Daria/rus_authors huggingface dataset:
мебель , что стояла в зале , гостиной ... Дом ветшал , оседал все более . Все те долгие годы , что прошли над ним со времени последних событий , здесь рассказанных , были для него годами медленного умирания ... И все легендарнее становилось его прошлое.Росли суходольцы среди жизни глухой , сумрачной , но все же сложной , имевшей подобие прочного быта и благосостояния . Судя по косности этого быта , судя по приверженности к нему суходольцев , можно было думать , что ему и конца не будет . Но податливы , слабы , « жидки на расправу » были они , потомки степных кочевников ! И как под сохой , идущей по полю , один за другим бесследно исчезают холмики над подземными ходами и норами хомяков , так же бесследно и быстро исчезали на наших глазах и гнезда суходольские . И обитатели их гибли , разбегались , те же , что кое-как уцелели , кое-как и коротали остаток дней своих . И мы застали уже не быт , не жизнь , а лишь воспоминания о них , полудикую простоту существования . Все реже навещали мы с годами наш степной край . И все более чужим становился он для нас , все слабее чувствовали мы связь с тем бытом и сословием , из коего вышли . Многие из соплеменников наших , как и мы , знатны и древни родом . Имена наши поминают хроники ; предки наши были и стольниками , и воеводами , и « мужами именитыми » , ближайшими сподвижниками , даже родичами царей . И называйся они рыцарями , родись мы западнее , как бы твердо говорили мы о них , как долго еще держались бы ! Не мог бы потомок рыцарей сказать , что за полвека почти исчезло с лица земли целое сословие , что столько нас выродилось , сошло с ума , наложило руки на себя , спилось , опустилось и просто потерялось где-то ! Не мог бы он признаться , как признаюсь я , что не имеем мы ни даже малейшего точного представления о жизни не только предков наших , но и прадедов , что с каждым днем все труднее становится нам воображать даже то , что было полвека тому назад ! То место , где стояла луневская усадьба , было уже давно распахано и засеяно , как распахана , засеяна была земля на местах многих других усадьб . Суходол еще кое-как держался . Но , вырубив последние березы в саду , по частям сбыв почти всю пахотную землю , покинул ее даже сам хозяин ее , сын Петра Петровича , — ушел на службу , поступил кондуктором на железную дорогу . И тяжело доживали свои последние годы старые обитательницы Суходола — Клавдия Марковна , тетя Тоня , Наталья . Сменялась весна летом , лето осенью , осень зимою ... Они потеряли счет этим сменам . Они жили воспоминаниями , снами , ссорами , заботами о дневном пропитании . Летом те места , где прежде широко раскидывалась усадьба , тонули в мужицких ржах : далеко стал виден дом , окруженный ими . Кустарник , остаток сада , так одичал , что перепела кричали у самого балкона . Да что лето ! « Летом нам рай ! » — говорили старухи . Долги , тяжки были дождливые осени , снежные зимы в Суходоле . Холодно , голодно было в пустом разрушающемся доме . Заметали его вьюги ,
сарматский ветер . А топить — топили очень редко . По вечерам скудно светила из окон , из горницы старой барыни , — единственной жилой горницы , — жестяная лампочка . Барыня , в очках , в полушубке и валенках , вязала чулок , наклоняясь к ней . Наталья дремала на холодной лежанке . А барышня , похожая на сибирского шамана , сидела в своей избе и курила трубку . Когда не бывала тетя в ссоре с Клавдией Марковной , ставила Клавдия Марковна лампочку свою не на стол , а на подоконник . И сидела тетя Тоня в странном слабом полусвете , доходившем из дома во внутренность ее ледяной избы , заставленной обломками старой мебели , заваленной черепками битой посуды , загроможденной рухнувшим набок фортепиано . Такая ледяная была эта изба , что куры , на заботы о которых направлены были все силы тети Тони , отмораживали себе лапы , ночуя на этих черепках и обломках ... А теперь уже и совсем пуста суходольская усадьба . Умерли все помянутые в этой летописи , все соседи , все сверстники их . И порою думаешь : да полно , жили ли и на свете-то они ? Только на погостах чувствуешь , что было так ; чувствуешь даже жуткую близость к ним . Но и для этого надо сделать усилие , посидеть , подумать над родной могилой , — если только найдешь ее . Стыдно сказать , а нельзя скрыть : могил дедушки , бабушки , Петра Петровича мы не знаем . Знаем только то , что место их — возле алтаря старенькой церкви в селе Черкизове . Зимой туда не проберешься : там по пояс сугробы , из которых торчат редкие кресты и верхушки голых кустов , прутья . В летний день проедешь по жаркой , тихой и пустой деревенской улице , привяжешь лошадь у церковной ограды , за которой темно-зеленой стеной стоят , пекутся в зное елки . За откинутой калиткой , за белой церковью с ржавым куполом — целая роща невысоких ветвистых вязов , ясени , лимов , всюду тень и прохлада . Долго бродишь по кустам , буграм и ямам , покрытым тонкой кладбищенской травой , по каменным плитам , почти ушедшим в землю , пористым от дождей , поросшим черным рассыпчатым мохом ... Вот два-три железных памятника . Но чьи они ? Так зелено-золотисты стали они , что уже не прочесть надписей на них . Под какими же буграми кости бабушки , дедушки ? А бог ведает ! Знаешь только одно : вот где-то здесь , близко . И сидишь , думаешь , силясь представить себе всеми забытых Хрущевых . И то бесконечно далеким , то таким близким начинает казаться их время . Тогда говоришь себе : — Это не трудно , не трудно вообразить . Только надо помнить , что вот этот покосившийся золоченый крест в синем летнем небе и при них был тот же ... что так же желтела , зрела рожь в полях , пустых и знойных , а здесь была тень , прохлада , кусты ... и в кустах этих так же бродила , паслась вот такая же , как эта , старая белая кляча с облезлой зеленоватой холкой и розовыми разбитыми копытами .
Иван БунинМой дорогой , когда ты вырастешь , вспомнишь ли ты , как однажды зимним вечером ты вышел из детской в столовую , остановился на пороге , — это было после одной из наших ссор с тобой , — и , опустив глаза , сделал такое грустное личико ? Должен сказать тебе : ты большой шалун . Когда что-нибудь увлечет тебя , ты не знаешь удержу . Ты часто с раннего утра до поздней ночи не даешь покоя всему дому своим криком и беготней . Зато я и не знаю ничего трогательнее тебя , когда ты , насладившись своим буйством , притихнешь , побродишь по комнатам и , наконец , подойдешь и сиротливо прижмешься к моему плечу ! Если же дело происходит после ссоры и если я в эту минуту скажу тебе хоть одно ласковое слово , то нельзя выразить , что ты тогда делаешь с моим сердцем ! Как порывисто кидаешься ты целовать меня , как крепко обвиваешь руками мою шею , в избытке той беззаветной преданности , той страстной нежности , на которую способно только детство ! Но это была слишком крупная ссора.Помнишь ли , что в этот вечер ты даже не решился близко подойти ко мне ? — Покойной ночи , дядечка , — тихо сказал ты мне и , поклонившись , шаркнул ножкой.Конечно , ты хотел , после всех своих преступлений , показаться особенно деликатным , особенно приличным и кротким мальчиком . Нянька , передавая тебе единственный известный ей признак благовоспитанности , когда-то учила тебя : « Шаркни ножкой ! » И вот ты , чтобы задобрить меня , вспомнил , что у тебя есть в запасе хорошие манеры . И я понял это — и поспешил ответить так , как будто между нами ничего не произошло , но все-таки очень сдержанно : — Покойной ночи.Но мог ли ты удовлетвориться таким миром ? Да и лукавить ты не горазд еще . Перестрадав свое горе , твое сердце с новой страстью вернулось к той заветной мечте , которая так пленяла тебя весь этот день . И вечером , как только эта мечта опять овладела тобою , ты забыл и свою обиду , и свое самолюбие , и свое твердое решение всю жизнь ненавидеть меня . Ты помолчал , собрал силы и вдруг , торопясь и волнуясь , сказал мне : — Дядечка , прости меня ... Я больше не буду ... И , пожалуйста , все-таки покажи мне цифры ! Пожалуйста ! Можно ли было после этого медлить ответом ? А я все-таки помедлил . Я , видишь ли , очень , очень умный дядя ... Ты в этот день проснулся с новой мыслью , с новой мечтой , которая захватила всю твою душу.Только что открылись для тебя еще не изведанные радости : иметь свои собственные книжки с картинками , пенал , цветные карандаши — непременно цветные ! — и выучиться читать , рисовать и писать цифры . И все это сразу , в один день , как можно скорее . Открыв утром глаза , ты тотчас же позвал меня в детскую и засыпал горячими просьбами : как можно скорее выписать тебе детский журнал , купить книг , карандашей , бумаги и немедленно приняться за цифры.— Но сегодня царский день , все заперто , — соврал я , чтобы оттянуть дело до завтра или хоть до вечера : уж очень не хотелось мне идти в город.Но ты замотал головою.— Нет , нет , не царский !
ты тонким голоском , поднимая брови . — Вовсе не царский , — я знаю.— Да уверяю тебя , царский ! — сказал я.— А я знаю , что не царский ! Ну , пожа-алуйста ! — Если ты будешь приставать , — сказал я строго и твердо то , что говорят в таких случаях все дяди , — если ты будешь приставать , так и совсем не куплю ничего.Ты задумался.— Ну , что ж делать ! — сказал ты со вздохом . — Ну , царский , так царский . Ну , а цифры ? Ведь можно же , — сказал ты , опять поднимая брови , но уже басом , рассудительно , — ведь можно же в царский день показывать цифры ? — Нет , нельзя , — поспешно сказала бабушка . — Придет полицейский и арестует ... И не приставай к дяде.— Ну , это-то уж лишнее , — ответил я бабушке . — А просто мне не хочется сейчас . Вот завтра или вечером — покажу.— Нет , ты сейчас покажи ! — Сейчас не хочу . Сказал , — завтра.— Ну , во-от , — протянул ты . — Теперь говоришь — завтра , а потом скажешь — еще завтра . Нет , покажи сейчас ! Сердце тихо говорило мне , что я совершаю в эту минуту великий грех — лишаю тебя счастья , радости ... Но тут пришло в голову мудрое правило : вредно , не полагается баловать детей.И я твердо отрезал : — Завтра . Раз сказано — завтра , значит , так и надо сделать.— Ну , хорошо же , дядька ! — пригрозил ты дерзко и весело . — Помни ты это себе ! И стал поспешно одеваться.И как только оделся , как только пробормотал вслед за бабушкой : « Отче наш , иже еси на небеси ... » — и проглотил чашку молока , — вихрем понесся в зал . А через минуту оттуда уже слышались грохот опрокидываемых стульев и удалые крики ... И весь день нельзя было унять тебя . И обедал ты наспех , рассеянно , болтая ногами , и все смотрел на меня блестящими странными глазами.— Покажешь ? — спрашивал ты иногда . — Непременно покажешь ? — Завтра непременно покажу , — отвечал я.— Ах , как хорошо ! — вскрикивал ты . — Дай бог поскорее , поскорее завтра ! Но радость , смешанная с нетерпением , волновала тебя все больше и больше . И вот , когда мы — бабушка , мама и я — сидели перед вечером за чаем , ты нашел еще один исход своему волнению.Ты придумал отличную игру : подпрыгивать , бить изо всей силы ногами в пол и при этом так звонко вскрикивать , что у нас чуть не лопались барабанные перепонки.— Перестань , Женя , — сказала мама.В ответ на это ты — трах ногами в пол ! — Перестань же , деточка , когда мама просит , — сказала бабушка.Но бабушки-то ты уж и совсем не боишься.Трах ногами в пол ! — Да перестань , — сказал я , досадливо морщась и пытаясь продолжать разговор.— Сам перестань ! — звонко крикнул ты мне в ответ , с дерзким блеском в глазах и , подпрыгнув , еще сильнее ударил в пол и еще пронзительнее крикнул в такт.Я пожал плечом и сделал вид , что больше не замечаю тебя.Но вот тут-то и начинается история.Я , говорю , сделал вид , что не замечаю тебя . Но сказать ли правду ? Я не только не забыл о тебе после твоего дерзкого крика , но весь похолодел от внезапной ненависти к тебе . И уже должен был употреблять усилия , чтобы делать вид ,
замечаю тебя , и продолжать разыгрывать роль спокойного и рассудительного.Но и этим дело не кончилось.Ты крикнул снова . Крикнул , совершенно позабыв о нас и весь отдавшись тому , что происходило в твоей переполненной жизнью душе , — крикнул таким звонким криком беспричинной , божественной радости , что сам господь бог улыбнулся бы при этом крике . Я же в бешенстве вскочил со стула.— Перестань ! — рявкнул я вдруг , неожиданно для самого себя , во все горло.Какой черт окатил меня в эту минуту целым ушатом злобы ? У меня помутилось сознание . И надо было видеть , как дрогнуло , как исказилось на мгновение твое лицо молнией ужаса ! — А ! — звонко и растерянно крикнул ты еще раз.И уже без всякой радости , а только для того , чтобы показать , что ты не испугался , криво и жалко ударил в пол каблуками.А я — я кинулся к тебе , дернул тебя за руку , да так , что ты волчком перевернулся передо мною , крепко и с наслаждением шлепнул тебя и , вытолкнув из комнаты , захлопнул дверь.Вот тебе и цифры ! От боли , от острого и внезапного оскорбления , так грубо ударившего тебя в сердце в один из самых радостных моментов твоего детства , ты , вылетевши за дверь , закатился таким страшным , таким пронзительным альтом , на какой не способен ни один певец в мире . И надолго , надолго замер ... Затем набрал в легкие воздуху еще больше и поднял альт уже до невероятной высоты ... Затем паузы между верхней и нижней нотами стали сокращаться , — вопли потекли без умолку . К воплям прибавились рыдания , к рыданиям — крики о помощи . Сознание твое стало проясняться , и ты начал играть , с мучительным наслаждением играть роль умирающего.— О-ой , больно ! Ой , мамочка , умираю ! — Небось не умрешь , — холодно сказал я . — Покричишь , покричишь , да и смолкнешь.Но ты не смолкал.Разговор , конечно , оборвался . Мне было уже стыдно , и я зажигал папиросу , не поднимая глаз на бабушку . А у бабушки вдруг задрожали губы , брови , и , отвернувшись к окну , она стала быстро , быстро колотить чайной ложкой по столу.— Ужасно испорченный ребенок ! — сказала , нахмуриваясь и стараясь быть беспристрастной , мама и снова взялась за свое вязанье . — Ужасно избалован ! — Ой , бабушка ! Ой , милая моя бабушка ! — вопил ты диким голосом , взывая теперь к последнему прибежищу — к бабушке.И бабушка едва сидела на месте.Ее сердце рвалось в детскую , но , в угоду мне и маме , она крепилась , смотрела из-под дрожащих бровей на темневшую улицу и быстро стучала ложечкой по столу.Понял тогда и ты , что мы решили не сдаваться , что никто не утолит твоей боли и обиды поцелуями , мольбами о прощении . Да и слез уже не хватало . Ты до изнеможения упился своими рыданиями , своим детским горем , с которым не сравнится , может быть , ни одно человеческое горе , но прекратить вопли сразу было невозможно , хотя бы из-за одного самолюбия.Ясно было слышно : кричать тебе уже не хочется , голос охрип и срывается , слез нет . Но ты все кричал и кричал ! Было невмоготу и мне . Хотелось встать с места ,
в детскую и сразу , каким-нибудь одним горячим словом , пресечь твои страдания . Но разве это согласуется с правилами разумного воспитания и с достоинством справедливого , хотя и строгого дяди ? Наконец ты затих ... — И мы тотчас помирились ? — спрашиваешь ты.Нет , я таки выдержал характер . Я , по крайней мере , через полчаса после того , как ты затих , заглянул в детскую . И то как ? Подошел к дверям , сделал серьезное лицо и растворил их с таким видом , точно у меня было какое-то дело . А ты в это время уже возвращался мало-помалу к обыденной жизни.Ты сидел на полу , изредка подергивался от глубоких прерывистых вздохов , обычных у детей после долгого плача , и с потемневшим от размазанных слез личиком забавлялся своими незатейливыми игрушками — пустыми коробочками от спичек , — расставляя их по полу , между раздвинутых ног , в каком-то , только тебе одному известном порядке.Как сжалось мое сердце при виде этих коробочек ! Но , делая вид , что отношения наши прерваны , что я оскорблен тобою , я едва взглянул на тебя . Я внимательно и строго осмотрел подоконники , столы ... Где это мой портсигар ? .. И уже хотел выйти , как вдруг ты поднял голову и , глядя на меня злыми , полными презрения глазами , хрипло сказал : — Теперь я никогда больше не буду любить тебя.Потом подумал , хотел сказать еще что-то очень обидное , но запнулся , не нашелся и сказал первое , что пришло в голову : — И никогда ничего не куплю тебе.— Пожалуйста ! — небрежно ответил я , пожимая плечом . — Пожалуйста ! Я от такого дурного мальчика и не взял бы ничего.— Даже и японскую копеечку , какую тогда подарил , назад возьму ! — крикнул ты тонким , дрогнувшим голосом , делая последнюю попытку уязвить меня.— А вот это уж и совсем нехорошо ! — ответил я . — Дарить и потом отнимать ! Впрочем , это твое дело.Потом заходили к тебе мама и бабушка . И так же , как я , делали сначала вид , что вошли случайно ... по делу ... Затем качали головами и , стараясь не придавать своим словам значения , заводили речь о том , как это нехорошо , когда дети растут непослушными , дерзкими и добиваются того , что их никто не любит . А кончали тем , что советовали тебе пойти ко мне и попросить у меня прощения.— А то дядя рассердится и уедет в Москву , — говорила бабушка грустным тоном . — И никогда больше не приедет к нам.— И пускай не приедет ! — отвечал ты едва слышно , все ниже опуская голову.— Ну , я умру , — говорила бабушка еще печальнее , совсем не думая о том , к какому жестокому средству прибегает она , чтобы заставить тебя переломить свою гордость.— И умирай , — отвечал ты сумрачным шепотом.— Хорош ! — сказал я , снова чувствуя приступ раздражения . — Хорош ! — повторил я , дымя папиросой и поглядывая в окно на темную пустую улицу.И , переждав , пока пожилая худая горничная , всегда молчаливая и печальная от сознания , что она — вдова машиниста , зажгла в столовой лампу , прибавил : — Вот так мальчик ! — Да не обращай на него внимания , — сказала мама , заглядывая под матовый колпак лампы ,
не коптит ли . — Охота тебе разговаривать с такой злючкой ! И мы сделали вид , что совсем забыли о тебе.В детской огня еще не зажигали , и стекла ее окон казались теперь синими-синими . Зимний вечер стоял за ними , и в детской было сумрачно и грустно . Ты сидел на полу и передвигал коробочки . И эти коробочки мучили меня . Я встал и решил побродить по городу.Но тут послышался шепот бабушки.— Бесстыдник , бесстыдник ! — зашептала она укоризненно . — Дядя тебя любит , возит тебе игрушки , гостинцы ... Я громко прервал : — Бабушка , этого говорить не следует . Это лишнее . Тут дело не в гостинцах.Но бабушка знала , что делает.— Как же не в гостинцах ? — ответила она . — Не дорог гостинец , а дорога память.И , помолчав , ударила по самой чувствительной струне твоего сердца : — А кто же купит ему теперь пенал , бумаги , книжку с картинками ? Да что пенал ! Пенал — туда-сюда . А цифры ? Ведь уж этого не купишь ни за какие деньги . Впрочем , — прибавила она , — делай , как знаешь . Сиди тут один в темноте.И вышла из детской.Кончено , — самолюбие твое было сломлено ! Ты был побежден.Чем неосуществимее мечта , тем пленительнее , чем пленительнее , тем неосуществимее . Я уже знаю это.С самых ранних дней моих я у нее во власти . Но я знаю и то , что , чем дороже мне моя мечта , тем менее надежд на достижение ее . И я уже давно в борьбе с нею . Я лукавлю : делаю вид , что я равнодушен . Но что мог сделать ты ? Счастье , счастье ! Ты открыл утром глаза , переполненный жаждою счастья . И с детской доверчивостью , с открытым сердцем кинулся к жизни : скорее , скорее ! Но жизнь ответила : — Потерпи.— Ну пожалуйста ! — воскликнул ты страстно.— Замолчи , иначе ничего не получишь ! — Ну погоди же ! — крикнул ты злобно.И на время смолк.Но сердце твое буйствовало . Ты бесновался , с грохотом валял стулья , бил ногами в пол , звонко вскрикивал от переполнявшей твое сердце радостной жажды ... Тогда жизнь со всего размаха ударила тебя в сердце тупым ножом обиды . И ты закатился бешеным криком боли , призывом на помощь.Но и тут не дрогнул ни один мускул на лице жизни ... Смирись , смирись ! И ты смирился.Помнишь ли , как робко вышел ты из детской и что ты сказал мне ? — Дядечка ! — сказал ты мне , обессиленный борьбой за счастье и все еще алкая его . — Дядечка , прости меня . И дай мне хоть каплю того счастья , жажда которого так сладко мучит меня.Но жизнь обидчива.Она сделала притворно печальное лицо.— Цифры ! Я понимаю , что это счастье ... Но ты не любишь дядю , огорчаешь его ... — Да нет , неправда , — люблю , очень люблю ! — горячо воскликнул ты.И жизнь наконец смилостивилась.— Ну уж бог с тобою ! Неси сюда к столу стул , давай карандаши , бумагу ... И какой радостью засияли твои глаза ! Как хлопотал ты ! Как боялся рассердить меня , каким покорным , деликатным , осторожным в каждом своем движении старался ты быть ! И как жадно ловил ты каждое мое слово ! Глубоко дыша от волнения , поминутно слюнявя огрызок карандаша ,
головой , выводя таинственные , полные какого-то божественного значения черточки ! Теперь уже и я наслаждался твоею радостью , с нежностью обоняя запах твоих волос : детские волосы хорошо пахнут , — совсем как маленькие птички.— Один ... Два ... Пять ... — говорил ты , с трудом водя по бумаге.— Да нет , не так . Один , два , три , четыре.— Сейчас , сейчас , — говорил ты поспешно . — Я сначала : один , два ... И смущенно глядел на меня.— Ну , три ... — Да , да , три ! — подхватывал ты радостно . — Я знаю.И выводил три , как большую прописную букву Е .
Иван ТургеневВ небольшой порядочно убранной комнате , перед камином , сидело несколько молодых людей . Зимний вечер только что начинался ; самовар кипел на столе , разговор разыгрывался и переходил от одного предмета к другому . Начали толковать о людях необыкновенных и о том , чем они отличаются от обыкновенных людей . Каждый излагал свое мнение как умел ; голоса возвысились и зашумели . Один небольшой , бледный человечек , который долго слушал , попивая чай и покуривая сигарку , разглагольствования своих товарищей , внезапно встал и обратился ко всем нам ( я тоже был в числе споривших ) с следующими словами : — Господа ! все ваши глубокомысленные речи в своем роде хороши , но бесполезны . Каждый , как водится , узнаёт мнение своего противника и каждый остается при своем убеждении . Но мы не в первый раз сходимся , не в первый раз мы спорим я потому , вероятно , уже успели и высказаться и узнать мнения других . Так из чего же вы хлопочете ? Сказав эти слова , небольшой человечек небрежно стряхнул в камин пепел с сигарки , прищурил глаза и спокойно улыбнулся . Мы все замолчали.— Так что ж нам , по-твоему , делать ? — сказал один из нас , — играть в карты , что ли ? лечь спать ? разойтись по домам ? — Приятно играть в карты и полезно спать , — возразил небольшой человечек , — а разойтись по домам теперь еще рано . Но вы меня не поняли . Послушайте : я предлагаю каждому из вас , уж если на то пошло , описать нам какую-нибудь необыкновенную личность , рассказать нам свою встречу с каким-нибудь замечательным человеком . Поверьте мне , самый плохой рассказ гораздо дельнее самого отличного рассуждения.Мы задумались.— Странное дело , — заметил один из нас , большой шутник , — кроме самого себя , я не знаю ни одного необыкновенного человека , а моя жизнь вам всем , кажется , известна . Впрочем , если прикажете ... — Нет , — воскликнул другой , — не нужно ! Да что , — прибавил он , обращаясь к небольшому человечку , — начни ты . Ты нас всех сбил с толку , тебе и книги в руки . Только смотри , если твой рассказ нам не понравится , мы тебя освищем.— Пожалуй , — отвечал тот.Он стал у камина ; мы уселись вокруг него и притихли . Небольшой человечек посмотрел на всех нас , взглянул в потолок и начал следующим образом : — Десять лет тому назад , милостивые государи моя , я был студентом в Москве . Отец мой , добродетельный степной помещик , отдал меня на руки отставному немецкому профессору , который за сто рублей в месяц взялся меня поить , кормить и наблюдать за моею нравственностью . Этот немец был одарен весьма важной и степенной осанкой ; я его сначала порядком побаивался . Но в один прекрасный вечер , возвратившись домой , я с невыразимым умилением увидел своего наставника , восседающего с тремя или четырьмя товарищами за круглым столом , на котором находилось довольное количество пустых бутылок и недопитых стаканов . Увидев меня , мой почтенный наставник встал и , размахивая руками и заикаясь , представил меня честной компании ,
мне стакан пунша . Это приятное зрелище освежительно подействовало на мою душу ; будущность моя предстала мне в самых привлекательных образах . И действительно : с того достопамятного дня я пользовался неограниченной свободой и только что не колотил своего наставника . У него была жена , от которой вечно несло дымом и огуречным рассолом ; она была еще довольно молода , но уже не имела ни одного переднего зуба . Известно , что все немки весьма скоро лишаются этого необходимого украшения человеческого тела . Я о ней упоминаю единственно потому , что она в меня влюбилась страстно и чуть-чуть не закормила меня насмерть.— К делу , к делу , — закричали мы . — Уж не свои ли похождения ты хочешь нам рассказывать ? — Нет , господа ! — возразил спокойно небольшой человечек , — я обыкновенный смертный . Итак , я жил у моего немца , как говорится , припеваючи . В университет я ходил не слишком прилежно , а дома решительно ничего не делал . В весьма короткое время сошелся я со всеми моими товарищами и со всеми был на « ты » . В числе моих новых друзей находился один довольно порядочный и добрый малый , сын отставного городничего . Его звали Бобовым . Этот Бобов повадился ко мне ходить и , как кажется , полюбил меня . И я его ... знаете ли , не то чтоб любил , не то чтоб не любил , так как-то ... Надобно вам сказать , что у меня в целой Москве не было ни одного родственника , исключая старого дяди , который у меня же иногда просил денег . Я никуда не ходил и в особенности боялся женщин ; я также избегал знакомства с родителями моих университетских товарищей , с тех пор как один из этих родителей отодрал своего сына при мне за вихор — за то , что у него пуговица на мундире отпоролась , а у меня в тот день на всем сюртуке не находилось более шести пуговиц . В сравнении со многими из моих товарищей я слыл человеком богатым ; отец мой изредка присылал мне небольшие пачки синих полинялых ассигнаций , а потому я не только наслаждался независимостью , но у меня постоянно были льстецы и прислужники ... что я говорю — у меня ! даже у моей куцей собаки Армяшки , которая , несмотря на свою легавую породу , до того боялась выстрела , что один вид ружья повергал ее в тоску неописанную . Впрочем , я , как всякий молодой человек , не был лишен того глухого , внутреннего брожения , которое обыкновенно , разрешившись дюжиной более или менее шершавых стихотворений , оканчивается весьма мирно и благополучно . Я чего-то хотел , к чему-то стремился и мечтал о чем-то ; признаюсь , я и тогда не знал хорошенько , о чем именно я мечтал . Теперь я понимаю , чего мне недоставало : я чувствовал свое одиночество , жаждал сообщения с так называемыми живыми людьми ; слово : жизнь ( выговаривай : жызнь ) звучало в моей душе , и я с неопределенной тоской прислушивался к этому звуку ... Валерьян Никитич , пожалуйте мне пахитос.Закурив пахитос , небольшой человечек продолжал : — В одно прекрасное утро Бобов , запыхавшись , прибежал ко мне : « Знаешь , брат , великую новость ?
. — « Колосов ? что за птица господин Колосов ? » — « Ты его не знаешь ? Андрюшу Колосова ? Пойдем , братец , к нему поскорее . Он вчера вечером вернулся с кондиции » . — « Да кто он такой ? » — « Необыкновенный , братец , человек , помилуй ! » — « Необыкновенный человек , — промолвил я , — ступай же ты один . Я останусь дома . Знаем мы ваших необыкновенных людей ! Какой-нибудь полупьяный виршеплет с вечно восторженной улыбкой ! .. » — « Э , нет ! Колосов не такой » . Я было хотел заметить Бобову , что господину Колосову следовало самому явиться ко мне ; но , не знаю почему , послушался Бобова и пошел . Бобов привел меня в один из самых грязных , кривых и узких переулков Москвы ... Дом , в котором жил Колосов , был выстроен на старинный образец , хитро и неудобно . Мы вошли на двор ; толстая баба развешивала белье на веревочки , протянутые от дома к забору ... дети перекрикивались на деревянной лестнице ... — К делу ! к делу ! — возопили мы.— Я вижу , господа , вы не любите приятного и придерживаетесь единственно полезного . Пожалуй ! Через темный и узкий проход добрались мы до комнаты Колосова ; вошли . Вы , вероятно , имеете приблизительное понятие о том , что такое комната бедного студента . Прямо перед дверью на комоде сидел Колосов и курил трубку . Он дружески протянул Бобову руку и вежливо мне поклонился . Я взглянул на Колосова и тотчас же почувствовал неотразимое влечение к нему . Господа ! Бобов не ошибался : Колосов был действительно необыкновенный человек . Позвольте мне описать вам его несколько подробнее ... Он был роста довольно высокого , строен , ловок и весьма недурен собою . Его лицо ... Я нахожу , господа , что весьма трудно описать чье-нибудь лицо . Легко перебрать поодиночке все отдельные черты ; но каким образом передать другому то , что составляет отличительную принадлежность , сущность именно этого лица ? — То , что Байрон называет : « the music of the face » 1 , — заметил один перетянутый и бледный господин.— Так-с ... А потому я ограничусь одним замечанием : то особенное « нечто » , о котором я сейчас упомянул , состояло у Колосова в беззаботно веселом и смелом выражении лица да еще в улыбке , чрезвычайно пленительной . Родителей своих он не помнил , воспитан был на медные гроши в доме какого-то отдаленного родственника , который за взятки был выключен из службы . До пятнадцатилетнего возраста жид он в деревне ; потом попал в Москву к старой , глухой попадье , пробыл у ней года два , вступил в университет и начал жить уроками . Он преподавал историю , географию и российскую грамматику , хотя об этих науках имел понятие слабое ; но , во-первых , у нас на Руси завелись « руководства » , чрезвычайно благодетельные для наставников ; а во-вторых , требования почтенных купцов , поручавших Колосову образование своих детищ , были слишком ограничены . Колосов не был ни остряком , ни юмористом ; но вы , господа , не можете себе представить , как охотно все мы покорялись этому человеку .
, его взгляды , его движения дышали такой юношеской прелестью , что все его товарищи были влюблены в него по уши . Профессора считали его малым неглупым , но « без больших способностей » и ленивым . Присутствие Колосова придавало особенную стройность нашим вечерним сходкам : веселость наша при нем никогда не переходила в безобразное буянство ; становилось ли всем нам грустно — эта полудетская грусть при нем разрешалась тихим , иногда довольно дельным разговором и никогда не превращалась в хандру . Вы улыбаетесь , господа , — я понимаю вашу улыбку ; точно , многие из нас впоследствии оказались порядочными пошлецами ! Но молодость ... молодость ... Oh talk not to me of a name great in story ! The days of our youth are the days of our glory ... * — промолвил тот же бледный господин ... — Фу ты , чёрт , какая у вас память ! и всё из Байрона ! — заметил рассказчик . — Словом , господа , Колосов был душою нашего общества . Я к нему привязался так сильно , как после того не привязывался ни к одной женщине . И между тем мне и теперь не совестно вспомнить эту странную любовь — именно любовь , потому что я , помнится , испытал тогда все терзания этой страсти , например , ревность . Колосов одинаково любил всех нас , но в особенности жаловал одного молчаливого , белокурого и смирного малого по имени Гаврилова . С этим Гавриловым он почти никогда не расставался , часто с ним перешёптывался и вместе с ним исчезал из Москвы , бог весть куда , дня на два , на три ... Колосов не любил расспросов , и я терялся в догадках . Не простое любопытство меня волновало ; мне хотелось пойти в товарищи , в оруженосцы к Колосову ; я ревновал к Гаврилову ; я завидовал ему ; я никак не мог объяснить себе причину странных отлучек Колосова . Между тем в нем не было ни той таинственности , которою щеголяют юноши , одаренные самолюбием , бледностью , черными волосами и « выразительным » взглядом , ни того поддельного равнодушия , под которым будто бы скрываются громадные силы ; нет : он весь был , как говорится , нараспашку ; но когда им овладевала страсть , во всем существе его внезапно проявлялась порывистая , стремительная деятельность ; только он не тратил своей силы по-пустому и никогда , ни в каком случае не становился на ходули . Кстати , господа ... скажите правду : не случалось ли вам сидеть и курить трубку с таким уныло-величественным видом , как будто вы только что решились на великий подвиг , а вы просто размышляете о том , какого цвета сшить себе панталоны ? .. Но дело в том , что я первый заметил в веселом и ласковом Колосове эти невольные , страстные порывы . . Недаром говорят , что любовь проницательна . Я решился — во что бы то ли стало — втереться в его доверенность . Мне не для чего было волочиться за Колосовым ; я так детски благоговел перед ним , что он не мог сомневаться в моей преданности ... но , к неописанной моей досаде , я должен был , наконец , убедиться , что Колосов избегал более тесного сближения со мною ,
привязанностью . Раз как-то он с явным неудовольствием попросил у меня денег взаймы — и на другой день с насмешливой благодарностью возвратил мне их снова . В течение целой зимы мои отношения к Колосову не изменились ни на волос ; я часто сравнивал себя с Гавриловым — и не мог понять , чем он лучше меня ... Но вдруг всё переменилось . В половине апреля Гаврилов захворал и умер на руках Колосова , который не отлучался ни на миг из его комнаты и целую неделю после его смерти не выходил никуда . Все мы сожалели о бедном Гаврилове ; этот бледный , молчаливый человек как будто предчувствовал свою кончину . Я тоже искренно сожалел о нем , но сердце во мне замирало , ждало чего-то ... В один незабвенный вечер ... я лежал один на диване и бессмысленно глядел в потолок ... кто-то быстро растворил дверь моей комнаты и остановился на пороге ; я приподнял голову : передо мной стоял Колосов . Он медленно вошел и сел подле меня . « Я пришел к тебе , — начал он довольно глухим голосом , — потому что ты более всех других меня любишь ... Я потерял своего лучшего друга , — голос его слегка задрожал , — и чувствую себя одиноким ... Вы все не знали Гаврилова ... вы не знали ... » Он встал , походил по комнате и быстро подошел ко мне ... « Хочешь ли ты заменить мне его ? » — сказал он и подал мне руку . Я вскочил и бросился к нему на грудь . Моя искренняя радость его тронула ... Я не знал , что сказать , я задыхался ... Колосов глядел на меня и тихонько посмеивался . Подали чай . За чаем он разговорился о Гаврилове ; я узнал , что этот робкий и кроткий мальчик спас Колосову жизнь — и я должен был самому себе сознаться , что на месте Гаврилова я бы не мог не проболтаться — не похвастаться своим счастием . Пробило восемь часов . Колосов встал , подошел к окну , побарабанил по стеклам , быстро повернулся ко мне , хотел что-то сказать ... и молча сел на стул . Я взял его за руку « Колосов ! право , право , я заслуживаю твою доверенность ! » Он взглянул мне прямо в глаза . « Ну , если так , — промолвил он , наконец , — бери шапку , пойдем » . — « Куда ? » — « Гаврилов меня не спрашивал » . Я тотчас же замолчал . « Ты умеешь играть в карты ? » — « Умею » .Мы вышли , взяли извозчика к ... ой заставе . У заставы мы слезли . Колосов пошел вперед очень скоро ; я за ним . Мы шли по большой дороге . Пройдя с версту , Колосов свернул в сторону . Между тем настала ночь . Направо — в тумане мелькали огни , высились бесчисленные церкви громадного города ; налево , подле леса , паслись на лугу две белые лошади ; перед нами тянулись поля , покрытые сероватыми парами . Я шел молча за Колосовым . Он вдруг остановился , протянул руку вперед и промолвил : « Вот куда мы идем » . Я увидел темный небольшой домик ; два окошка слабо светились в тумане , « В этом доме , — продолжал Колосов , — живет некто Сидоренко , отставной поручик , с своей сестрой , старой девой — и дочерью . Я тебя выдам за своего родственника — ты сядешь с ним играть в карты » . Я молча кивнул головой .
Колосову , что я умел молчать не хуже Гаврилова ... Но , признаюсь , любопытство сильно меня мучило . Подходя к крыльцу домика , я увидел в освещенном окне стройный образ девушки ... Она , казалось , нас ждала и тотчас исчезла . Мы вошли в темную и тесную переднюю . Кривая , горбатая старушка вышла к нам навстречу и с недоумением посмотрела на меня . « Иван Семеныч дома ? » — спросил Колосов . « Дома-с » . « Дома ! » — раздался густой мужской голос из-за двери . Мы перешли в залу , если можно назвать залой длинную , довольно грязную комнату ; старое небольшое фортепьяно смиренно прижалось к уголку подле печки ; несколько стульев торчало вдоль стен , некогда желтых . Посреди комнаты стоял мужчина лет пятидесяти , высокого роста , сутуловатый , в замасленном шлафроке . Я взглянул на него попристальнее : угрюмое лицо , волосы щетиной , низкий лоб , серые глаза , огромные усы , толстые губы ... « Хорош гусь ! » — подумал я . « Давненько не видали мы вас , Андрей Николаич , — промолвил он , протягивая к нему свою безобразную красную руку , — давненько ! А где Севастьян Севастьянович ? » — « Гаврилов умер » , — печально проговорил Колосов , « Умер ? вот те на ! А это кто ? » — « Мой родственник — честь имею представить : Николай Алекс ... » — « Хорошо , хорошо , — перебил его Иван Семеныч , — рад , очень рад . А в карты играет ? » — « Играет , как же ! » — « Ну и прекрасно ; мы вот сейчас и засядем . Эй ! Матрена Семеновна , где ты ? карточный стол — поскорей ! .. Да чаю ! » С этими словами г-н Сидоренко пошел в другую комнату . Колосов посмотрел на меня . « Послушай , — сказал он , — мне бог знает как совестно ! .. » Я зажал ему рот . « Что ж вы , батюшка , как вас зовут , — пожалуйте сюда » , — воскликнул Иван Семеныч . Я вошел в гостиную . Гостиная была еще меньше столовой . На стенах висели какие-то уродливые портреты ; перед диваном , из которого в нескольких местах высовывалась мочалка , стоял зеленый стол ; на диване восседал Иван Семеныч и тасовал уже карты ; подле него , на самом кончике кресел , сидела сухощавая женщина в белом чепце и черном платье , желтая , сморщенная , с подслеповатыми глазками и тонкими кошачьими губами . « Вот , — сказал Иван Семеныч , — рекомендую ; прежний-то умер ; Андрей Николаевич привел другого ; посмотрим , как он играет ! » Старуха неловко поклонилась и раскашлялась . Я оглянулся ; Колосова уже не было в комнате . « Полно тебе кашлять , Матрена Семеновна , овцы кашляют » , — проворчал Сидоренко . Я сел ; игра началась . Господин Сидоренко ужасно горячился и бесился при малейшей моей ошибке ; осыпал сестру упреками ; но она , по-видимому , успела привыкнуть к любезностям своего братца и только помаргивала глазами . Однако ж , когда он объявил Матрене Семеновне , что она « антихрист » , бедная старуха вспыхнула . « Вы , Иван Семеныч , — проговорила она с сердцем , — супругу свою Анфису Карповну уморили , а меня не уморите ! » — « Будто ? » — « Нет , не уморите » . — « Будто ? » — « Нет ! не уморите !
они довольно долго перебранивались . Мое положение было , как изволите видеть , не только незавидно , но даже просто глупо ; я не понимал , зачем Колосову вздумалось привести меня ... Я никогда не был хорошим игроком ; но тут я сам чувствовал , что играю из рук вон плохо . « Нет ! — повторял беспрестанно отставной поручик , — далеко вам до Севастьяныча ! Нет ! вы рассеянно играете ! » Я , разумеется , внутренно посылал его ко всем чертям . Эта пытка продолжалась часа два ; меня обыграли в пух . Перед концом последнего роббера услышал я за своим стулом легкий шум — оглянулся и увидел Колосова ; подле него стояла девушка лет семнадцати и с едва заметной улыбкой посматривала на меня , « Набей-ка мне трубку , Варя » , — проворчал Иван Семеныч . Девушка тотчас порхнула в другую комнату . Она была не очень хороша собой , довольно бледна , довольно худа ; но я и прежде и после не видывал ни таких глаз , ни таких волос . Мы кое-как доиграли роббер ; я расплатился . Сидоренко закурил трубку и возопил : « Ну , теперь пора ужинать ! » Колосов представил меня Варе , то есть Варваре Ивановне , дочери Ивана Семеныча . Варя сконфузилась ; и я сконфузился . Но Колосов , по своему обыкновению , в несколько мгновений привел всё и всех в порядок : усадил Варю за фортепьяно , попросил ее сыграть плясовую и пустился отхватывать казачка взапуски с Иваном Семенычем . Поручик вскрикивал , топал и выкидывал ногами такие непостижимые штуки , что сама Матрена Семеновна расхохоталась , раскашлялась и ушла к себе наверх . Горбатая старушонка накрыла стол ; мы сели ужинать . За ужином Колосов рассказывал разные вздоры ; поручик смеялся оглушительно ; я исподлобья поглядывал на Варю . Она глаз не сводила с Колосова ... и я по одному выражению ее лица мог догадаться , что она и любит его — и любима им . Губы ее были слегка раскрыты , голова немножко нагнулась вперед , по всему лицу играла легкая краска ; она изредка глубоко вздыхала , вдруг опускала глаза и тихонько смеялась ... Я радовался за Колосова ... А между тем мне было , чёрт возьми , завидно ... После ужина мы с Колосовым тотчас взялись за шапки , что , однако ж , не помешало поручику , позевывая , сказать нам : « Вы , господа , засиделись ; пора вам и честь знать » . Варя проводила Колосова до передней . « Когда же вы придете , Андрей Николаевич ? » — шепнула она ему . « На днях , непременно » . — « Приведите ж и его » , — прибавила она с весьма коварной улыбкой . « Как же , как же ... » « Покорнейший слуга ! » — подумал я ... На возвратном пути узнал я следующее . Месяцев шесть тому назад Колосов довольно странным образом познакомился с господином Сидоренко . В один дождливый вечер Колосов возвращался домой с охоты — и подходил уже к ... ой заставе , как вдруг в недальнем расстоянии от дороги он услышал стоны , прерываемые проклятиями . С ним было ружье ; не думая долго , отправился он прямо на крик и нашел на земле человека с вывихнутой ногой . Этот человек был господин Сидоренко .
дому , поручил его попечениям испуганной сестры и дочери , сбегал за доктором ... Между тем настало утро ; Колосов едва мог стоять на ногах от усталости . С позволения Матрены Семеновны он бросился на диван в гостиной и проспал часов до восьми . Проснувшись , он тотчас хотел было уйти домой ; но его удержали и напоили чаем . Ночью ему удалось увидать раза два мельком бледное личико Варвары Ивановны ; он не обратил на нее особенного внимания , но утром она ему решительно понравилась . Матрена Семеновна болтливо восхваляла и благодарила Колосова ; Варя сидела молча , разливая чай , изредка поглядывала на него и с робкой , стыдливой услужливостью подавала ему то чашку , то сливки ; то сахарницу . В это время поручик проснулся , громким голосом потребовал трубку и , помолчав немного , закричал : « Сестра ! а сестра ! » Матрена Семеновна отправилась к нему в спальню . « Что , этот ... как его зовут , чёрт знает ! ушел , что ли ? » — « Нет , я еще здесь , — отвечал Колосов , подойдя к дверям . — Вам лучше теперь ? » — « Лучше , — отвечал поручик , — войдите-ка сюда , батюшка » . Колосов вошел . Сидоренко посмотрел на него и неохотно проговорил : « Ну , спасибо ; заходите ж когда-нибудь ко мне — как вас зовут , чёрт вас знает ? » — « Колосов » , — возразил Андрей . « Ну , хорошо , хорошо , заходите ; а теперь вам нечего здесь киснуть ; чай , вас дома ждут » . Колосов вышел , простился с Матреной Семеновной , поклонился Варваре Ивановне и вернулся домой . С этого дня он начал ходить к Ивану Семенычу сперва изредка , потом всё чаще и чаще . Наступило лето ; он возьмет , бывало , ружье , наденет ягдташ и отправится будто на охоту ; зайдет к отставному поручику — да и засидится у него до вечера . Отец Варвары Ивановны прослужил лет двадцать пять в армии , нажил небольшие деньжишки и купил себе несколько десятин земли в двух верстах от Москвы . Он едва умел читать и писать ; но , несмотря на свою наружную неповоротливость и грубость , был смышлен и хитер , и даже плутоват подчас , как многие малороссы . Он был эгоист страшный , упрям , как вол , и вообще весьма нелюбезен , особенно с незнакомыми ; мне даже случалось подмечать в нем что-то похожее на презрение ко всему роду человеческому . Он ни в чем себе не отказывал , как избалованное дитя , никого знать не хотел и жил « в свое удовольствие » . Мы как-то раз разговорились с ним о свадьбах вообще . « Свадьба ... свадьба , — проговорил он . — Ну , на какой дьявол выдам я свою девку замуж ? Ну , для чего ? Чтоб ее муженек тузил ее , как я тузил свою покойницу ? А я-то с кем останусь ? » Вот каков был отставной поручик Иван Семеныч . Колосов ходил к нему , — разумеется , не на его счет , а на счет его дочки . В один прекрасный вечер Андрей сидел с ней в саду и болтал о чем-то . Иван Семеныч подошел к ним , угрюмо посмотрел на Варю и отозвал Андрея в сторону . « Послушай , братец , — сказал он ему , — тебе , я вижу , весело болтать с моей единородной , а мне , старику , скучно ; приведи-ка кого-нибудь с собой ,
а то мне не с кем в карты перекинуть ; слышишь ? Одного тебя я пускать не стану » . На следующий день Колосов явился с Гавриловым , и бедный Севастьян Севастьяныч в течение целой осени и зимы играл по вечерам в карты с отставным поручиком ; этот достойный муж обходился с ним , как говорится , без чинов , то есть ужасно грубо . Теперь вы , господа , вероятно , поняли , зачем Колосов , после смерти Гаврилова , привел меня с собой к Ивану Семенычу . Сообщив мне все эти подробности , Колосов прибавил : « Я люблю Варю , она премилая девушка , ты ей понравился » .Я , кажется , забыл довести до сведения вашего , милостивые государи мои , что до того времени я боялся женщин и избегал их , хотя , бывало , наедине по целым часам мечтал о свиданьях , о любил , о взаимной любви и т. д. Варвара Ивановна была первая девушка , с которой необходимость заставила меня поговорить — именно необходимость . Варя была девушка очень обыкновенная , — а между тем таких девушек весьма немного на святой Руси . Вы меня спросите : отчего ? Оттого , что я никогда не замечал в ней ничего натянутого , неестественного , жеманного : оттого , что она была простое , откровенное , несколько грустное создание ; оттого , что ее нельзя было назвать « барышней » . Мне нравилась ее тихая улыбка ; я любил ее простодушно-звонкий голосок , ее легкий и веселый смех , ее внимательные , хотя совсем не « глубокие » взоры . Этот ребенок не обещал ничего ; но вы невольно любовались им , как любуетесь внезапным мягким криком иволги вечером , в высокой и темной березовой роще . Я должен сознаться , что в иное время я довольно равнодушно прошел бы мимо такого созданья : мне теперь не до вечерних одиноких прогулок , не до иволг ; но тогда ... Господа , я думаю , вы , как все порядочные люди , были влюблены хоть раз в течение своей жизни и на собственном опыте узнали , каким образом зарождается и развивается любовь в человеческом сердце ; а потому я не стану слишком распространяться о том , что происходило во мне тогда . Мы с Колосовым довольно часто ходили к Ивану Семенычу ; и хотя проклятые карты меня не раз приводили в совершенное отчаяние , но в одной близости любимой женщины ( я полюбил Варю ) есть какая-то странная , сладкая , мучительная отрада . Я не старался подавлять это возникающее чувство ; притом , когда я , наконец , решился назвать это чувство по имени , оно уже было слишком сильно ... Я молча лелеял и ревниво и робко таил свою любовь . Мне самому нравилось это томительное брожение молчаливой страсти . Страдания мои не лишали меня ни сна , ни пищи ; но я по целым дням ощущал в груди то особенное физическое чувство , которое служит признаком присутствия любви . Я не в состоянии изобразить вам ту борьбу разнороднейших ощущений , которая происходила во мне , когда , например , Колосов возвращался с Варей из саду и всё лицо ее дышало восторженной преданностью , усталостью от избытка блаженства ... Она до того жила его жизнью , до того была проникнута им ,