерской организацией меньшевиков – а не с их партийным центром, продолжавшим находиться в тот момент в эмиграции [21,22].

В то же время отношения Троцкого с частью большевиков начали постепенно улучшаться. Лев «Викентьев» даже составил тезисы о Временном революционном правительстве, которые передал Красину, направлявшемуся на «сепаратный» III-й партийный съезд большевиков. Съезд проходил в Лондоне с 12 по 27 апреля (25 апреля – 10 мая) 1905 года. Во время съезда Ленин также предложил проект резолюции о создании Временного революционного правительстве. Но Красин – решив, что тезисы Троцкого «лучше выражают существо вопроса» – внёс на их основе поправки и дополнения к проекту Ленина.

Поправки, в частности, отвергали положение Ленина, что само Временное правительство должно возникнуть уже после восстания. Ленин согласился со всеми поправками Красина-Троцкого, не зная об их авторстве. Он даже заявил, что некоторые из предложенных формулировок лучше, чем формулировки, написанные им. Исправленная «ленинско-красинско-троцкистская» резолюция о временном революционном правительстве была утверждена съездом [21,23]:

«...осуществление демократической республики в России возможно лишь в результате победоносного народного восстания, органом которого является Временное революционное правительство, единственно способное обеспечить полную свободу предвыборной агитации и создать, на основе всеобщего, равного и прямого
избирательного права с тайной подачей голосов, Учредительное со-
брание, действительно выражающее волю народа.»

Как отмечали Фельштинский и Чернявский, с «едва скрываемой
иронией» и «совершенно нескрываемым самодовольством» Троцкий
уже в конце 1920-х годов писал [24,25]:

«Нелишне будет отметить, что в полемике последних лет резолю-
ция III-го съезда о Временном правительстве сотни раз противопо-
ставлялась „троцкизму“. „Красные профессора“ сталинской форма-
ции понятия не имеют о том, что в качестве образца ленинизма они
цитируют против меня мною же написанные строки.»

После III-го съезда Ленин в письме Петру Красикову сообщал,
что не видит никакой крамолы в печатании «листков» Троцкого: «Ни-
чего худого тут нет, если листки сносные и выправленные». Кроме
того, в письме своему стороннику, выпускнику императорского Мос-
ковского университета Григорию Алексинскому, Ленин рекомендовал
последнему «действовать вместе с Кнунянцем и Троцким» [24,26,27].

17.4. В Финляндии

Вскоре, из-за провала нелегальной петербургской социал-демо-
кратической организации, Троцкий был вынужден бежать из столицы
в соседнюю Финляндию. См. выше описание аналогичного бегства
антибольшевистских лидеров и участников Кронштадтского восста-
ния в марте 1921 года. Организатором провала являлся осведомитель
царской охранки по кличке «Николай Золотые Очки» (Доброскок). В
результате успешной полицейской операции во время первомайского
собрания в лесу под столицей была арестована Наталья Седова. После
«сравнительно недолгого» ареста и установления как её личности, так
и личности её супруга, Седова была выслана в город Тверь.

Поскольку Иван Доброскок<fnref n="21" /> лично встречался с Троцким и, воз-
можно, мог его узнать, революционер решил покинуть Санкт-

<footnote n="21">²¹ Иван Васильевич Доброскок («Николай-Золотые Очки») – известный провокатор охранки, работавший в меньшевистском петроградском комитете и дважды, весной и осенью 1905 года, проваливший организацию меньшевиков. Раскрытый, он</footnote>
Петербург. На некоторое время он планировал переселиться в Великое княжество Финляндское, которое — хотя и формально входило в состав Российской империи — сохраняло определённую автономию. Это позволяло ему быть убежищем для революционеров. Местные, зачастую шведско- и финноязычные, чиновники «упорно» отказывались выдавать их центральным властям империи даже после многочисленных официальных запросов последних. Российские официальные лица старались по возможности не вмешиваться во внутренние дела Великого княжества Финляндского, ибо они руководствовались противой царской инструкцией: «финский вопрос» для самодержавной России есть вопрос, прежде всего, внешнеполитический [24].

Троцкий в Финляндии остановился на постоялом дворе «Рауха» (Покой), расположенном в лесу, возле «глухого» озера — это место стало его укрытием. Здесь он подготавливал к печати перевод одной из речей Фердинанда Лассаля — германского социалиста ХІХ века — и своё предисловие к ней. Троцкий при этом «обдумывал и совершенствовал» свою революционную концепцию непосредственного завоевания власти рабочим классом — и дальнейшего перехода бывшей империи к социализму [24,28,29]:

«Там для меня наступила передышка, состоявшая из напряженной литературной работы и коротких прогулок. Я пожирал газеты, следил за формированием партий, делал вырезки, группировал факты. В этот период сложилось окончательное мое представление о внутренних силах русского общества и о перспективах русской революции.»

Фельштинский и Чернявский полагали, что Троцкий в последующие годы «несколько преувеличивал» зрелость своих представлений о революционном процессе времён своего «финляндского сидения». Принципиально новыми чертами и аргументами — отличными от идей Парвуса — его взгляды обогатились позже. Это произошло как во время работы в Петербургском Совете, так и в последующий период пребывания будущего наркома в тюрьме [24,30].

<footnote>перешёл на службу в Охранное отделение, где играл видную роль. После революции 1917 года служил полицеймейстером в Петрозаводске, а потом и в Ораниенбауме.</footnote>
## 17.5. Член Петербургского Совета

В это время в Российской империи происходило изменение политической ситуации. Одна за другой «накатывались» волны забастовочного движения. Одновременно происходили волнения в армейских частях по всей стране. Поднималось и «национально-освободительное» (сепаратистское) движение – особенно, в Царстве Польском.

<figure><img src="image_51.png" /><figcaption>Рис. 45. Здание Технологического института (1903).</figcaption></figure>

Продолжавшиеся волнения и разразившаяся в октябре 1905 года крупная забастовка вынудили царское правительство и лично императора Николая II официально выступить с обширной программой преобразований. Важнейшим элементом программы был созыв законосовещательной («булыгинской») Государственной Думы. 17 октября 1905 года царь-самодержец подписал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», который провозглашал «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Кроме того, подданным империи был обещан и созыв полноценной законодательной Думы. После этого властями была объявлена масштабная политическая амнистия [24].

Но Манифест 17 октября послужил только «катализатором» революции. Ещё до оглашения царского указа Троцкий вернулся в Санкт-Петербург. Фельштинский и Чернявский считали, что «бурные
события» влекли его, поскольку его ключевые способности – «страстное» ораторское искусство, умение опровергать утверждения оппонентов, находчивость в полемике, умение составлять доступные массе лозунги, самоуверенность и «директивность» манер – являлись как раз тем, что было особенно востребовано в ключевые недели «революционного накала». Троцкий «оказался в нужном месте в правильное время». Он оказался в самой гуще событий, «когда люди типа Троцкого с его неуемной энергией, взрывным темпераментом, блестящими ораторскими способностями, решительностью и способностью к молниеносному анализу политической ситуации были поистине незаименимы» [31,32].

Историкам было не вполне понятно, каким образом Троцкий добрался до Санкт-Петербурга всего за один день: с учётом продолжавшейся забастовки железнодорожных работников по всей империи. В момент прибытия революционера в город предприятия столицы не работали, а улицы города были погружены во тьму по причине отсутствия освещения. В то же время, в городе проходили многочисленные митинги и заседания. В частности, такие заседания имели место в аудитории столичного императорского университета и в помещениях Технологического института (сегодня – Санкт-Петербургский государственный технологический институт, «Технологка»).

## Создание Совета рабочих депутатов

Троцкий выступил перед аудиторией Технологического института уже вечером своего первого дня после возвращения из Финляндии. Он составил оригинальный, как он сам считал, план создания выборного беспартийного рабочего органа, который состоял бы из представителей предприятий. По этому плану предполагалось собрать по одному делегату на тысячу столичных рабочих. Но революционер Николай Йорданский сообщил ему, что похожий лозунг выборного органа (по одному делегату от пяти сотен рабочих) уже выдвинут меньшевиками. Орган получил название «Совет рабочих депутатов» [33].

13 октября в одной из аудиторий Технологического института состоялось первое заседание Петербургского Совета. На нём присутствовало около сорока человек. В последующие дни число «депутатов» росло и достигло 562 человек (включая шесть женщин), две трети из которых составляли большевики и меньшевики. В тот момент Совет 210
представлял 147 столичных заводов (преимущественно, металлургических), 34 мастерские и 16 профсоюзов [3,34].

В Совете были представлены и некоторые общественные организации: включая, железнодорожный профсоюз, почтово-телеграфный профсоюз и крестьянский союз. Всего в выборах в свой первый представительный орган приняли участие около 200 тысяч рабочих – почти половина от их общей численности в столице. Практически одновременно с Петербургским Советом аналогичные выборные органы стали создаваться и в других городах Российской империи. В их рамках происходило вполне успешное сотрудничество между представителями формально враждующих фракций РСДРП. В феврале 1907 года Ленин признавал, что сближение между большевиками и меньшевиками стало фактом [33,35,36]:

«Развитие революции принесло полную победу большевизму, от которого в октябрьско-ноябрьские дни меньшевики отличались только увлечениями Троцкого.»

С момента создания данного представительного органа, Троцкий начал принимать активное участие в работе Совета. Здесь он выступал, как было принято в те годы, под псевдонимом – под фамилией «Яновский». Псевдоним был основан на том, что Троцкий действительно родился в селе Яновка Елисаветтрадского уезда. Революционер буквально ежедневно произносил речи, часто выступая и несколько раз в день. Его выступления касались как организационных вопросов, связанных с работой самого Совета, так и тактики массовых акций. Случались в тот период и комические инциденты.

Когда Седова, после Октябрьского манифеста и политической амнистии, возвратилась из Твери, супруги сняли комнату у «биржевого спекулянта». Поскольку доходы неназванного «спекулянта» в условиях революционных потрясений резко сократились, он являлся ярым противником революции. Взяв в руки очередной номер газеты и наткнувшись на статью «некоего Яновского» под заголовком «Доброго утра, петербургский дворник», хозяин квартиры выхватил из кармана свой револьвер со словами: «Если бы попался мне этот каторжник, я бы его вот из этого застрелил!»

Но вплоть до ареста революционера, после которого на квартире «даже не сделали обыска», Троцкие продолжали жить у спекулянта под фамилией Викентьевы. То есть хозяин квартиры так и не узнал, что сдавал её тому самому «каторжнику», которого он так хотел застрелить.