Daria/rus_authors huggingface dataset:
Гарпенченко , прости господи , жила : векселя скупает , деньги в рост отдает , именья с молотка приобретает ... И кто его в нашу сторону занес ? Ох , уж эти мне заезжие ! Не скоро от него толку добьешься , — а впрочем , посмотрим.— Похлопочите , дядюшка.— Хорошо , похлопочу . Только ты смотри , смотри у меня ! Ну , ну , не оправдывайся ... Бог с тобой , бог с тобой ! .. Только вперед смотри , а то , ей-богу , Митя , несдобровать тебе , — ей-богу , пропадешь . Не всё же мне тебя на плечах выносить ... я и сам человек не властный . Ну , ступай теперь с богом.Митя вышел . Татьяна Ильинична отправилась за ним.— Напой его чаем , баловница , — закричал ей вслед Овсяников ... — Неглупый малый , — продолжал он , — и душа добрая , только я боюсь за него ... А впрочем , извините , что так долго вас пустяками занимал.Дверь из передней отворилась . Вошел низенький , седенький человек в бархатном сюртучке.— А , Франц Иваныч ! — вскрикнул Овсяников . — Здравствуйте ! как вас бог милует ? Позвольте , любезный читатель , познакомить вас и с этим господином.Франц Иваныч Лежёнь ( Lejeune ) , мой сосед и орловский помещик , не совсем обыкновенным образом достиг почетного звания русского дворянина . Родился он в Орлеане , от французских родителей , и вместе с Наполеоном отправился на завоевание России , в качестве барабанщика . Сначала всё шло как по маслу , и наш француз вошел в Москву с поднятой головой . Но на возвратном пути бедный m-r Lejeune , полузамерзший и без барабана , попался в руки смоленским мужичкам . Смоленские мужички заперли его на ночь в пустую сукновальню , а на другое утро привели к проруби , возле плотины , и начали просить барабанщика « de la grrrrande armée » 1 уважить их , то есть нырнуть под лед . M-r Lejeune не мог согласиться на их предложение и в свою очередь начал убеждать смоленских мужичков , на французском диалекте , отпустить его в Орлеан . « Там , messieurs , — говорил он , — мать у меня живет , une tendre mère » 2 . Но мужички , вероятно по незнанию географического положения города Орлеана , продолжали предлагать ему подводное путешествие вниз по течению извилистой речки Гнилотерки и уже стали поощрять его легкими толчками в шейные и спинные позвонки , как вдруг , к неописанной радости Лежёня , раздался звук колокольчика и на плотину взъехали огромные сани с пестрейшим ковром на преувеличенно-возвышенном задке , запряженные тройкой саврасых вяток . В санях сидел толстый и румяный помещик в волчьей шубе.— Что вы там такое делаете ? — спросил он мужиков.— А францюзя топим , батюшка.— А ! — равнодушно возразил помещик и отвернулся.— Monsieur ! Monsieur ! — закричал бедняк.— А , а ! — с укоризной заговорила волчья шуба , — с двунадесятью язык на Россию шел , Москву сжег , окаянный , крест с Ивана Великого стащил , а теперь — мусье , мусье ! а теперь и хвост поджал ! По делам вору и мука ... Пошел , Филька-а ! Лошади тронулись.— А , впрочем , стой ! — прибавил помещик ... — Эй ты , мусье , умеешь ты музыке ? — Sauvez moi , sauvez moi ,
mon bon monsieur ! 3 — твердил Лежёнь.— Ведь вишь народец ! и по-русски-то ни один из них не знает ! Мюзик , мюзик , савэ мюзик ву ? савэ ? Ну , говори же ! Компренэ ? савэ мюзик ву ? на фортопьяно жуэ савэ ? Лежёнь понял , наконец , чего добивается помещик , и утвердительно закивал головой.— Oui , monsieur , oui , oui , je suis musicien ; je joue de tous les instruments possibles ! Oui , monsieur ... Sauvez moi , monsieur ! 4— Ну , счастлив твой бог , — возразил помещик ... — Ребята , отпустите его ; вот вам двугривенный на водку.— Спасибо , батюшка , спасибо . Извольте , возьмите его.Лежёня посадили в сани . Он задыхался от радости , плакал , дрожал , кланялся , благодарил помещика , кучера , мужиков . На нем была одна зеленая фуфайка с розовыми лентами , а мороз трещал на славу . Помещик молча глянул на его посипевшие и окоченелые члены , завернул несчастного в свою шубу и привез его домой . Дворня сбежалась . Француза наскоро отогрели , накормили и одели . Помещик повел его к своим дочерям.— Вот , дети , — сказал он им , — учитель вам сыскан . Вы всё приставали ко мне : выучи-де нас музыке и французскому диалекту : вот вам и француз , и на фортопьянах играет ... Ну , мусье , — продолжал он , указывая на дрянные фортепьянишки , купленные им за пять лет у жида , который , впрочем , торговал одеколоном , — покажи нам свое искусство : жуэ ! Лежёнь с замирающим сердцем сел на стул : он отроду и не касался фортепьян.— Жуэ же , жуэ же ! — повторял помещик.С отчаяньем ударил бедняк по клавишам , словно по барабану , заиграл как попало ... « Я так и думал , — рассказывал он потом , — что мой спаситель схватит меня за ворот и выбросит вон из дому » . Но , к крайнему изумлению невольного импровизатора , помещик , погодя немного , одобрительно потрепал его по плечу . « Хорошо , хорошо , — промолвил он , — вижу , что знаешь ; поди теперь отдохни » .Недели через две от этого помещика Лежёнь переехал к другому , человеку богатому и образованному , полюбился ему за веселый и кроткий нрав , женился на его воспитаннице , поступил на службу , вышел в дворяне , выдал свою дочь за орловского помещика Лобызаньева , отставного драгуна и стихотворца , и переселился сам на жительство в Орел.Вот этот-то самый Лежёнь , или , как теперь его называют , Франц Иваныч , и вошел при мне в комнату Овсяникова , с которым он состоял в дружественных отношениях ... Но , быть может , читателю уже наскучило сидеть со мною у однодворца Овсяникова , и потому я красноречиво умолкаю.Битюками , или с битюка , называются особенной породы лошади , которые развелись в Воронежской губернии , около известного « Хренового » ( бывшего конного завода гр . Орловой ) . « ввввеликой армии » ( франц . ) .нежная мать ( франц . ) .Спасите меня , спасите меня , добрый сударь ! ( Франц . ) Да , сударь , да , да , я музыкант ; я играю на всевозможных инструментах . Да , сударь ... Спасите меня , сударь ! ( Франц . ) — Поедемте-ка в Льгов , — сказал мне однажды уже известный читателям Ермолай ,
уток настреляем вдоволь.Хотя для настоящего охотника дикая утка не представляет ничего особенно пленительного , но , за неименьем пока другой дичи ( дело было в начале сентября : вальдшнепы еще не прилетали , а бегать по полям за куропатками мне надоело ) , я послушался моего охотника и отправился в Льгов.Льгов — большое степное село с весьма древней каменной одноглавой церковью и двумя мельницами на болотистой речке Росоте . Эта речка верст за пять от Льгова превращается в широкий пруд , по краям и кое-где посередине заросший густым тростником , по-орловскому — майером . На этом-то пруде , в заводях или затишьях между тростниками , выводилось и держалось бесчисленное множество уток всех возможных пород : кряковых , полукряковых , шилохвостых , чирков , нырков и пр . Небольшие стаи то и дело перелетывали и носились над водою , а от выстрела поднимались такие тучи , что охотник невольно хватался одной рукой за шапку и протяжно говорил : фу-у ! Мы пошли было с Ермолаем вдоль пруда , но , во-первых , у самого берега утка , птица осторожная , не держится ; во-вторых , если даже какой-нибудь отсталый и неопытный чирок и подвергался нашим выстрелам и лишался жизни , то достать его из сплошного майера наши собаки не были в состоянии : несмотря на самое благородное самоотвержение , они не могли ни плавать , ни ступать по дну и только даром резали свои драгоценные носы об острые края тростников.— Нет , — промолвил , наконец , Ермолай , — дело неладно : надо достать лодку ... Пойдемте назад в Льгов.Мы пошли . Не успели мы ступить несколько шагов , как нам навстречу из-за густой ракиты выбежала довольно дрянная легавая собака , и вслед за ней появился человек среднего роста , в синем сильно потертом сюртуке , желтоватом жилете , панталонах цвета гри-де-лень или блё-д-амур , наскоро засунутых в дырявые сапоги , с красным платком на шее и одноствольным ружьем за плечами . Пока наши собаки , с обычным , их породе свойственным , китайским церемониалом , снюхивались с новой для них личностью , которая , видимо , трусила , поджимала хвост , закидывала уши и быстро перевертывалась всем телом , не сгибая коленей и скаля зубы , незнакомец подошел к нам и чрезвычайно вежливо поклонился . Ему на вид было лет двадцать пять ; его длинные русые волосы , сильно пропитанные квасом , торчали неподвижными косицами , — небольшие карие глазки приветливо моргали , — всё лицо , повязанное черным платком , словно от зубной боли , сладостно улыбалось.— Позвольте себя рекомендовать , — начал он мягким и вкрадчивым голосом , — я здешний охотник Владимир ... Услышав о вашем прибытии и узнав , что вы изволили отправиться на берега нашего пруда , решился , если вам не будет противно , предложить вам свои услуги.Охотник Владимир говорил , ни дать ни взять , как провинциальный молодой актер , занимающий роли первых любовников . Я согласился на его предложение и , не дойдя еще до Льгова , уже успел узнать его историю .
, потом служил камердинером , знал грамоте , почитывал , сколько я мог заметить , кое-какие книжонки и , живя теперь , как многие живут на Руси , без гроша наличного , без постоянного занятия , питался только что не манной небесной . Выражался он необыкновенно изящно и , видимо , щеголял своими манерами ; волокита тоже , должно быть , был страшный и , по всем вероятиям , успевал : русские девушки любят красноречие . Между прочим , он мне дал заметить , что посещает иногда соседних помещиков , и в город ездит в гости , и в преферанс играет , и с столичными людьми знается . Улыбался он мастерски и чрезвычайно разнообразно ; особенно шла к нему скромная , сдержанная улыбка , которая играла на его губах , когда он внимал чужим речам . Он вас выслушивал , он соглашался с вами совершенно , но все-таки не терял чувства собственного достоинства и как будто хотел вам дать знать , что и он может , при случае , изъявить свое мнение . Ермолай , как человек не слишком образованный и уже вовсе не « субтильный » , начал было его « тыкать » . Надо было видеть , с какой усмешкой Владимир говорил ему : « Вы-с ... » — Зачем вы повязаны платком ? — спросил я его . — Зубы болят ? — Нет-с , — возразил он , — это более пагубное следствие неосторожности . Был у меня приятель , хороший человек-с , но вовсе не охотник , как это бывает-с . Вот-с в один день говорит он мне : « Любезный друг мой , возьми меня на охоту : я любопытствую узнать — в чем состоит эта забава » . Я , разумеется , не захотел отказать товарищу ; достал ему , с своей стороны , ружье-с и взял его на охоту-с . Вот-с мы как следует поохотились ; наконец вздумалось нам отдохнуть-с . Я сел под деревом ; он же , напротив того , с своей стороны , начал выкидывать ружьем артикул-с , причем целился в меня . Я попросил его перестать , но , по неопытности своей , он не послушался-с . Выстрел грянул , и я лишился подбородка и указательного перста правой руки.Мы дошли до Льгова . И Владимир , и Ермолай , оба решили , что без лодки охотиться было невозможно.— У Сучка есть дощаник * , — заметил Владимир , — да я не знаю , куда он его спрятал . Надобно сбегать к нему.— К кому ? — спросил я.— А здесь человек живет , прозвище ему Сучок.Владимир отправился к Сучку с Ермолаем . Я сказал им , что буду ждать их у церкви . Рассматривая могилы на кладбище , наткнулся я на почерневшую четырехугольную урну с следующими надписями : на одной стороне французскими буквами : « Ci gît Théophile Henri , vicomte de Blangy » 1 ; на другой : « Под сим камнем погребено тело французского подданного , графа Бланжия ; родился 1737 , умре 1799 года , всего жития его было 62 года » ; на третьей : « Мир его праху » , а на четвертой : Под камнем сим лежит французский эмигрант ; Породу знатную имел он и талант , Супругу и семью оплакав избиянну , Покинул родину , тиранами попранну ; Российския страны достигнув берегов , Обрел на старости гостеприимный кров ; Учил детей , родителей покоил ... Всевышний судия его здесь успокоил ... Приход Ермолая ,
Владимира и человека с странным прозвищем Сучок прервал мой размышления.Босоногий , оборванный и взъерошенный Сучок казался с виду отставным дворовым , лет шестидесяти.— Есть у тебя лодка ? — спросил я.— Лодка есть , — отвечал он глухим и разбитым голосом , — да больно плоха.— А что ? — Расклеилась ; да из дырьев клепки повывалились.— Велика беда ! — подхватил Ермолай . — Паклей заткнуть можно.— Известно , можно , — подтвердил Сучок.— Да ты кто ? — Господский рыболов.— Как же это ты рыболов , а лодка у тебя в такой неисправности ? — Да в нашей реке и рыбы-то нету.— Рыба не любит ржавчины болотной , — с важностью заметил мой охотник.— Ну , — сказал я Ермолаю , — поди достань пакли и справь нам лодку , да поскорей.Ермолай ушел.— А ведь этак мы , пожалуй , и ко дну пойдем ? — сказал я Владимиру.— Бог милостив , — отвечал он . — Во всяком случае должно предполагать , что пруд не глубок.— Да , он не глубок , — заметил Сучок , который говорил как-то странно , словно спросонья . — да на дне тина и трава , и весь он травой зарос . Впрочем , есть тоже и колдобины * * .— Однако же , если трава так сильна , — заметил Владимир , — так и грести нельзя будет.— Да кто ж на дощаниках гребет ? Надо пихаться . Я с вами поеду ; у меня там есть шестик , — а то и лопатой можно.— Лопатой неловко , до дна в ином месте , пожалуй , не достанешь , — сказал Владимир.— Оно правда , что неловко.Я присел на могилу в ожидании Ермолая . Владимир отошел , для приличия , несколько в сторону и тоже сел . Сучок продолжал стоять на месте , повеся голову и сложив , по старой привычке , руки за спиной.— Скажи , пожалуйста , — начал я , — давно ты здесь рыбаком ? — Седьмой год пошел , — отвечал он , встрепенувшись.— А прежде чем ты занимался ? — Прежде ездил кучером.— Кто ж тебя из кучеров разжаловал ? — А новая барыня.— Какая барыня ? — А что нас-то купила . Вы не изволите знать : Алена Тимофевна , толстая такая ... немолодая.— С чего ж она вздумала тебя в рыболовы произвести ? — А бог ее знает . Приехала к нам из своей вотчины , из Тамбова , велела всю дворню собрать , да и вышла к нам . Мы сперва к ручке , и она ничего : не серчает ... А потом и стала по порядку нас расспрашивать : чем занимался , в какой должности состоял ? Дошла очередь до меня ; вот и спрашивает : « Ты чем был ? » Говорю : « Кучером » . — « Кучером ? Ну , какой ты кучер , посмотри на себя : какой ты кучер ? Не след тебе быть кучером , а будь у меня рыболовом и бороду сбрей . На случай моего приезда к господскому столу рыбу поставляй , слышишь ? .. » С тех пор вот я в рыболовах и числюсь . « Да пруд у меня , смотри , содержать в порядке ... » А как его содержать в порядке ? — Чьи же вы прежде были ? — А Сергея Сергеича Пехтерева . По наследствию ему достались . Да и он нами недолго владел , всего шесть годов . У него-то вот я кучером и ездил ... да не в городе — там у него другие были , а в деревне.— И ты смолоду всё был кучером ? — Какое всё кучером ! В кучера-то я попал при Сергее Сергеиче ,
, — но не городским тоже поваром , а так , в деревне.— У кого ж ты был поваром ? — А у прежнего барина , у Афанасия Нефедыча , у Сергея Сергеичина дяди . Льгов-то он купил , Афанасий Нефедыч купил , а Сергею Сергеичу именье-то по наследствию досталось.— У кого купил ? — А у Татьяны Васильевны.— У какой Татьяны Васильевны ? — А вот , что в запрошлом году умерла , под Болховым ... то бишь под Карачевым , в девках ... И замужем не бывала . Не изволите знать ? Мы к ней поступили от ее батюшки , от Василья Семеныча . Она-таки долгонько нами владела ... годиков двадцать.— Что ж , ты и у ней был поваром ? — Сперва точно был поваром , а то и в кофишенки попал.— Во что ? — В кофишенки.— Это что за должность такая ? — А не знаю , батюшка . При буфете состоял и Антоном назывался , а не Кузьмой . Так барыня приказать изволила.— Твое настоящее имя Кузьма ? — Кузьма.— И ты всё время был кофишенком ? — Нет , не всё время : был и ахтером.— Неужели ? — Как же , был ... на кеятре играл . Барыня наша кеятр у себя завела.— Какие же ты роли занимал ? — Чего изволите-с ? — Что ты делал на театре ? — А вы не знаете ? Вот меня возьмут и нарядят ; я так и хожу наряженный , или стою , или сижу , как там придется . Говорят : вот что говори , — я и говорю . Раз слепого представлял ... Под каждую веку мне по горошине положили ... Как же ! — А потом чем был ? — А потом опять в повара поступил.— За что же тебя опять в повара разжаловали ? — А брат у меня сбежал.— Ну , а у отца твоей первой барыни чем ты был ? — А в разных должностях состоял : сперва в казачках находился , фалетором был , садовником , а то и доезжачим.— Доезжачим ? .. И с собаками ездил ? — Ездил и с собаками , да убился : с лошадью упал и лошадь зашиб . Старый-то барин у нас был престрогий ; велел меня выпороть да в ученье отдать в Москву , к сапожнику.— Как в ученье ? Да ты , чай , не ребенком в доезжачие попал ? — Да лет , этак , мне было двадцать с лишком.— Какое ж тут ученье в двадцать лет ? — Стало быть , ничего , можно , коли барин приказал . Да он , благо , скоро умер , — меня в деревню и вернули.— Когда же ты поварскому-то мастерству обучился ? Сучок приподнял свое худенькое и желтенькое лицо и усмехнулся.— Да разве этому учатся ? .. Стряпают же бабы ! — Ну , — промолвил я , — видал ты , Кузьма , виды на своем веку ! Что ж ты теперь в рыболовах делаешь , коль у вас рыбы нету ? — А я , батюшка , не жалуюсь . И славу богу , что в рыболовы произвели . А то вот другого , такого же , как я , старика — Андрея Пупыря — в бумажную фабрику , в черпальную , барыня приказала поставить . Грешно , говорит , даром хлеб есть ... А Пупырь-то еще на милость надеялся : у него двоюродный племянник в барской конторе сидит конторщиком : доложить обещался об нем барыне , напомнить . Вот те и напомнил ! .. А Пупырь в моих глазах племяннику-то в ножки кланялся.— Есть у тебя семейство ? Был женат ? — Нет , батюшка , не был . Татьяна Васильевна покойница — царство ей небесное ! — никому не позволяла жениться . Сохрани бог !
, говорит : « Ведь живу же я так , в девках , что за баловство ! чего им надо ? » — Чем же ты живешь теперь ? Жалованье получаешь ? — Какое , батюшка , жалованье ! .. Харчи выдаются — и то слава тебе , господи ! много доволен . Продли бог века нашей госпоже ! Ермолай вернулся.— Справлена лодка , — произнес он сурово . — Ступай за шестом — ты ! .. Сучок побежал за шестом . Во всё время моего разговора с бедным стариком охотник Владимир поглядывал на него с презрительной улыбкой.— Глупый человек-с , — промолвил он , когда тот ушел , — совершенно необразованный человек , мужик-с , больше ничего-с . Дворовым человеком его назвать нельзя-с ... и всё хвастал-с ... Где ж ему быть актером-с , сами извольте рассудить-с ! Напрасно изволили беспокоиться , изволили с ним разговаривать-с ! Через четверть часа мы уже сидели в дощанике Сучка . ( Собак мы оставили в избе под надзором кучера Иегудиила . ) Нам не очень было ловко , но охотники народ неразборчивый . У тупого , заднего конца стоял Сучок и « пихался » ; мы с Владимиром сидели на перекладине лодки ; Ермолай поместился спереди , у самого носа . Несмотря на паклю , вода скоро появилась у нас под ногами . К счастью , погода была тихая , и пруд словно заснул.Мы плыли довольно медленно . Старик с трудом выдергивал из вязкой тины свой длинный шест , весь перепутанный зелеными нитями подводных трав ; сплошные круглые листья болотных лилий тоже мешали ходу нашей лодки . Наконец мы добрались до тростников , и пошла потеха . Утки шумно поднимались , « срывались » с пруда , испуганные нашим неожиданным появлением в их владениях , выстрелы дружно раздавались вслед за ними , и весело было видеть , как эти кургузые птицы кувыркались на воздухе , тяжко шлепались об воду . Всех подстреленных уток мы , конечно , не достали : легко подраненные ныряли ; иные , убитые наповал , падали в такой густой майер , что даже рысьи глазки Ермолая не могли открыть их ; но всё-таки к обеду лодка наша через край наполнилась дичью.Владимир , к великому утешению Ермолая , стрелял вовсе не отлично и после каждого неудачного выстрела удивлялся , осматривал и продувал ружье , недоумевал и , наконец , излагал нам причину , почему он промахнулся . Ермолай стрелял , как всегда , победоносно , я — довольно плохо , по обыкновению . Сучок посматривал на нас глазами человека , смолоду состоявшего на барской службе , изредка кричал : « Вон , вон еще утица ! » — и то и дело почесывал спину — не руками , а приведенными в движение плечами . Погода стояла прекрасная : белые круглые облака высоко и тихо неслись над нами , ясно отражаясь в воде ; тростник шушукал кругом ; пруд местами , как сталь , сверкал на солнце . Мы собирались вернуться в село , как вдруг с нами случилось довольно неприятное происшествие.Мы уже давно могли заметить , что вода к нам понемногу всё набиралась в дощаник . Владимиру было поручено выбрасывать ее вон посредством ковша , похищенного , на всякий случай , моим предусмотрительным охотником у зазевавшейся бабы .
следовало , пока Владимир не забывал своей обязанности . Но к концу охоты , словно на прощанье , утки стали подниматься такими стадами , что мы едва успевали заряжать ружья . В пылу перестрелки мы не обращали внимания на состояние нашего дощаника , — как вдруг , от сильного движения Ермолая ( он старался достать убитую птицу и всем телом налег на крап ) , наше ветхое судно наклонилось , зачерпнулось и торжественно пошло ко дну , к счастью , не на глубоком месте . Мы вскрикнули , но уже было поздно : через мгновенье мы стояли в воде по горло , окруженные всплывшими телами мертвых уток . Теперь я без хохота вспомнить не могу испуганных и бледных лиц моих товарищей ( вероятно , и мое лицо не отличалось тогда румянцем ) ; но в ту минуту , признаюсь , мне и в голову не приходило смеяться . Каждый из нас держал свое ружье над головой , и Сучок , должно быть , по привычке подражать господам , поднял шест свой кверху . Первый нарушил молчание Ермолай.— Тьфу ты , пропасть ! — пробормотал он , плюнув в воду , — какая оказия ! А всё ты , старый чёрт ! — прибавил он с сердцем , обращаясь к Сучку . — Что это у тебя за лодка ? — Виноват , — пролепетал старик.— Да и ты хорош , — продолжал мой охотник , повернув голову в направлении Владимира , — чего смотрел ? чего не черпал ? ты , ты , ты ... Но Владимиру было уж не до возражений : он дрожал , как лист , зуб на зуб не попадал , и совершенно бессмысленно улыбался . Куда девалось его красноречие , его чувство тонкого приличия и собственного достоинства ! Проклятый дощаник слабо колыхался под нашими ногами ... В миг кораблекрушения вода нам показалась чрезвычайно холодной , но мы скоро обтерпелись . Когда первый страх прошел , я оглянулся ; кругом , в десяти шагах от нас , росли тростники ; вдали , над их верхушками , виднелся берег . « Плохо ! » — подумал я.— Как нам быть ? — спросил я Ермолая.— А вот посмотрим : не ночевать же здесь , — ответил он . — На , ты , держи ружье , — сказал он Владимиру.Владимир беспрекословно повиновался.— Пойду сыщу брод , — продолжал Ермолай с уверенностью , как будто во всяком пруде непременно должен существовать брод , — взял у Сучка шест и отправился в направлении берега , осторожно выщупывая дно.— Да ты умеешь ли плавать ? — спросил я его.— Нет , не умею , — раздался его голос из-за тростника.— Ну , так утонет , — равнодушно заметил Сучок , который и прежде испугался не опасности , а нашего гнева , и теперь , совершенно успокоенный , только изредка отдувался и , казалось , не чувствовал никакой надобности переменить свое положение.— И без всякой пользы пропадет-с , — жалобно прибавил Владимир.Ермолай не возвращался более часу . Этот час нам показался вечностью . Сперва мы перекликивались с ним очень усердно ; потом он стал реже отвечать на наши возгласы , наконец умолк совершенно . В селе зазвонили к вечерне . Меж собой мы не разговаривали , даже старались не глядеть друг на друга . Утки носились над нашими головами ; иные собирались сесть подле нас ,
, как говорится , « колом » , и с криком улетали . Мы начинали костенеть . Сучок хлопал глазами , словно спать располагался.Наконец , к неописанной нашей радости , Ермолай вернулся.— Ну , что ? — Был на берегу ; брод нашел ... Пойдемте.Мы хотели было тотчас же отправиться ; но он сперва достал под водой из кармана веревку , привязал убитых уток за лапки , взял оба конца в зубы и побрел вперед ; Владимир за ним , я за Владимиром . Сучок замыкал шествие . До берега было около двухсот шагов , Ермолай шел смело и безостановочно ( так хорошо заметил он дорогу ) , лишь изредка покрикивая : « Левей , — тут направо колдобина ! » или : « Правей , — тут налево завязнешь ... » Иногда вода доходила нам до горла , и раза два бедный Сучок , будучи ниже всех нас ростом , захлебывался и пускал пузыри : « Ну , ну , ну ! » — грозно кричал на него Ермолай , — и Сучок карабкался , болтал ногами , прыгал и таки выбирался на более мелкое место , но даже в крайности не решался хвататься за полу моего сюртука . Измученные , грязные , мокрые , мы достигли , наконец , берега.Часа два спустя мы уже все сидели , по мере возможности обсушенные , в большом сенном сарае и собирались ужинать . Кучер Иегудиил , человек чрезвычайно медлительный , тяжелый на подъем , рассудительный и заспанный , стоял у ворот и усердно потчевал табаком Сучка . ( Я заметил , что кучера в России очень скоро дружатся . ) Сучок нюхал с остервенением , до тошноты : плевал , кашлял и , по-видимому , чувствовал большое удовольствие . Владимир принимал томный вид , наклонял головку набок и говорил мало . Ермолай вытирал наши ружья . Собаки с преувеличенной быстротой вертели хвостами в ожидании овсянки ; лошади топали и ржали под навесом ... Солнце садилось ; широкими багровыми полосами разбегались его последние лучи ; золотые тучки расстилались по небу всё мельче и мельче , словно вымытая , расчесанная волна ... На селе раздавались песни.Плоская лодка , сколоченная из старых барочных досок. « Здесь покоится Теофиль Анри , граф Бланжи » ( франц . ) .Глубокое место , яма в пруде или реке.Был прекрасный июльский день , один из тех дней , которые случаются только тогда , когда погода установилась надолго . С самого раннего утра небо ясно ; утренняя заря не пылает пожаром : она разливается кротким румянцем . Солнце — не огнистое , не раскаленное , как во время знойной засухи , не тускло-багровое , как перед бурей , но светлое и приветно лучезарное — мирно всплывает под узкой и длинной тучкой , свежо просияет и погрузится в лиловый ее туман . Верхний , тонкий край растянутого облачка засверкает змейками ; блеск их подобен блеску кованого серебра ... Но вот опять хлынули играющие лучи , — и весело и величаво , словно взлетая , поднимается могучее светило . Около полудня обыкновенно появляется множество круглых высоких облаков , золотисто-серых , с нежными белыми краями . Подобно островам , разбросанным по бесконечно разлившейся реке , обтекающей их глубоко прозрачными рукавами ровной синевы ,
с места ; далее , к небосклону , они сдвигаются , теснятся , синевы между ними уже не видать ; но сами они так же лазурны , как небо : они все насквозь проникнуты светом и теплотой . Цвет небосклона , легкий , бледно-лиловый , не изменяется во весь день и кругом одинаков ; нигде не темнеет , не густеет гроза ; разве кое-где протянутся сверху вниз голубоватые полосы : то сеется едва заметный дождь . К вечеру эти облака исчезают ; последние из них , черноватые и неопределенные , как дым , ложатся розовыми клубами напротив заходящего солнца ; на месте , где оно закатилось так же спокойно , как спокойно взошло на небо , алое сиянье стоит недолгое время над потемневшей землей , и , тихо мигая , как бережно несомая свечка , затеплится на нем вечерняя звезда . В такие дни краски все смягчены ; светлы , но не ярки ; на всем лежит печать какой-то трогательной кротости . В такие дни жар бывает иногда весьма силен , иногда даже « парит » по скатам полей ; но ветер разгоняет , раздвигает накопившийся зной , и вихри-круговороты — несомненный признак постоянной погоды — высокими белыми столбами гуляют по дорогам через пашню . В сухом и чистом воздухе пахнет полынью , сжатой рожью , гречихой ; даже за час до ночи вы не чувствуете сырости . Подобной погоды желает земледелец для уборки хлеба ... В такой точно день охотился я однажды за тетеревами в Чернском уезде , Тульской губернии . Я нашел и настрелял довольно много дичи ; наполненный ягдташ немилосердно резал мне плечо ; но уже вечерняя заря погасала , и в воздухе , еще светлом , хотя не озаренном более лучами закатившегося солнца , начинали густеть и разливаться холодные тени , когда я решился , наконец , вернуться к себе домой . Быстрыми шагами прошел я длинную « площадь » кустов , взобрался на холм и , вместо ожиданной знакомой равнины с дубовым леском направо и низенькой белой церковью в отдалении , увидал совершенно другие , мне не известные места . У ног моих тянулась узкая долина ; прямо , напротив , крутой стеной возвышался частый осинник . Я остановился в недоумении , оглянулся ... « Эге ! — подумал я , — да это я совсем не туда попал : я слишком забрал вправо » , — и , сам дивясь своей ошибке , проворно спустился с холма . Меня тотчас охватила неприятная , неподвижная сырость , точно я вошел в погреб ; густая высокая трава на дне долины , вся мокрая , белела ровной скатертью ; ходить по ней было как-то жутко . Я поскорей выкарабкался на другую сторону и пошел , забирая влево , вдоль осинника . Летучие мыши уже носились над его заснувшими верхушками , таинственно кружась и дрожа на смутно-ясном небе ; резво и прямо пролетел в вышине запоздалый ястребок , спеша в свое гнездо . « Вот как только я выйду на тот угол , — думал я про себя , — тут сейчас и будет дорога , а с версту крюку я дал ! » Я добрался , наконец , до угла леса , но там не было никакой дороги : какие-то некошеные , низкие кусты широко расстилались передо мною , а за ними , далёко-далёко , виднелось пустынное поле .
. « Что за притча ? .. Да где же я ? » Я стал припоминать , как и куда ходил в течение дня ... « Э ! да это Парахинские кусты ! — воскликнул я наконец , — точно ! Вон это , должно быть , Синдеевская роща ... Да как же это я сюда зашел ? Так далеко ? .. Странно ! Теперь опять нужно вправо взять » .Я пошел вправо , через кусты . Между тем ночь приближалась и росла , как грозовая туча ; казалось , вместе с вечерними парами отовсюду поднималась и даже с вышины лилась темнота . Мне попалась какая-то неторная , заросшая дорожка ; я отправился по ней , внимательно поглядывая вперед . Всё кругом быстро чернело и утихало , — одни перепела изредка кричали . Небольшая ночная птица , неслышно и низко мчавшаяся на своих мягких крыльях , почти наткнулась на меня и пугливо нырнула в сторону . Я вышел на опушку кустов и побрел по полю межой . Уже я с трудом различал отдаленные предметы ; поле неясно белело вокруг ; за ним , с каждым мгновением надвигаясь , громадными клубами вздымался угрюмый мрак . Глухо отдавались мои шаги в застывающем воздухе . Побледневшее небо стало опять синеть — но то уже была синева ночи . Звездочки замелькали , зашевелились на нем.Что я было принял за рощу , оказалось темным и круглым бугром . « Да где же это я ? » — повторил я опять вслух , остановился в третий раз и вопросительно посмотрел на свою английскую желто-пегую собаку Дианку , решительно умнейшую изо всех четвероногих тварей . Но умнейшая из четвероногих тварей только повиляла хвостиком , уныло моргнула усталыми глазками и не подала мне никакого дельного совета . Мне стало совестно перед ней , и я отчаянно устремился вперед , словно вдруг догадался , куда следовало идти , обогнул бугор и очутился в неглубокой , кругом распаханной лощине . Странное чувство тотчас овладело мной . Лощина эта имела вид почти правильного котла с пологими боками ; на дне ее торчало стоймя несколько больших белых камней , — казалось , они сползлись туда для тайного совещания , — и до того в ней было немо и глухо , так плоско , так уныло висело над нею небо , что сердце у меня сжалось . Какой-то зверок слабо и жалобно пискнул между камней . Я поспешил выбраться назад на бугор . До сих пор я всё еще не терял надежды сыскать дорогу домой ; но тут я окончательно удостоверился в том , что заблудился совершенно , и , уже нисколько не стараясь узнавать окрестные места , почти совсем потонувшие во мгле , пошел себе прямо , по звездам — наудалую ... Около получаса шел я так , с трудом переставляя ноги . Казалось , отроду не бывал я в таких пустых местах : нигде не мерцал огонек , не слышалось никакого звука . Один пологий холм сменялся другим , поля бесконечно тянулись за полями , кусты словно вставали вдруг из земли перед самым моим носом . Я всё шел и уже собирался было прилечь где-нибудь до утра , как вдруг очутился над страшной бездной.Я быстро отдернул занесенную ногу и , сквозь едва прозрачный сумрак ночи , увидел далеко под собою огромную равнину .
; стальные отблески воды , изредка и смутно мерцая , обозначали ее теченье . Холм , на котором я находился , спускался вдруг почти отвесным обрывом ; его громадные очертания отделялись , чернея , от синеватой воздушной пустоты , и прямо подо мною , в углу , образованном тем обрывом и равниной , возле реки , которая в этом месте стояла неподвижным , темным зеркалом , под самой кручью холма , красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два огонька . Вокруг них копошились люди , колебались тени , иногда ярко освещалась передняя половина маленькой кудрявой головы ... Я узнал , наконец , куда я зашел . Этот луг славится в наших околотках под названием Бежина луга ... Но вернуться домой не было никакой возможности , особенно в ночную пору ; ноги подкашивались подо мной от усталости . Я решился подойти к огонькам и в обществе тех людей , которых принял за гуртовщиков , дождаться зари . Я благополучно спустился вниз , но не успел выпустить из рук последнюю ухваченную мною ветку , как вдруг две большие , белые , лохматые собаки со злобным лаем бросились на меня . Детские звонкие голоса раздались вокруг огней ; два-три мальчика быстро поднялись с земли . Я откликнулся на их вопросительные крики . Они подбежали ко мне , отозвали тотчас собак , которых особенно поразило появление моей Дианки , и я подошел к ним.Я ошибся , приняв людей , сидевших вокруг тех огней , за гуртовщиков . Это просто были крестьянские ребятишки из соседних деревень , которые стерегли табун . В жаркую летнюю пору лошадей выгоняют у нас на ночь кормиться в поле : днем мухи и оводы не дали бы им покоя . Выгонять перед вечером и пригонять на утренней заре табун — большой праздник для крестьянских мальчиков . Сидя без шапок и в старых полушубках на самых бойких клячонках , мчатся они с веселым гиканьем и криком , болтая руками и ногами , высоко подпрыгивают , звонко хохочут . Легкая пыль желтым столбом поднимается и несется по дороге ; далеко разносится дружный топот , лошади бегут , навострив уши ; впереди всех , задравши хвост и беспрестанно меняя ногу , скачет какой-нибудь рыжий космач , с репейником в спутанной гриве.Я сказал мальчикам , что заблудился , и подсел к ним . Они спросили меня , откуда я , помолчали , посторонились . Мы немного поговорили . Я прилег под обглоданный кустик и стал глядеть кругом . Картина была чудесная : около огней дрожало и как будто замирало , упираясь в темноту , круглое красноватое отражение ; пламя , вспыхивая , изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески ; тонкий язык света лизнет голые сучья лозника и разом исчезнет ; острые , длинные тени , врываясь на мгновенье , в свою очередь , добегали до самых огоньков : мрак боролся со светом . Иногда , когда пламя горело слабее и кружок света суживался , из надвинувшейся тьмы внезапно выставлялась лошадиная голова , гнедая , с извилистой проточиной , или вся белая , внимательно и тупо смотрела на нас , проворно жуя длинную траву , и , снова опускаясь , тотчас скрывалась .
, как она продолжала жевать и отфыркивалась . Из освещенного места трудно разглядеть , что делается в потемках , и потому вблизи всё казалось задернутым почти черной завесой ; но далее к небосклону длинными пятнами смутно виднелись холмы и леса . Темное чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим таинственным великолепием . Сладко стеснялась грудь , вдыхая тот особенный , томительный и свежий запах — запах русской летней ночи . Кругом не слышалось почти никакого шума ... Лишь изредка в близкой реке с внезапной звучностью плеснет большая рыба и прибрежный тростник слабо зашумит , едва поколебленный набежавшей волной ... Одни огоньки тихонько потрескивали.Мальчики сидели вокруг их ; тут же сидели и те две собаки , которым так было захотелось меня съесть . Они еще долго не могли примириться с моим присутствием и , сонливо щурясь и косясь на огонь , изредка рычали с необыкновенным чувством собственного достоинства ; сперва рычали , а потом слегка визжали , как бы сожалея о невозможности исполнить свое желание . Всех мальчиков было пять : Федя , Павлуша , Ильюша , Костя и Ваня . ( Из их разговоров я узнал их имена и намерен теперь же познакомить с ними читателя . ) Первому , старшему изо всех , Феде , вы бы дали лет четырнадцать . Это был стройный мальчик , с красивыми и тонкими , немного мелкими чертами лица , кудрявыми белокурыми волосами , светлыми глазами и постоянной полувеселой , полурассеянной улыбкой . Он принадлежал , по всем приметам , к богатой семье и выехал-то в поле не по нужде , а так , для забавы . На нем была пестрая ситцевая рубаха с желтой каемкой ; небольшой новый армячок , надетый внакидку , чуть держался на его узеньких плечиках ; на голубеньком поясе висел гребешок . Сапоги его с низкими голенищами были точно его сапоги — не отцовские . У второго мальчика , Павлуши , волосы были всклоченные , черные , глаза серые , скулы широкие , лицо бледное , рябое , рот большой , но правильный , вся голова огромная , как говорится , с пивной котел , тело приземистое , неуклюжее . Малый был неказистый — что и говорить ! — а все-таки он мне понравился : глядел он очень умно и прямо , да и в голосе у него звучала сила . Одеждой своей он щеголять не мог : вся она состояла из простой замашной рубахи да из заплатанных портов . Лицо третьего , Ильюши , было довольно незначительно : горбоносое , вытянутое , подслеповатое , оно выражало какую-то тупую , болезненную заботливость ; сжатые губы его не шевелились , сдвинутые брови не расходились — он словно всё щурился от огня . Его желтые , почти белые волосы торчали острыми косицами из-под низенькой войлочной шапочки , которую он обеими руками то и дело надвигал себе на уши . На нем были новые лапти и онучи ; толстая веревка , три раза перевитая вокруг стана , тщательно стягивала его опрятную черную свитку . И ему и Павлуше на вид было не более двенадцати лет . Четвертый , Костя , мальчик лет десяти , возбуждал мое любопытство своим задумчивым и печальным взором .
его было невелико , худо , в веснушках , книзу заострено , как у белки : губы едва было можно различить ; но странное впечатление производили его большие , черные , жидким блеском блестевшие глаза : они , казалось , хотели что-то высказать , для чего на языке , — на его языке по крайней мере , — не было слов . Он был маленького роста , сложения тщедушного и одет довольно бедно . Последнего , Ваню , я сперва было и не заметил : он лежал на земле , смирнехонько прикорнув под угловатую рогожу , и только изредка выставлял из-под нее свою русую кудрявую голову . Этому мальчику было всего лет семь.Итак , я лежал под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков . Небольшой котельчик висел над одним из огней ; в нем варились « картошки » . Павлуша наблюдал за ним и , стоя на коленях , тыкал щепкой в закипавшую воду . Федя лежал , опершись на локоть и раскинув полы своего армяка . Ильюша сидел рядом с Костей и всё так же напряженно щурился . Костя понурил немного голову и глядел куда то вдаль . Ваня не шевелился под своей рогожей . Я притворился спящим . Понемногу мальчики опять разговорились.Сперва они покалякали о том и сем , о завтрашних работах , о лошадях ; но вдруг Федя обратился к Ильюше и , как бы возобновляя прерванный разговор , спросил его : — Ну , и что ж ты , так и видел домового ? — Нет , я его не видал , да его и видеть нельзя , — отвечал Ильюша сиплым и слабым голосом , звук которого как нельзя более соответствовал выражению его лица , — а слышал ... Да и не я один.— А он у вас где водится ? — спросил Павлуша.— В старой рольне * .— А разве вы на фабрику ходите ? — Как же , ходим . Мы с братом , с Авдюшкой , в лисовщиках состоим * * .— Вишь ты — фабричные ! .. — Ну , так как же ты его слышал ? — спросил Федя.— А вот как . Пришлось нам с братом Авдюшкой , да с Федором Михеевским , да с Ивашкой Косым , да с другим Ивашкой , что с Красных Холмов , да еще с Ивашкой Сухоруковым , да еще были там другие ребятишки ; всех было нас ребяток человек десять — как есть вся смена ; но а пришлось нам в рольне заночевать , то есть не то чтобы этак пришлось , а Назаров , надсмотрщик , запретил ; говорит : « Что , мол , вам , ребяткам , домой таскаться ; завтра работы много , так вы , ребятки , домой не ходите » . Вот мы остались и лежим все вместе , и зачал Авдюшка говорить , что́ , мол , ребята , ну , как домовой придет ? .. И не успел он , Авдей-от , проговорить , как вдруг кто-то над головами у нас и заходил ; но а лежали-то мы внизу , а заходил он наверху , у колеса . Слышим мы : ходит , доски под ним так и гнутся , так и трещат ; вот прошел он через наши головы ; вода вдруг по колесу как зашумит , зашумит ; застучит , застучит колесо , завертится ; но а за́ставки у дворца-то * * * спущены . Дивимся мы : кто ж это их поднял , что вода пошла ; однако колесо повертелось , повертелось да и стало . Пошел тот опять к двери наверху да по лестнице спущаться стал , и этак спущается , словно не торопится ; ступеньки под ним так даже и стонут ... Ну ,
к нашей двери , подождал , подождал — дверь вдруг вся так и распахнулась . Всполохнулись мы , смотрим — ничего ... Вдруг , глядь , у одного чана форма * * * * зашевелилась , поднялась , окунулась , походила , походила этак по воздуху , словно кто ею полоскал , да и опять на место . Потом у другого чана крюк снялся с гвоздя да опять на гвоздь ; потом будто кто-то к двери пошел да вдруг как закашляет , как заперхает , словно овца какая , да зычно так ... Мы все так ворохом и свалились , друг под дружку полезли ... Уж как же мы напужались о ту пору ! — Вишь как ! — промолвил Павел . — Чего ж он раскашлялся ? — Не знаю ; может , от сырости.Все помолчали.— А что , — спросил Федя , — картошки сварились ? Павлуша пощупал их.— Нет , еще сыры ... Вишь , плеснула , — прибавил он , повернув лицо в направлении реки , — должно быть , щука ... А вон звездочка покатилась.— Нет , я вам что , братцы , расскажу , — заговорил Костя тонким голоском , — послушайте-ка , намеднись что тятя при мне рассказывал.— Ну , слушаем , — с покровительствующим видом сказал Федя.— Вы ведь знаете Гаврилу , слободского плотника ? — Ну да ; знаем.— А знаете ли , отчего он такой всё невеселый , всё молчит , знаете ? Вот отчего он такой невеселый . Пошел он раз , тятенька говорил , — пошел он , братцы мои , в лес по орехи . Вот пошел он в лес по орехи да и заблудился ; зашел — бог знает куды зашел . Уж он ходил , ходил , братцы мои , — нет ! не может найти дороги ; а уж ночь на дворе . Вот и присел он под дерево ; давай , мол , дождусь утра , — присел и задремал . Вот задремал и слышит вдруг , кто-то его зовет . Смотрит — никого . Он опять задремал — опять зовут . Он опять глядит , глядит : а перед ним на ветке русалка сидит , качается и его к себе зовет , а сама помирает со́ смеху , смеется ... А месяц-то светит сильно , так сильно , явственно светит месяц — всё , братцы мои , видно . Вот зовет она его , и такая вся сама светленькая , беленькая сидят на ветке , словно плотичка какая или пескарь , — а то вот еще карась бывает такой белесоватый , серебряный ... Гаврила-то плотник так и обмер , братцы мои , а она знай хохочет да его всё к себе этак рукой зовет . Уж Гаврила было и встал , послушался было русалки , братцы мои , да , знать , господь его надоумил : положил-таки на себя крест ... А уж как ему было трудно крест-то класть , братцы мои ; говорит , рука просто как каменная , не ворочается ... Ах ты этакой , а ! .. Вот как положил он крест , братцы мои , русалочка-то и смеяться перестала , да вдруг как заплачет ... Плачет она , братцы мои , глаза волосами утирает , а волоса у нее зеленые , что твоя конопля . Вот поглядел , поглядел на нее Гаврила , да и стал ее спрашивать : « Чего ты , лесное зелье , плачешь ? » А русалка-то как взговорит ему : « Не креститься бы тебе , говорит , человече , жить бы тебе со мной на веселии до конца дней ; а плачу я , убиваюсь оттого , что ты крестился ; да не я одна убиваться буду : убивайся же и ты до конца дней » . Тут она , братцы мои ,
, а Гавриле тотчас и понятственно стало , как ему из лесу , то есть , выйти ... А только с тех пор вот он всё невеселый ходит.— Эка ! — проговорил Федя после недолгого молчанья , — да как же это может этакая лесная нечисть хрестиянскую душу спортить , — он же ее не послушался ? — Да вот поди ты ! — сказал Костя . — И Гаврила баил , что голосок , мол , у ней такой тоненький , жалобный , как у жабы.— Твой батька сам это рассказывал ? — продолжал Федя.— Сам . Я лежал на полатях , всё слышал.— Чудно́е дело ! Чего ему быть невеселым ? .. А , знать , он ей понравился , что позвала его.— Да , понравился ! — подхватил Ильюша . — Как же ! Защекотать она его хотела , вот что она хотела . Это ихнее дело , этих русалок-то.— А ведь вот и здесь должны быть русалки , — заметил Федя.— Нет , — отвечал Костя , — здесь место чистое , вольное . Одно — река близко.Все смолкли . Вдруг , где-то в отдалении , раздался протяжный , звенящий , почти стенящий звук , один из тех непонятных ночных звуков , которые возникают иногда среди глубокой тишины , поднимаются , стоят в воздухе и медленно разносятся наконец , как бы замирая . Прислушаешься — и как будто нет ничего , а звенит . Казалось , кто-то долго , долго прокричал под самым небосклоном , кто-то другой как будто отозвался ему в лесу топким , острым хохотом , и слабый , шипящий свист промчался по реке . Мальчики переглянулись , вздрогнули ... — С нами крестная сила ! — шепнул Илья.— Эх вы , вороны ! — крикнул Павел , — чего всполохнулись ? Посмотрите-ка , картошки сварились . ( Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийся картофель ; один Ваня не шевельнулся . ) Что же ты ? — сказал Павел.Но он не вылез из-под своей рогожи . Котельчик скоро весь опорожнился.— А слыхали вы , ребятки , — начал Ильюша , — что намеднись у нас на Варнавицах приключилось ? — На плотине-то ? — спросил Федя.— Да , да , на плотине , на прорванной . Вот уж нечистое место , так нечистое , и глухое такое . Кругом всё такие буераки , овраги , а в оврагах всё казюли * * * * * водятся.— Ну , что такое случилось ? сказывай ... — А вот что случилось . Ты , может быть , Федя , не знаешь , а только там у нас утопленник похоронен ; а утопился он давным-давно , как пруд еще был глубок ; только могилка его еще видна , да и та чуть видна : так — бугорочек ... Вот на днях зовет приказчик псаря Ермила ; говорит : « Ступай , мол , Ермил , на пошту » . Ермил у нас завсегда на пошту ездит ; собак-то он всех своих поморил : не живут они у него отчего-то , так-таки никогда и не жили , а псарь он хороший , всем взял . Вот поехал Ермил за поштой , да и замешкался в городе , но а едет назад уж он хмелён . А ночь , и светлая ночь : месяц светит ... Вот и едет Ермил через плотину : такая уж его дорога вышла . Едет он этак , псарь Ермил , и видит : у утопленника на могиле барашек , белый такой , кудрявый , хорошенький , похаживает . Вот и думает Ермил : « Сем возьму его , — что ему так пропадать » , да и слез , и взял его на руки ... Но а барашек — ничего .