1 Предварительные версии этой статьи докладывались на семинаре П. В. Бушковича в Йельском университет (...) 2 Я. Л. Барсков Памятники первый лет русского старообрядчества, СПб., 1912. Научной биографии Я. Л. Б (...) 1В 1911 г. Яков Л. Барсков, один из загадочных и недооцененных историков своего времени, сделал необычную архивную находку1. Барскова привлекли к разборy так называемого Государственного архива, который представлял собой не что иное, как груду материалов, складированных в подвалах Двенадцати коллегий, которые были оставлены там покинувшими здание государственными учреждениями. Среди последних были и документы Тайной канцелярии и Тайного приказа. На дне картона, заполненного бумажной трухой, Барскову удалось найти полотняный мешок «26 сантиметров глубиною и 16 сантиметров шириною». В мешке содержались документы, которые историк тут же отождествил с автографами первых старообрядцев. Барскову же удалось найти в записных книгах Тайного приказа упоминание о мешке, датированнoe 6 июня 1667 г – как и можно было предположить, речь шла о конфискованных документах. Год спустя, в 1912 г., Барсков опубликовал свою находку2.

Среди писем было по крайней мере шесть документов, которые могли быть автографами протопопа Аввакума. Это два его письма семье и два письма боярыне Феодосье П. Морозовой (последнее из них адресовано также ее сестре, княгине Евдокии П. Урусовой), а также послание и пятая челобитная Аввакума царю Алексею Михайловичу. Барсков тщательно издал все шесть документов, но на приложенные к его книге фототипии попала только челобитная царю. Конечно, следовало бы сделать наоборот. В то время как челобитная могла быть написана или переписана чужой рукой, «грамотки» родным и близким в XVII веке обычно писались собственноручно. Именно эти письма могли дать образцы почерка Аввакума. Отметим, что документы из мешка, двести пятьдесят лет пылившегося в архиве, обладают высшей пробой достоверности – власти забыли о них и не использовали их в своей полемике против «раскола», а старообрядческие книжники не получили этих документов и не сделали с них копий (исключение составляет, конечно, пятая челобитная протопопа Аввакума).

3 См., несомненно, лучшую биографию: А. И. Алексеев « Дружинин Василий Григорьевич », Православная эн (...) 4 Я. Л. Барсков, Памятники первых лет русского старообрядчества, Санкт-Петербург, 1912. 3Здание Двенадцати коллегий принадлежало в описываемое время Петербургскому университету (которому принадлежит и сейчас), и Барскову, стоило лишь подняться этажом выше, чтобы найти приват-доцента Василия Г. Дружинина – одного из крупнейших специалистов по старообрядческим рукописям и коллекционера. Можно даже предполагать, что архивную находку они рассматривали вдвоем3. Внимательный читатель публикации Барскова заметит благодарность Дружинину, «любезно предоставившему» Барскову возможность пользоваться «своим собранием книг и рукописей». Именно из этого собрания Барсков и заимствовал исправный список «Жития» Аввакума, который он издал в приложении к своему изданию, снабдив научным комментарием4.

5 В. Г. Дружинин, Пустозерский сборник, Санкт-Петербург, 1914, c. 13. Oтметим один важный момент, кот (...) 6 В 1918 г. В. Г. Дружинин предусмотрительно передал первый Пустозерский сборник, а также все свое ру (...) 4Как раз в том же 1912 г. это «собрание книг и рукописей» пополнилось замечательным манускриптом. Дружинин купил у петербургского купца-старообрядца А. В. Пылина так называемый первый Пустозерский сборник. Третья часть этого сборника содержала тексты автобиографий протопопа Аввакума и инока Епифания, которые Дружинин определил как автографы. В том, что касается Жития Аввакума, Я. Л. Барсковым, И. А. Бычковым и В. В. Майковым было произведено «сличение с автографом Аввакума, хранящимся в Государственном архиве» (которым? – А. Л.), давшее утвердительный результат5. Все это технически должно было выглядеть следующим образом: Бычков и Майков, вероятно, подъехали в Двенацать коллегий из Публичной библиотеки, где они оба служили в Отделе рукописей. Полагаю, что туда же был принесен и первый Пустозерский сборник (поскольку в это время он еще находился на частном хранении, то можно предположить, что путешествовал именно он, а не грамотки из архива)6. Вся экспертиза должна была занять не менее двух часов, а если учесть непоколебимую репутацию Ивана А. Бычкова во всем, что касается атрибуции почерков, результаты должны были оказаться более чем авторитетными.

Однако, два обстоятельства вызывают сомнения. Во-первых, не сохранился текст экспертизы. Во-вторых, и это чуть ли не главное, почерки не похожи друг на друга. Конечно, я совсем далек от того, чтобы обвинить Дружинина и Барскова в мистификации; более того, кажется даже, что в дальнейшем мы сможем восстановить ход их рассуждений. Но пока приходится отметить, что первая мировая война и последовавшие за ней две революции несколько отвлекли внимание от исследования почерка Авввакума. Появившиеся в 1927, 1934 и в 1960 гг. издания Жития, подготовленные Яковом Л. Барсковым и Николам К. Гудзием. основаны на рукописи первого Пустозерского сборника, которая отождествлена как автограф. Отметим одну деталь – все эти издания характеризуются некоторой полиграфической бедностью, так что фототипии почерка (или почерков) Аввакума из сборника в них отстутствуют. Вообще, мне удалось найти в научной печати не более двух-трех фотографий с листов сборника.

7 А. Копылов, « Неизвестный автограф протопопа Аввакума », Русская литература, 1961, №1, c. 139-140. 6В 1961 г. сибирским историком Алексеем Н. Копыловым была сделана замечательная находка. Просматривая столбцы Сибирского приказа, исследователь наткнулся на расписку в получении соли, написанную в Енисейске 10 июля 1656 г. ссыльным протопопом Аввакумом7. Добавим, что этот документ не противоречит данным Жития Аввакума и не несет никакой конфессиональной нагрузки. Ни у Копылова, ни у его современников, ни у других историков, обращавшихся к теме, не возникло никаких сомнений в подлинности этого документа, триста лет мирно покоившегося в архивах. Тем не менее, Копылов опубликовал факсимиле документа, написанного скорописью, оказав тем самым большую услугу исследователям.

Скорописный почерк этого документа абсолютно тот же, что и у „грамоток“ Аввакума из архивного мешка.

8 Отметим, что вся история второго Пустозерского сборника от начала 1920-х гг. до его находки в 1966 (...) 8В 1966 г. в руках у известного коллекционера-старообрядца Ивана Н. Заволоко оказался второй Пустозерский сборник. История рукописи, если забыть о сорока годах, в течение которых она исчезла из поля зрения, почти та же, что и у первого сборника – рукопись хранилась в частных старообряческих собраниях, где ее считали автографом Аввакума, что, несомненно, оказывало некоторое давление на авторов последующих аттрибуций8. Заволоко сфотографировал несколько листов рукописи и послал их Владимиру И. Малышеву и Андрею Н. Робинсону. Исследователи единодушно атрибутировали рукопись Аввакуму. При этом опорным почерком для атрибуции не мог не оказаться „аввакумовский“ почерк из первого Пустозерского сборника. Круг замкнулся.

9 Пустозерский сборник: Автографы сочинений Аввакума и Епифания, издание подготовили Н. С. Демкова, Н(...) 9В условиях 1960-1980 х гг., когда новых авгографов (или псевдоавтографов) Аввакума исследователями найдено не было, ситуация стабилизировалась в том смысле, что все имеющиеся атрибуции не подвергались сомнению. Отсутствие академического издания собрания сочинений Аввакума еще более укрепило эту стабильность, поскольку в большой редколлегии всегда найдется какой-нибудь Фома Неверующий. Понадобилась работа Габриэле Шайдеггер, посвященная текстам Аввакума, для того, чтобы поставить некоторые оставшиеся неясными вопросы. Шайдеггер познакомилась с енисейской отпиской, а также с фототипией челобитной Аввакума царю, и без труда отождествила знакомый нам скорописный почерк как аввакумовский. Исследовательница не смогла получить доступ к рукописи первого Пустозерского сборника, в чем она имела мужество признаться. Однако второй Пустозерский сборник был ей доступен – в 1975 г. Пушкинский дом, куда рукопись попала из собрания Заволоко, выпустил его репринтное издание9.

10 G. Scheidegger, Endzeit: Russland am Ende des 17, Jahrhunderts, Bern, 1999. 10Вывод Шайдеггер был категоричен и ясен – почерк второго Пустозерского сборника не принадлежит Аввакуму10. В широком смысле слова это обозначало постановку под вопрос атрибуции текста, что и было интенцией исследовательницы.

Само по себе отстуствие автографа является нормальной ситуацией для древнерусской литературы. Целый ряд произведений доступен только в позднейших копиях, что нe мешает их датировке или атрибуции. Но в случае Жития не столько отсутствие автографа, сколько присутствие двух рукописей, считающихся автографами, стало отправной точкой для рассуждений исследовательницы, решившейся на пересмотр атрибуции текста. Сомнения Шайдеггер были усилены двумя аргументами.

Во-вторых, это упоминания о подделках, которые появляются уже в 1690-х гг. в старообрядческой среде. Согласно Шайдеггер, подобные подделки преследовали зачастую вполне реальные цели, обеспечивая санкцию протопопа Аввакума на различные действия и учения. Странно, что Шайдеггер не упоминает о подделках, выпущенных синодальной церковью в ходе антистарообрядческой полемики: таким образом контекст начала XVIII в. оказывается еще более насыщенным.

11 Scheidegger, Endzeit, c. 198. 13Во-вторых, Шайдеггер впервые задалась вопросом о последствиях невиданных по своей жестокости «казни» 1670 г., во время которых пустозерские сидельцы, за исключением Аввакума, лишились пальцев и языков, а также общую недоступность бумаги, чернил и необходимых для работы книг. Согласно исследовательнице, увечья и устрожение режима сделали для узников литературный труд невозможным – а значит, все произведения, датируемые периодом после 1670 г., следует признать подделками. Последний аргумент исследовательницы представляется мне чрезвычайно серьезным. Дело в том, что, если мы даже признаем, что пустозерские сидельцы пытались писать после 1670 г., то мы должны подготовиться к мысли, что их почерки должны были радикальным образом измениться (в связи с этим нельзя не задуматься о том, что они переучились писать левой рукой). Таким образом, дьякон Федор Иванов, инок Епифаний и священник Лазарь вполне могли писать одним почерком до 1670 г., и совершенно другим – после 1670 г. Ввиду этого несложного рассуждения становится ясно, что почерк Аввакума – единственного пустозерского узника, освобожденного от этой «казни» – может оказаться вообще единственным палеографическим критиерием для атрибуции. Выводы Шайдеггер были категоричны – „Alle echten Schriften stammen aus der Zeit vor der Strafaktion. Nach dem Jahr 1670 sind keine echten Schriften mehr überliefert. Der grösste Teil des überlieferten Avvakum-Schriftums besteht aus Fälschungen“11.

Вновь обращаясь к аргументации Шайдеггер, я не могу не отдать должное ее логичности и строгости. Совершенно справедливо выделив круг бесспорных автографов, исследовательница определяет тот индивидуальный почерк, которым они написаны, и отождествляет его с почерком автора. Сопоставив этот почерк с почерком знаменитых рукописей, приписываемых Аввакуму, она получает отрицательный ответ.

Попытаемся проследить выводы Шайдеггер, составив таблицу из начертов, взятых из Соляной расписки и из письма Аввакума Феодосье Прокопьевне Морозовой и, с другой стороны, из первого Пустозерского сборника (в дальнейшем мы говорим о первом и втором почерке). отметим, что сама исследовательница вполне могла провести подобную работу, опираясь на фототипическое издание второго Пустозерского сборника и на фоторепродукцию Соляной расписки). В результате становится ясным не только то, как исследовательница пришла к своим выводам, но и то, каким образом можно было бы – с помощью подобной таблицы – избежать излишней категоричности.

Исследование Шайдеггер кажется в результате своего рода процессом, на котором выступил обвинитель, но не нашлось времени для доводов адвоката. Действительно, различия между обоими почерками достаточно сильны, и, если акцентировать внимание только на них, то выводы Шайдеггер покажутся обоснованными. Попытаемся суммировать доводы contra.

Во-первых, во втором почерке практически отсутствует наиболее оригинальный и индивидуализированный начерт первого почерка – буква «я» в виде зигзага. Собственно говоря, эта буква, которую вообще нельзя опознать вне контекста – один из самых сильных индивидуализирующих признаков первого почерка. Во втором почерке этого начерта нет, «я» пишется абсолютно традиционно (мачта, полукруг, раскрытый полукруг внизу).

Во-вторых, в первом почерке «веди» присутствует в двух видах – калачиком и сочетанием полукруга с горизонтальной перекладиной («веди» в два штриха). Во втором почерке представлено «веди» калачиком и «веди» в виде четырехугольника, изящно прорисованного четырьмя штрихами (которого нет в первом почерке). И здесь сопоставление дает фронтальное противопоставление двух почерков – начерт, присутствующий в первом, отсутствует во втором, и наоборот.

В третьих, во втором почерке радикально уменьшается число букв, выходящих одновременно сверху и снизу за линию строки – таково «рцы», мачта которого сокращается, или крайне живописное «живете» в три штриха с петлями, которому соотвествует во втором почерке вполне традиционное начертание.

Вместе с тем, отказавшись от фронтального сопоставления всех начертов, Шайдеггер не обратила внимание и на элементы преемственности, которые соединяют оба почерка. К ним относится такая малозаметная буква как «земля». И в первом, и во втором почерке она выписана в виде арабской цифры три, крайне растянутой в высоту и выходящей за нижнюю линию строки. Этот начерт настолько редок и индивидуален, что пропустить его было бы несправедливо.

Вторым начертом, сближающим оба почерка, является «еры» (ы) с одной мачтой, который тем самым крайне трудно отличить от «ера» (ъ). Это – очень сильный признак, ибо речь идет не о варьировании одной и той же графемы, а об опущении ее части. Можно предположить, что для первого почерка это могло быть своего рода «визитной карточкой» – или аналогом электронной подписи.

Третьим таким начертом является сравнительно редко употребляемая Аввакумом буква «кси». Она крайне индивидуализирована в том смысле, что автор отказался от любимого кунштюка скорописных каллиграфов – сужения буквы к низу. Подобрать лексические средства для описания некоторых графических изысков трудно – я бы сказал, что «кси» обоих почерков похоже на полосатое животное с хвостом, снятое сверху с высоты примерно в десять метров.

В целом, владелец второго почерка гораздо больше старался укладываться внутри верхней и нижней линии строки, нежели владелец первого. Однако он сохранил (если так можно сказать, не опережая окончательных выводов) по крайней мере несколько начертов первого почерка, которые выходили за нижнюю линию строки – таковы размашистые «глаголь» и «ять», которые абсолюно тождественны в обоих почерках, а также крайне близкое «ю» (кстати, тоже без мачты).

12 Ж. Н. Иванова, « Автографы Кариона Истомина в списках первого русского иллюстрированного букваря », (...) 24В целом, все вышесказанное делает возможным атрибутировать и первый, и второй почерки Аввакуму. Как известно, некоторые авторы XVII в., писавшие и скорописью, и полууставом, вырабатывали для них разные почерки. Этот феномен «многопочерковости» изучен Ж. Н. Ивановой на примере такого плодовитого писателя как Карион Истомин. Истомин одновременно пользовался тремя почерками – скорописью, «круглящимся полууставом» и «полууставом со старопечатной основой основой». Примечательно, что последний почерк, подражающий старопечатному шрифту, «почти не имеет индивидуальных особенностей». Исследовательница связывает эту «многопочерковость» с деятельностью Кариона Истомина как справщика Печатного двора12. Представляется, что графическая идентичность самого Аввакума тоже была сложной, сложившейся под влиянием биографических обстоятельств.

13 Сам по себе опыт обращения к графологической экспертизе для атрибуции автографов оказывается не сто (...) 25В то же время, совершенно ясно, что речь идет о вероятности, а не о доказанном факте. Например, если бы первый и второй почерки были бы предложены на графологическую экспертизу, то результаты ее вполне могли бы подтвердить выводы Шайдеггер о том, что они принадлежали двум разным лицам – что и не может быть иначе, учитывая заложенный в саму организацию экспертизы положение, согласно которому одному почерку соответствует один индивидуум13. Можно, однако, предположить и другой результат – в силу того, что современные почерки гораздо более индивидуализированы, нежели скорописные или полууставные, современный эксперт-почерковед мог бы легко приписать два (или три) скорописных почерка одному и тому же владельцу.

Можно ли, не выходя за рамки палеографических аргументов, доказать принадлежность второго почерка Аввакуму? Мне представляется, что ключом к разгадке являются автографы Епифания, почерк которого никогда не менялся и легко и четко идентифицируется. В обоих пустозерских сборниках им написаны не только собственные жития, но и сделаны вставки в текст Аввакума, написанных вторым почерком, что общеизвестно. Шайдеггер почерком Епифания не занималась, что является самым слабым пунктом в ее рассуждениях. Так как взаимопереплетение автографов Епифания и Аввакума, написанных «вторым почерком» в пустозерских сборниках делает невозможным подлинность одного и неподлинность другого, то решительным аргументом должен был бы быть автограф Аввакума, сделанный «первым» почерком, находящийся в одной рукописи с автографом Епифания.

14 Авва(кум) Петр(ов) со отцы и братьею сице мудръствую я протопоп» (РГБ, ф. 17 (Е. В. Барсов), № 883, (...) 15 И. М. Кудрявцев, « Сборник XVII в. с подписями протопопа Аввакума и других пустозерских узников. Ма (...) 27Самое интересное в том, что такая рукопись существует. В 1972 г. И. М. Кудрявцев опубликовал текст рукописи из Барсовского собрания, которую он отождествил как автограф Аввакума, Епифания и Федора Иванова. Габриэле Шайдеггер пользовалась этим изданием, но не обратила внимания на его значение. Автограф Аввакума в этом сборнике как раз написан «первым почерком». Особенно замечательно то, что этот автограф представляет собой скрепу, проходящую по листам рукописи14. В непростой ситуации споров и разделений, которые впоследствии противопоставили друг другу пустозерских узников, протопоп решил заверить рукопись полистно – и вот как раз это заверение приобретает важность аргумента15.

16 Запись Ивана Неронова о наказании протопопа Аввакума, священника Лазаря, дьякона Федора и старца Еп (...) 28Задачу можно было бы считать решенной, если бы не одно важное противоречие. Здесь следует еще раз вернуться к свидетельству по крайней мере трех старообрядческих источников, (Жития протопопа Аввакума, Послания диакона Федора сыну Максиму и записи в первом Пустозерском сборнике, 14 апреля 1670 г.), согласно которому у троих пустозерских узников были отрублены пальцы рук и языки. Аввакуму удалось избегнуть этой страшной, членовредительной казни – его просто посадили в земляную тюрьму на хлеб и воду, в чем сказалась личная милость царя. Аввакум, впрочем, был настолько опечален этой милостью, что собирался уморить себя постом16.

Здесь возможны две интерпретации. Самой простой, и, кажется, до сих пор не использованной исследователями возможностью является то, что сведения о пустозерской казни преувеличены. В то время, как миссия Ивана Елагина довольно хорошо документирована официальными источниками, пустозерская экзекуция в них никак не упомянута. Ссылки на совершенно секретное устное распоряжение никак не укладываются в реалии XVII в. К числу важнейших контраргументов против этого предположения относится крайне фрагментарная сохранность «дела Аввакума» – есть серьезные основания полагать, что архивы здесь были серьезно подчищены заинтересованными лицами, и что случилось это уже в 1682 г. К тому же, зачем старообрядческим авторам нужно было бы придумывать мучения, которых они на самом деле не испытали – кажется, вполне реальных мучений, выпавших им на долю, было и так достаточно?

17 Scheidegger, Endzeit, c. 190. 18 В качестве автографов Епифания рассматриваются не только его автобиографические тексты в первом и в (...) 30Вторая интерпретация не ставит под сомнение свидетельства пустозерских узников. И. М. Кудрявцев уже давно высказал предположение о том, что Епифани был левшой, что позволяло бы полностью примирить свидетельства о казни с неизменностью каллиграфического почерка Епифания. Однако Шайдеггер высказала резкие аргументы против этого объяснения: „Es ist völlig undenkbar, dass in einer Kultur, die so streng zwischen der guten rechten und der bösen linken Seite unterschied, einem Kind gestattet worden wäre, links zu schreiben. Die klare Schrift Epifanijs und seine schönen Kreise können weder von einem einfingrigen Rechts- noch von einem untrainierten Linkshänder stammen“17. Мне последний аргумент кажется не вполне убедительным, и я скорее готов был бы согласиться с предложением И. М. Кудрявцева18. Но здесь приходится добавить, что малоисследованным остается почерк Федора Иванова. Если окажется, что и почерк Федора Иванова, как и почерк Епифания, не испытывает значительных колебаний вокруг 1670 г., то ситуация становится еще более сложной. В этом случае единственной возможностью останется поставить под сомнение само описание экзекуции 1670 г. в старообрядческих источниках.

Представляется возможным сделать несколько выводов. Во-первых, проделанная работа по идентификации двух почерков, принадлежащих Аввакуму, не кажется бесполезной. Дело в том, что в случае атрибуции новонайденных (или уже известных) рукописей Аввакуму, их почерк будет сопоставляться либо с почерком Соляной расписки и грамоток (первый почерк) или с почерком Пустозерских сборников (второй почерк) – с вполне понятным результатом. Одни и те же рукописи будут – в зависимости от выбора предмета сравнения – либо атрибутироваться протопопу Аввакуму, либо объявляться прижизненными копиями. При подготовке к печати произведений Аввакума (или его собрания сочинений) следует отмечать, каким из почерков – первым или вторым – написан тот или иной автограф.

Во-вторых, необходимо вернуться к тем вопросам, которые были поставлены Шайдеггер. Хотя Аввакум, и сохранил возможность писать и после 1670 г., заключение в земляную тюрьму не могло не быть фатальным в одном отношении – надиктованные или набросанные в полутьме, на клочках бумаги тексты могли превратиться в известные нам «книги», в которых цитируются десятки старопечатных книг, только при наличии толковых помощников. Представляется, что для изучения последних произведений Аввакума надо исходить из того, что автографы в принципе ненаходимы, а сам текст представляет собой расшифровку заметок автора, цитаты в которую внесены третьими лицами. Сам по себе, анализ подобного текста непрост, а его атрибуция неоднозначна.

В третьих, относясь с крайним пессимизмом ко всяким попыткам отождествления почерка и характера, я бы позволил себе, тем не менее, некоторые заметки о соотношении письма и индивидуальности. Все письма, написанные Аввакумом «первым почерком», выполнены как бы в одной манере – длинный сстав, аккуратная скоропись, убористый почерк (серьезные вариации возникали только тогда, когда под рукой у протопопа не было ни чистой бумаги, ни хороших чернил). Все послания Аввакума, кому бы ни были они отправлены - царю, духовной дочери или семье –, немного похожи по своей внешней форме на воеводские отписки того времени. Трудно перевести индивидуальные практики раннего нового времени в категории современной нам культуры: представим себе корреспондента, который пишет все письма на одном и том же бланке. С одной стороны, это говорит о некоем влиянии бюрократической тенденции – будучи протопопом, Аввакум систематически отправлял официальную корреспонденцию, и именно это, а не монастырская практика переписывания книг, оказала влияние на его навыки письма. С другой стороны, это выглядит немного как дополнительный аргумент в пользу высказанного в давней статье Н. С. Демковой тезиса о равенстве людей в сочинениях протопопа Аввакума.

При этом представляется, что «второй» почерк сложился у Аввакума не без влияния его соузников – в том числе каллиграфа Епифания, вышедшего из монастырской традиции книгописания. Не могу исключить, что легко читаемый и снабженный диакритикой «второй почерк», которым написаны Жития, должен был стать своего рода визитной карточкой пустозерских узников, сделать их писания максимально доступными. Роль диакритики также крайне важна – вполне вероятно, что тексты Жития предназначались для чтения вслух в узких подпольных кружках.

<figure><img src="image_1.png" /></figure>

<figure><img src="image_2.png" /></figure>