Daria/rus_authors huggingface dataset:
, что мне тяжело видеть его . Он молча ушел и не был недели три . Сегодня он пришел рано и ждал , пока я оденусь.Она замолчала : ей было трудно продолжать.— Что ж дальше ? — Я никогда не видела его таким . Он говорил сначала спокойно . Он говорил о вас . Он не говорил о вас ничего дурного ; сказал только , что вы человек впечатлительный и увлекающийся и что я не могу надеяться на вас . Он просто сказал , что вы меня бросите , потому что вам скоро надоест возиться со мной ... Она замолчала и расплакалась . О , никогда такая любовь и жалость не овладевали мной ! Я взял ее холодные руки и целовал их . Я был безумно счастлив ; слова без удержу полились из уст моих . Я сказал , что я люблю ее на всю жизнь , что она должна быть моей женой , что она видит и знает , что Бессонов не прав . Я сказал ей тысячу нелепых слов , счастливых слов , по большей части не имевших никакого внешнего смысла , но она поняла их . Я видел ее милое лицо , озаренное счастьем , на моей груди , это было совсем новое , немного чужое лицо , не то лицо с тайным мученьем в чертах , которое я привык видеть.Она улыбалась , и плакала , и целовала мои руки , и прижималась ко мне . И в ту минуту во всем мире не было ничего , кроме нас двоих . Она говорила что-то о своем счастии и о том , что она полюбила меня с первых же дней нашего знакомства и убегала от меня , испугавшись этой любви ; что она не стоит меня , что ей страшно связать мою судьбу со своей ; и снова обнимала меня и снова плакала счастливыми слезами . Наконец она опомнилась.— А Бессонов ? — вдруг сказала она.— Пусть приходит Бессонов , — ответил я . — Какое нам с вами дело до Бессонова.— Постойте , я кончу , что начала говорить о нем . Да , он говорил о вас . Потом о себе . Он сказал , что он гораздо более надежная опора , чем вы . Он напомнил мне , что три года тому назад я любила его и пошла бы за ним . И когда я сказала , что он обманывает сам себя , вся его гордость вспыхнула , и он до такой степени вышел из себя , что бросился на меня ... Постойте , — сказала Надежда Николаевна , схватив меня за руку , когда увидела , что я вскочил на ноги , — он не тронул меня ... Мне жалко его , Андрей Николаевич ... он у меня в ногах валялся , этот самолюбивый человек ! Если бы вы видели это ! — Что же вы сказали ему ? — Что же было говорить ? Я молчала . Я сказала только , что не люблю его . И когда он спросил — не потому ли , что люблю вас , я сказала ему правду ... Тогда с ним случилось что-то такое страшное , что я не могу понять . Он кинулся на меня , обнял меня , прошептал мне : « прощай , прощай ! » — и пошел к двери . Никогда я не видела такого ужасного лица . Я упала на стул почти без сил . У двери он обернулся и странно так засмеялся и говорит : « Впрочем , я еще увижусь с тобой и с ним » . И лицо его было так ужасно ... Она вдруг перестала говорить и страшно побледнела , устремив глаза ко входу в мастерскую . Я обернулся . В дверях стоял Бессонов.— Не ждали ? — сказал он , заикаясь .
лестницы.Я вскочил на ноги и стал против него . И мы стояли так долго , меряя друг друга глазами . Он был действительно способен навести ужас . Бледный , с красными , воспаленными глазами , с ненавистью устремленными на меня , он ничего не говорил ; его тонкие губы только шептали что-то , дрожа . Мне вдруг стало жаль его.— Сергей Васильевич , зачем вы пришли ? Если вы хотите говорить со мной , подите и успокойтесь.— Я спокоен , Лопатин ... Я болен , но спокоен . Я уже решил все , и мне не от чего волноваться.— Зачем же вы пришли ? — Затем , чтобы сказать вам несколько слов . Вы думаете быть счастливым с ней ? — он указал рукою на Надежду Николаевну . — Вы не будете счастливы ! Я не позволю вам этого.— Уйдите отсюда , — сказал я , делая страшные усилия , чтобы говорить спокойно . — Подите отдохните . Вы сами сказали , что больны.— Это мое дело . Вы слушайте , что я вам скажу . Я ошибся ... Я виноват . Я люблю ее . Отдайте ее мне. « Он сошел с ума ! » — мелькнуло у меня в голове.— Я не могу жить без нее , — продолжал он глухим и хриплым голосом . — Я не выпущу вас , пока вы не скажете мне « да ! » — Сергей Васильевич ! — И вы скажете мне это « да » , или ... Я взял его за плечи и повернул к двери , он шел послушно . Но , подойдя к двери , вместо того чтобы взяться за ручку , он повернул ключ , сильным движением оттолкнул меня и стал в угрожающую позу . Надежда Николаевна вскрикнула.Я увидел , как он переложил ключ в левую руку , а правую опустил в карман . Когда он вынул ее , в ней блестел предмет , которому я тогда не успел дать названия . Но вид этого предмета ужаснул меня . Не помня себя , я схватил стоявшее в углу копье , и когда он направил револьвер на Надежду Николаевну , я с диким воплем кинулся на него . Все покатилось куда-то с страшным грохотом . Тогда началась казнь.Я не знаю , сколько времени я лежал без сознания . Когда я очнулся , я не помнил ничего . То , что я лежал на полу , то , что я видел сквозь какой-то странный сизый туман потолок , то , что я чувствовал , что в груди у меня есть что-то , мешающее мне двинуться и сказать слово , — все это не удивило меня . Казалось , что все это так и нужно для какого-то дела , которое нужно сделать и которого я никак не мог вспомнить.Картина ! Да . Шарлотта Корде и Илья Муромец ... Он сидит и читает , а она переворачивает ему листы и дико смеется ... Какие пустяки ! Это не то ; это не тот вопрос , о котором говорит Гельфрейх.Я делаю движение и чувствую , что мне очень больно . Конечно , это так нужно , иначе и нельзя.Тишина . Ожившая муха звенит в воздухе и потом бьется в стекло . Рамы еще не вынуты , но сквозь них доходит веселое дребезжание дрожек . Дымок расходится перед моими глазами , странный сизый дымок , и я ясно вижу на потолке грубую лепную розетку вокруг крюка . Я думаю , что это очень странный орнамент ; я никогда не замечал его прежде . И кто-то касается моей руки ; я повертываю голову и вижу чью-то руку , маленькую , нежную , белую , лежащую на полу . Я не могу достать ее ,
очень это жаль , потому что это рука Надежды Николаевны , которую я люблю больше всего на свете ... И вдруг яркий луч сознания озаряет меня , и я сразу припоминаю все , что случилось ... Он убил ее.Не может быть ! Не может быть ! Она жива . Она только ранена . Помогите ! Помогите ! Я кричу , но звука не слышно . Только какое-то клокотание в груди душит и давит меня , и розовая пена клубится на моих губах . Он убил и меня.Собрав силы , я приподнялся и увидел ее лицо . Глаза ее были закрыты , и она была неподвижна . Я чувствовал , как волосы шевелятся на моей голове . Я хотел бы лишиться сознания . Я упал к ней на грудь и покрывал поцелуями это лицо , полчаса тому назад полное жизни и счастья , доверчиво прижимавшееся к моей груди . Теперь оно было неподвижно и строго ; маленькая ранка над глазом уже не сочилась кровью . Она была мертва . Когда выломали дверь и Семен Иванович бросился ко мне , я почувствовал , что меня оставляют последние силы . Меня подняли и положили на диван . Я видел , как взяли и вынесли ее , я хотел крикнуть , просить , умолять , чтобы этого не делали , чтобы оставили ее здесь , подле меня . Но я не мог крикнуть ; я только беззвучно шептал , пока доктор осматривал мою простреленную навылет грудь.Вынесли и его . Он лежал с суровым и страшным лицом , залитым кровью , волной хлынувшей из смертельной раны на голове . Я кончаю . Что еще прибавлять ? Соня приехала сейчас же , вызванная телеграммой Семена Ивановича . Меня лечили долго и упорно и продолжают лечить . Соня и Гельфрейх уверены , что я останусь жив . Они хотят везти меня за границу и надеются на это путешествие как на каменную гору.Но я чувствую , что мне осталось уже немного дней . Рана моя закрылась , но грудь разрушается другой болезнью : я знаю , что у меня чахотка . И третья , еще более страшная болезнь помогает ей . Я ни на минуту не забываю Надежду Николаевну и Бессонова ; страшные подробности последнего дня вечно стоят перед моим душевным взором , и какой-то голос , не переставая , нашептывает мне на ухо о том , что я убил человека.Меня не судили . « Дело » прекращено : было признано , что я убил , защищаясь.Но для человеческой совести нет писаных законов , нет учения о невменяемости , и я несу за свое преступление казнь . Мне недолго уже нести ее . Скоро господь простит меня , и мы встретимся все трое там , где наши страсти и страдания покажутся нам ничтожными и потонут в свете вечной любви .
Как случилось , что я , почти два года ни о чем не думавшая , начала думать , — не могу понять . Не мог же , в самом деле , натолкнуть меня на эти думы тот господин . Потому что эти господа так часто встречаются , что я уже привыкла к их проповедям.Да , почти всякий из них , кроме совершенно привыкших или очень умных , непременно заговаривает об этих не нужных ни ему , ни даже мне вещах . Сперва спросит , как меня зовут , сколько мне лет , потом , большей частью с довольно печальным видом , начнет говорить о том , что « нельзя ли как-нибудь уйти от подобной жизни ? » Сначала меня мучили такие расспросы , но теперь я привыкла . Ко многому привыкаешь.Но вот уже две недели всякий раз , когда я невесела , то есть не пьяна ( потому что разве есть для меня возможность веселиться , не будучи пьяной ? ) , и когда я остаюсь совсем одна , я начинаю думать . И не хотела бы , да не могу : не отвязываются эти тяжелые думы ; одно средство забыть — уйти куда-нибудь , где много народа , где пьянствуют , безобразничают . Я начинаю также пить и безобразничать , мысли путаются , ничего не помнишь ... Тогда — легче . Отчего прежде этого не бывало , с самого того дня , как я махнула рукой на все ? Больше двух лет я живу здесь , в этой скверной комнате , все время провожу одинаково , также бываю в разных Эльдорадо и Пале-де-Кристаль , и все время если и не было весело , так хоть не думалось о том , что невесело ; а теперь вот — совсем , совсем другое.Как это скучно и глупо ! Ведь все равно не выберусь никуда , не выберусь просто потому , что сама не захочу . В жизнь эту я втянулась , путь свой знаю . Вон и в « Стрекозе » ( которую приносит мне один знакомый довольно часто и уж непременно , когда в ней появляется что-нибудь « пикантное » ) , и в « Стрекозе » я видела рисунок : посередине маленькая хорошенькая девочка с куклой , а около нее два ряда фигур . Вверх от девочки идут : маленькая гимназистка или пансионерка , потом скромная молодая девушка , мать семейства и , наконец , старушка , почтенная такая , а в другую сторону , внизу — девочка с коробком из магазина , потом я , я и еще я. Первая я — вот как теперь ; вторая — улицу метлой метет , а третья — та уж совсем отвратительная , гнусная старуха . Но только уж я не допущу себя до этого . Еще два-три года , если вынесу такую жизнь , а потом в Екатериновку . На это меня хватит , не испугаюсь.Какой странный , однако , этот художник ! Почему так-таки непременно , если пансионерка или гимназистка , так уже и скромная девица , почтенная мать и бабушка ? А я-то ? Слава богу , ведь и я могу блеснуть где-нибудь на Невском французским или немецким языком ! И рисовать цветы , я думаю , еще не забыла , и « Calipso ne pouvait se consoler du départ d'Ulysse » 1 помню . И Пушкина помню , и Лермонтова , и все , все : и экзамены , и то роковое , ужасное время , когда я осталась дурой , набитой дурой , одна у добрых родных , уверявших , что они « приютили сироту » , и пылкие пошлые речи того фата , и как я сдуру обрадовалась ,
всю ложь и грязь там , в « чистом обществе » , откуда я попала сюда , где теперь одурманиваюсь водкой ... Да , теперь я стала пить даже и водку . « Horreur ! » 2 — закричала бы кузина Ольга Николаевна.Да и в самом деле , разве не horreur ? Но виновата ли я сама в этом деле ? Если бы мне , семнадцатилетней девчонке , с восьми лет сидевшей в четырех стенах и видевшей только таких же девочек , как и я сама , да еще разных маманов , попался не такой , как тот , с прическою а la Capoule , любезный мой друг , а другой , хороший человек , — то , пожалуй , тогда было бы и не то ... Глупая мысль ! Разве есть они , хорошие люди , разве я их видела и после и до моей катастрофы ? Должна ли я думать , что есть хорошие люди , когда из десятков , которых я знаю , нет ни одного , которого я могла бы не ненавидеть ? И могу ли я верить , что они есть , когда тут и мужья от молодых жен , и дети ( почти дети — четырнадцати — пятнадцати лет ) из « хороших семейств » , и старики , лысые , параличные , отжившие ? И , наконец , могу ли я не ненавидеть , не презирать , хотя я сама презираемое и презренное существо , когда я вижу среди них таких людей , как некоторый молодой немчик с вытравленным на руке , повыше локтя , вензелем ? Он сам объяснил мне , что это — имя его невесты . « Jetzt aber bist du , meine liebe , allerliebstes Liebchen » , 3 — сказал он , смотря на меня маслеными глазками , и вдобавок прочел стишки Гейне . И даже с гордостью объяснил мне , что Гейне — великий немецкий поэт , но что у них , у немцев , есть еще выше поэты , Гёте и Шиллер , и что только у гениального и великого немецкого народа могут рождаться такие поэты.Как мне хотелось вцепиться в его скверную смазливую белобрысую рожу ! Но вместо этого я залпом выпила стакан портвейна , которым он меня поил , и забыла все . Зачем мне думать о своем будущем , когда я и так знаю его очень хорошо ? Зачем мне думать и о прошедшем , когда там нет ничего , что могло бы заменить мою теперешнюю жизнь ? Да , это правда . Если бы мне предложили сегодня же вернуться туда , в изящную обстановку , к людям с изящными проборами , шиньонами и фразами , я не вернулась бы , а осталась бы умирать на своем посту.Да , и у меня свой пост ! И я тоже нужна , необходима . Недавно приходил ко мне один юноша , очень разговорчивый , и целую страницу прочитал мне наизусть из какой-то книги . « Это наш философ , наш русский философ » , — говорил он . Философ говорил что-то очень туманное и для меня лестное ; вроде того , что мы — « клапаны для общественных страстей ... » И слова гадкие , и философ , должно быть , скверный , а хуже всего был этот мальчишка , повторявший эти « клапаны » .Впрочем , недавно и мне пришла в голову та же мысль . Я была у мирового судьи , который приговорил меня к пятнадцати рублям штрафа за неприличное поведение в общественном месте.В ту самую минуту , когда он читал решение , причем все встали , я подумала вот что : « За что вся эта публика так презрительно смотрит на меня ? Пусть я исполняю грязное ,
отвратительное дело , занимаю самую презренную должность ; но ведь это — должность ! Этот судья тоже занимает должность . И я думаю , что мы оба ... » Я ничего не думаю , я чувствую , что пью , что ничего не помню и путаюсь . В моей голове все перемешалось : и та скверная зала , где я сегодня вечером буду бесстыдно плясать , и Литовский замок , и эта скверная комната , в которой можно жить только пьяной . В висках у меня стучит , в ушах звон , в голове все куда-то скачет и несется , и я сама несусь куда-то . Мне хочется остановиться , удержаться за что-нибудь , хоть за соломинку , но у меня нет и соломинки.Лгу я , есть она у меня ! И даже не соломинка , а быть может , что-то понадежнее , но я сама до того опустилась , что не хочу протянуть руку , чтобы схватиться за опору . Кажется , это случилось в конце августа . Помню , тогда был такой славный осенний вечер . Я гуляла в Летнем саду и там познакомилась с этой « опорой » . Этот человек не представлял ничего особенного , кроме разве какой-то добродушной болтливости . Он рассказал мне чуть не о всех своих делах и знакомых . Ему было двадцать пять лет , звали его Иваном Ивановичем . Собою он был ни дурен , ни хорош . Он болтал со мною , как с каким-нибудь знакомым , рассказывал даже анекдоты о своем начальнике и объяснил мне , кто у них в департаменте на виду.Он ушел , и я забыла о нем . Через месяц он , однако , явился . И явился пасмурный , печальный , похудевший . Когда он вошел , я даже немного испугалась незнакомого , нахмуренного лица.— Вы меня помните ? В эту минуту я вспомнила его и сказала , что помню.Он покраснел.— Я потому думал , что вы не помните , что ведь много ... Разговор пресекся . Мы сидели на диване ; я в одном углу , он в другом , как будто в первый раз выехал с визитами , прямой , вытянутый , даже цилиндр в руках держал . Сидели мы довольно долго ; наконец он приподнялся и поклонился.— Так до свиданья-с , Надежда Николаевна , — произнес он со вздохом.— Как вы узнали мое имя ? — закричала я , вспыхнув . Мое ходячее имя было не Надежда Николаевна , а Евгения.Я крикнула на Ивана Ивановича так сердито , что он даже испугался.— Ведь я ничего дурного , Надежда Николаевна ... Я ни одному человеку ... А я знаком с Петром Васильевичем , участковым , так он мне рассказал о вас все , как было . Я хотел сказать вам : Евгения , да язык не послушался , и я ваше настоящее имя произнес.— Да вы скажите , зачем вы пришли ко мне ? Он молчал и печально смотрел мне в глаза.— Для чего ? — продолжала я , все разгорячаясь . — Какой интерес я представляю для вас ? Нет , вы лучше не ходите ко мне ; знакомства я с вами вести не буду , потому что у меня нет знакомых . Я знаю , зачем вы пришли ко мне ! Вас заинтересовал рассказ этого полицейского . Вы подумали : вот редкость — образованная девушка в какую жизнь попала ... Вы вздумали спасать меня ? Подите от меня , мне ничего не нужно ! Оставьте меня лучше издыхать одну , чем ... Тут я взглянула на его лицо и остановилась . Я видела ,
словом . Он не говорил ничего , но один вид его заставил меня замолчать.— До свиданья , Надежда Николаевна , — сказал он . — Очень жалею , что огорчил вас . И себя тоже . До свиданья.Он протянул мне руку ( я не могла не дать ему своей ) и вышел медленными шагами . Я слышала , как он спускался по лестнице , и видела в окно , как он , согнув шею , перешел через двор какою-то медленною и качающеюся походкою . У ворот он оглянулся , посмотрел на мои окна и исчез.И вот этот-то человек может быть моей « опорой » . Стоит мне только заикнуться , и я сделаюсь законной женой . Законною женою бедного , но благородного человека , и даже сделаюсь бедною , но благородною родительницею , если только господь во гневе своем еще пошлет мне ребенка.Калипсо не могла утешиться после отъезда Улисса ( франц. ) .Ужас ! ( Франц . ) Но теперь , моя милая , ты мне всех милых милей ( нем . ) .Сегодня Евсей Евсеич говорит мне : — Вы послушайте меня , Иван Иваныч , что вам я , старик , скажу . Вы , батюшка , не дельно вести себя стали : смотрите , как бы до начальства не дошло ! Он еще долго говорил ( стараясь говорить о самой сути дела обиняками ) о службе , чинопочитании , о нашем генерале , обо мне и , наконец , начал добираться и до моего несчастия . Мы сидели в трактире , куда Надежда Николаевна часто заходит со своими знакомыми.Евсей Евсеич все давно заметил и давно уже вытянул от меня многие подробности . Не мог я удержать глупого языка , разболтал все , да притом еще чуть не разревелся.Евсей Евсеич рассердился.— Ах , вы , бабень , бабень , вы чувствительный ! Молодой человек , хороший чиновник , из-за дряни какую историю развел ! Да плюньте вы на нее ! Да что вам до нее за дело ? Добро бы девица благопристойная , а то , с позволенья сказать ... Евсей Евсеич даже плюнул.После этого случая он часто возвращался к предмету своих огорчений ( Евсей Евсеич искренне огорчается за меня ) , но уже не ругался , потому что заметил , что это мне неприятно . Впрочем , он мог сдерживать себя недолго и , хотя сначала старался заговаривать издалека , но в конце концов всегда приходил к одному заключению , что надо бросить , « наплевать » — и тому подобное.Я и сам сочувствую , строго говоря , тому , что он твердит мне каждый день . Сколько раз и я думал тоже , что нужно бросить и наплевать ! Да , сколько раз ! И столько же раз после таких мыслей выходил из дому , и ноги несли меня в ту улицу ... И вот она идет , нарумяненная , с насурмленными бровями , в бархатной шубке и щегольской котиковой шапочке — прямо на меня ; и я сворачиваю на другую сторону , чтобы она не заметила моих преследований . Она доходит до угла и поворачивает назад , нагло и гордо смотря на прохожих и иногда заговаривая с ними ; я слежу за нею с другой стороны улицы , стараясь не терять ее из вида , и безнадежно смотрю на ее маленькую фигурку , пока какой-нибудь ... мерзавец не подойдет к ней , не заговорит . Она отвечает ему , она поворачивается и идет с ним ... И я за ними .
, мне не было бы больнее . Я иду , не слыша ничего и не видя ничего , кроме двух фигур ... Я не смотрю себе под ноги и около себя и иду , выпуча глаза , натыкаясь на прохожих , получая замечания , ругательства и толчки . Один раз я опрокинул ребенка ... Они поворачивают направо и налево , входят в калитку : сначала она , потом он : почти всегда из какой-то странной вежливости он дает ей дорогу . Потом и я вхожу . Против двух окон , хорошо мне знакомых , стоит сарай с сеновалом ; на сеновал ведет легкая железная лесенка , кончающаяся площадкою без перил . И сижу я на этой площадке и смотрю на спущенные белые занавески ... Сегодня я тоже стоял на своем странном посту , хотя на дворе порядочный мороз . Озяб я ужасно , ног не слышал под собою , а все-таки стоял . Пар шел от моего лица , усы и борода обмерзли , ноги начали цепенеть . По двору ходили люди , но не замечали меня и , громко разговаривая , проходили мимо . С улицы доносилась пьяная песня ( веселая эта улица ! ) , какая-то перебранка , стук скребков о панель , которую чистили дворники . Все эти звуки шумели в моих ушах , но я не обращал на них внимания , как и на мороз , щипавший лицо , и на озябшие ноги . Все это : и звуки , и ноги , и мороз — было как будто далеко-далеко от меня . Ноги ныли сильно , но внутри меня что-то ныло еще сильнее . У меня нет сил пойти к ней . Знает ли она , что есть человек , который счел бы за счастье сидеть с нею в одной комнате и , не касаясь даже руки ее , только смотреть ей в глаза ? Что есть человек , который кинется в огонь , если это поможет ей выйти из ада , если бы она захотела выйти ? Но она не хочет ... И я до сих пор не знаю , почему она не хочет . Ведь я не могу поверить , что она испорчена до мозга костей ; не могу я поверить этому , потому что знаю , что это не так , потому что знаю ее , потому что люблю , люблю ее ... Лакей подошел к Ивану Ивановичу , который положил локти на стол и на локти — лицо и изредка вздрагивал , и стал трогать его за плечо : — Господин Никитин ! Так нельзя-с ... При всех ... Хозяин забранит . Господин Никитин ! Здесь нельзя , чтоб этаким родом . Извольте вставать ! Иван Иваныч поднял голову и посмотрел на слугу . Он вовсе не был пьян , и слуга понял это , как только увидел его печальное лицо.— Это , Семен , ничего . Это так . Ты вот дай мне графинчик очищенной.— С чем прикажете ? — С чем ? С рюмкой . И побольше , чтобы не графинчик , а графин . Вот тебе , получи за все и еще возьми два двугривенных . Через час отправишь меня домой на извозчике . Ты ведь знаешь , где я живу ? — Знаю-с ... Только , сударь , как оно это ? .. Он , очевидно , недоумевал : подобный случай представился ему в первый раз за все время его долголетней практики.— Нет , постой , я лучше сам.Иван Иваныч вышел в переднюю , оделся и , выйдя на улицу , завернул в торговое заведение , на низком окне которого ярко блестели освещенные газом разноцветные ярлыки бутылок , аккуратно и со вкусом уложенных в подстилку из мха . Через минуту он вышел ,
две бутылки , дошел до своей квартиры , которую нанимал в меблированных комнатах Цукерберг , и запер за собой дверь на ключ.Я опять забылась и опять проснулась . Три недели ежедневного шатанья ! Как я только выношу это ! Сегодня у меня болит голова , кости , все тело . Тоска , скука , бесцельные и мучительные рассуждения . Хоть бы пришел кто-нибудь ! Как будто в ответ на ее мысль , в передней зазвенел звонок . « Дома Евгения ? » — « Дома , пожалуйте » , — ответил голос кухарки . Неровные , торопливые шаги простучали по коридору , дверь распахнулась , и в ней появился Иван Иваныч.Он вовсе не был похож на того робкого и застенчивого человека , который приходил сюда же два месяца назад . Шляпа набекрень , цветной галстук , уверенный , дерзкий взгляд . И при этом шатающаяся походка и сильный винный запах.Надежда Николаевна вскочила с места.— Здравствуй ! — начал он . — Я к тебе пришел.И он сел на стул у двери , не сняв шляпы и развалясь . Она молчала , молчал и он . Если бы он не был пьян , она бы нашла , что сказать , но теперь она потерялась . Пока она думала , что ей делать , он опять заговорил.— Ннда ! Вот я и пришел ... Имею прраво ! — вдруг бешено закричал он и вытянулся во весь рост.Шляпа упала с его головы , черные волосы в беспорядке падали на лицо , глаза сверкали . Вся его фигура выражала такое бешенство , что Надежда Николаевна испугалась на минуту.Она попробовала говорить с ним ласково : — Слушайте , Иван Иваныч , я очень буду рада вашему приходу , только идите теперь домой . Вы выпили лишнее . Будьте так добры , голубчик , идите домой . Приходите , когда будете здоровы.— Струсила ! — пробормотал будто про себя Иван Иваныч , опять усаживаясь на стул . — Укротилась ! Да за что ты меня гонишь ? — опять отчаянно завопил он . — За что ? Пить-то ведь я из-за тебя начал , ведь трезвый был ! Чем ты тянешь меня к себе , скажи ты мне ? Он плакал . Пьяные слезы душили его , текли по лицу и попадали в рот , искривленный рыданиями . Он едва мог говорить.— Ведь другая за счастье бы сочла избавиться от этого ада . Работал бы я как вол . Жила бы ты беззаботно , спокойная , честная . Говори , чем я заслужил от тебя ненависть ? Надежда Николаевна молчала.— Что ты молчишь ? — закричал он . — Говори ! Говори , что хочешь , только скажи что-нибудь . Пьян я — это верно ... Не пьяный не пришел бы сюда . Знаешь ты , как я боюсь тебя , когда я в здравом уме ? Ведь ты меня в узелок связать можешь . Скажешь : украдь — украду . Скажешь : убей — убью . Знаешь ли ты это ? Наверно , знаешь . Ты умная , ты все видишь . Если не знаешь ... Надя , родная моя , пожалей меня ! И он на коленях ползал перед нею по полу . А она неподвижно стояла у стены , облокотясь на нее закинутою головою и заложив руки за спину . Ее взор был устремлен на какую-то одну точку пространства . Видела ли она что-нибудь , слышала ли что ? Что она чувствовала при виде этого человека , валявшегося у нее в ногах и просившего у нее любви ? Жалость , презрение ? Ей хотелось жалеть его ,
, что не может жалеть . Он возбуждал в ней только отвращение . И мог ли возбуждать он иное чувство в этом жалком виде : пьяный , грязный , униженно молящий ? Он уже несколько дней как бросил ходить на службу . Пил каждый день . Найдя утешение в вине , он стал меньше следить за своею страстью и все сидел дома и пил , собираясь с силами , чтобы пойти к ней и сказать все . Что он должен был сказать ей , он и сам не знал . « Скажу все , открою душу » , — вот что мелькало в его пьяной голове . Наконец он решился , пришел , начал говорить . Даже сквозь туман похмелья он сознавал , что говорит и делает вещи , вовсе не возбуждающие к нему любви , и все-таки говорил , чувствуя , что с каждым словом все ниже и ниже куда-то падает , все туже и туже затягивая петлю на своей шее.Он говорил еще долго и бессвязно . Речь становилась все медленнее и медленнее , и наконец его опьяневшие , опухшие веки сомкнулись , и , откинув голову назад на спинку стула , он заснул.Надежда Николаевна стояла в прежней позе , бесцельно глядя куда-то в потолок и барабаня пальцами по обоям стены. « Жалко мне его ? Нет , не жалко . Что я могу сделать для него ? Выйти за него замуж ? Да разве я смею ? И разве же это не будет такою же продажею ? Господи , да нет , это еще хуже ! » Она не знала , почему хуже , но чувствовала это. « Теперь я по крайней мере откровенна . Меня всякий может ударить . Разве я мало терплю оскорблений ? А тогда ! Чем я буду лучше ? Разве не будет тот же разврат , только не откровенный ? Вот он сидит сонный , и голова отвалилась назад . Рот раскрыт , лицо бледное , как у мертвого . Платье на нем выпачканное : должно быть , валялся где-нибудь ... Как он тяжело дышит ... Иногда даже хрипит ... Да , но ведь это пройдет , и он опять будет приличным , скромным . Нет , тут не то ! А мне кажется , что этот человек , если я дам ему над собою верх , замучает меня одним воспоминанием ... И я не вынесу . Нет , пусть я останусь тем , что есть ... Да ведь и недолго уж оставаться » .Она набросила себе на плечи накидку и вышла из комнаты , хлопнув дверью . Иван Иваныч проснулся от стука , посмотрел вокруг себя бессмысленными глазами и , найдя , что на стуле спать неудобно , с трудом добрался до постели , повалился на нее и заснул мертвым сном . Он проснулся с головной болью , но трезвый , уже поздно вечером и , увидя , где он находится , тотчас же убежал . Я вышла из дому , сама не зная , куда пойду . Погода была скверная , день пасмурный , темный ; мокрый снег падал на лицо и руки . Гораздо лучше было бы сидеть дома ; но можно ли мне теперь сидеть там ? Он совсем погибает . Что мне делать , чтобы поддержать его ? Могу ли я изменить свои отношения к нему ? Ах , все в моей душе , вся моя внутренность горит . Я не знаю сама , почему я не хочу воспользоваться случаем бросить эту ужасную жизнь , освободиться от кошмара . Если бы я вышла за него ? Новая жизнь , новые надежды ... Разве то чувство жалости , которое я все-таки чувствую к нему , не может перейти в любовь ? Ах , нет !
он готов лизать мои руки , а тогда ... тогда он придавит меня ногою и скажет : « А ! ты еще сопротивлялась , презренная тварь ! Презирала меня ! » Скажет ли он это ? Я думаю , что скажет.Есть у меня одно средство спастись , избавиться — отличное , на которое я уже давно решилась и к которому , наверно , в конце концов прибегну , но мне кажется , что теперь еще рано . Слишком я молода , слишком много чувствую в себе жизни . Жить хочется . Хочется дышать , чувствовать , слышать , видеть ; хочется иметь возможность хоть изредка взглянуть на небо , на Неву.Вот и набережная . Громадные здания с одной стороны , а с другой — почерневшая Нева . Скоро тронется лед , река будет голубая . Парк на той стороне зазеленеет . Острова также покроются зеленью . Хоть и петербургская , а все-таки весна.И вдруг вспомнилась мне моя последняя счастливая весна . Была тогда я девочкой семи лет , жила у отца и матери в деревне , в степи . За мною присматривали мало , и я бегала , где хотела и сколько хотела . Помню , как в начале марта у нас по степным оврагам побежали , зашумели реки талой воды , как потемнела степь , какой удивительный стал воздух , такой сырой и отрадный . Обнажились сперва вершины бугров , зазеленела на них травка . Потом и вся степь зазеленела , хоть в оврагах еще лежал умиравший снег . Быстро , в несколько дней , точно из-под земли , совсем готовые , выскочили , выросли кустики пионов , и на них пышные ярко-пурпуровые цветы . Жаворонки начали петь ... Господи , что я сделала такого , что еще при жизни меня следовало бросить в ад ? Разве не хуже всякого ада то , что я переживаю ? Каменный спуск ведет прямо к проруби . Что-то потянуло меня спуститься и посмотреть на воду . Но ведь еще рано ? Конечно , рано . Я подожду еще.А все-таки хорошо было бы стать на этот скользкий , мокрый край проруби . Так сама бы скользнула . Только холодно ... Одна секунда — и поплывешь под льдом вниз по реке , будешь безумно биться об лед руками , ногами , головою , лицом . Интересно знать , просвечивает ли туда дневной свет ? Я стояла над прорубью неподвижно и долго и уже дошла до того состояния , когда человек ни о чем не думает . Я давно промочила себе ноги , а не двигалась с места . Ветер был не холодный , но пронизывал меня насквозь , так что я вся дрожала , а все-таки стояла . И не знаю , сколько бы времени продолжалось это оцепенение , если бы с набережной кто-то не закричал мне : — Эй , мадам ! Сударыня ! Я не обертывалась.— Сударыня , пожалуйте на панель ! Кто-то сзади меня начал спускаться по лестнице . Кроме шарканья ног по посыпанным песком ступеням , я слышала еще какой-то тупой стук . Я обернулась : спускался городовой , стучала его шашка . Увидев мое лицо , он вдруг изменил чинное выражение своей физиономии на грубое и дерзкое , подошел ко мне и дернул за плечо : — Убирайся вон отсюда , дрянь ты этакая . Шляетесь везде ! Сунешься сдуру в прорубь , потом отвечай за вас , за шельмов ! Он узнал по моему лицу , кто я.Все то же и то же ...
остаться одной , чтобы не схватила за душу тоска . Что сделать с собою , чтобы забыть ? Аннушка принесла мне письмо . Откуда оно ? Я так давно не получала ни от кого писем. « Милостивая государыня , Надежда Николаевна ! Хотя я очень хорошо понял , что для вас не составляю ничего , но все-таки полагаю , что вы добрая девушка и не захотите обидеть меня . В первый и последний в жизни раз я прошу вас быть у меня , так как сегодня мои именины . Родных и знакомых у меня нет . Умоляю вас , приходите . Даю вам слово , что я ничего не скажу вам обидного или неприятного . Пожалейте преданного вамP . S. О своем недавнем поведении в квартире вашей не могу вспомнить без стыда . Будьте же у меня сегодня в 6 часов . Прилагаю адрес . И. Н. » Что это значит ? Он решился написать ко мне . Тут что-нибудь не совсем просто . Что он хочет сделать со мною ? Идти или нет ? Странно рассуждать — идти или не идти ? Если он хочет заманить меня в западню , то или для того , чтобы убить , или ... но если и убьет , все же развязка.Пойду.Я оденусь попроще и поскромнее , смою с лица румяна и белила . Ему все-таки будет приятнее . Причешу попроще голову . Как мало у меня осталось волос ! Я причесалась , надела черное шерстяное платье , черный шарфик , белый воротничок и рукавчики и подошла к зеркалу взглянуть на себя.Я чуть не заплакала , увидя в нем женщину , совсем не похожую на ту Евгению , которая так « хорошо » пляшет скверные танцы в разных притонах . Я увидела вовсе не нахальную , нарумяненную кокотку , с улыбающимся лицом , с ухарски взбитым шиньоном , с наведенными ресницами . Эта забитая и страдающая женщина , бледная , тоскливо смотрящая большими черными глазами с темными кругами вокруг , — что-то совсем новое , вовсе не я. А может быть , это-то и есть я ? А вот та Евгения , которую все видят и знают , та — что-то чужое , насевшее на меня , давящее меня , убивающее.И я действительно заплакала и плакала долго и сильно . От слез легче становится , как твердили мне с самого детства ; только , должно быть , это справедливо не для всех . Не легче мне стало , а еще хуже . Каждое рыданье болью отзывалось , каждая слеза горька . Тех , кому есть еще какая-нибудь надежда на исцеление и мир , тех слезы , быть может , и облегчают . А где она у меня ? Я вытерла слезы и отправилась . Я без труда нашла номера мадам Цукерберг , и чухонка-горничная показала мне дверь к Ивану Иванычу.— Можно войти ? В комнате раздался стук быстро задвигаемого ящика , — Войдите ! — быстро закричал Иван Иваныч.Я вошла . Он сидел у письменного стола и заклеивал какой-то конверт . Мне он даже как будто и не обрадовался.— Здравствуйте , Иван Иваныч , — сказала я.— Здравствуйте , Надежда Николаевна , — ответил он , вставая и протягивая мне руку.Что-то нежное мелькнуло у него на лице , когда я протянула ему свою , но тотчас же и исчезло . Он был серьезен и даже суров.— Благодарю вас , что пришли.— Зачем вы звали меня ? — спросила я.— Боже мой , неужели вы не знаете , что значит для меня видеть вас ! Впрочем ,
этот разговор для вас неприятен ... Мы сидели и молчали . Чухонка принесла самовар . Иван Иваныч подал мне чай и сахар . Потом поставил на стол варенье , печенье , конфеты , полбутылки сладкого вина.— Вы извините меня за угощение , Надежда Николаевна . Вам , быть может , неприятно , но не сердитесь . Будьте добры , заварите чай , налейте . Кушайте : вот конфеты , вино.Я стала хозяйничать , а он сел против меня так , что его лицо оставалось в тени , и принялся рассматривать меня . Я чувствовала на себе его постоянный и пристальный взгляд и чувствовала , что краснею.Я на минуту подняла глаза , но сейчас же опять опустила , потому что он продолжал серьезно смотреть мне прямо в лицо . Что это значит ? Неужели эта обстановка , скромное , черное платье , отсутствие нахальных лиц , пошлых речей подействовали на меня так сильно , что я опять превратилась в скромную и конфузливую девочку , какой была два года тому назад ? Мне стало досадно.— Скажите , пожалуйста , что вы выпучили на меня глаза ? .. — выговорила я с усилием , но бойко.Иван Иваныч вскочил и заходил по комнате.— Надежда Николаевна ! Не говорите так грубо . Побудьте хоть час такою , как вы сюда пришли.— Но я не понимаю , зачем вы меня позвали . Неужели только за тем , чтобы молчать и смотреть на меня ? — Да , Надежда Николаевна , только за этим . Вам ведь это особого огорчения не сделает , а мне утешение — в последний раз на вас посмотреть . Вы были так добры , что пришли , и в этом платье , такою , как теперь . Я этого не ждал и за это вам еще больше благодарен.— Но отчего же в последний раз , Иван Иваныч ? — Я ведь уезжаю.— Куда ? — Далеко , Надежда Николаевна . Я вовсе сегодня не именинник . Я так это , не знаю сам почему , написал . А мне просто хотелось еще раз на вас посмотреть . Хотел я сначала пойти и ждать , когда вы выйдете , да уж как-то решился просить вас к себе . И вы были так добры , что пришли . Дай вам бог за это всего хорошего.— Мало хорошего впереди , Иван Иваныч.— Да , для вас мало хорошего . Впрочем , ведь вы сами знаете лучше меня , что для вас впереди ... — Голос Ивана Иваныча задрожал . — Мне лучше , — прибавил он , — потому что я уеду.И его голос задрожал еще более.Мне стало невыразимо жалко его . Справедливо ли все то дурное , что я чувствовала против него ? За что я так грубо и резко оттолкнула его ? Но теперь уже поздно сожалеть.Я встала и начала одеваться . Иван Иваныч вскочил как ужаленный.— Вы уже уходите ? — взволнованным голосом спросил он.— Да , надо идти ... — Вам надо ... Опять туда ! Надежда Николаевна ! Да давайте я лучше убью вас сейчас ! Он говорил это шепотом , схватив меня за руку и смотря на меня большими , растерянными глазами.— Ведь лучше ? Скажите ! — Да ведь вам , Иван Иваныч , за это в Сибирь идти . Я вовсе не хочу этого.— В Сибирь ! .. Разве я оттого не могу убить вас , что Сибири боюсь ? Я не оттого ... Я не могу вас убить потому , что ... да как же я убью вас ? Да как же я убью тебя ? — задыхаясь , выговорил он . — Ведь я ...
, поднял , как ребенка , на воздух , душа в объятиях и осыпая поцелуями мое лицо , губы , глаза , волосы . И так же внезапно , как внезапно это случилось , поставил меня на ноги и быстро заговорил : — Ну , идите , идите ... Простите меня , но ведь это в первый и последний раз . Не сердитесь на меня . Идите , Надежда Николаевна.— Я не сержусь , Иван Иваныч ... — Идите , идите ! Благодарю , что пришли.Он выпроводил меня и тотчас же заперся на ключ . Я стала спускаться с лестницы . Сердце ныло еще больше прежнего.Пусть он едет и забудет меня . Останусь доживать свой век . Довольно сентиментальничать . Пойду домой.Я прибавила шага и думала уже о том , какое платье надену и куда отправлюсь на сегодняшний вечер . Вот и кончен мой роман , маленькая задержка на скользком пути ! Теперь покачусь свободно , без задержек , все ниже и ниже. « Да ведь он теперь стреляется ! » — вдруг закричало что-то у меня внутри . Я остановилась как вкопанная ; в глазах у меня потемнело ; по спине побежали мурашки , дыхание захватило ... Да , он теперь убивает себя ! Он захлопнул ящик — это он револьвер рассматривал . Письмо писал ... В последний раз ... Бежать ! Быть может , еще успею . Господи , удержи его ! Господи , оставь его мне ! Смертельный , неиспытанный ужас охватил меня . Я бежала назад как безумная , налетая на прохожих . Не помню , как я взбежала по лестнице . Помню только глупое лицо чухонки , впустившей меня , помню длинный темный коридор со множеством дверей , помню , как я кинулась к его двери . И когда я схватилась за ее ручку , за дверью раздался выстрел . Отовсюду выскочили люди , бешено завертелись вокруг меня , вместе с коридором , дверьми , стенами ... И я упала ... и в моей голове тоже все завертелось и исчезло .
Семен Иванов служил сторожем на железной дороге . От его будки до одной станции было двенадцать , до другой — десять верст . Верстах в четырех в прошлом году открыли большую прядильню ; из-за лесу ее высокая труба чернела , а ближе , кроме соседних будок , и жилья не было.Семен Иванов был человек больной и разбитый . Девять лет тому назад он побывал на войне : служил в денщиках у офицера и целый поход с ним сделал . Голодал он , и мерз , и на солнце жарился , и переходы делал по сорока и по пятидесяти верст в жару и в мороз ; случалось и под пулями бывать , да , слава богу , ни одна не задела . Стоял раз полк в первой линии ; целую неделю с турками перестрелка была : лежит наша цепь , а через лощинку — турецкая , и с утра до вечера постреливают . Семенов офицер тоже в цепи был ; каждый день три раза носил ему Семен из полковых кухонь , из оврага , самовар горячий и обед . Идет с самоваром по открытому месту , пули свистят , в камни щелкают ; страшно Семену , плачет , а сам идет . Господа офицеры очень довольны им были : всегда у них горячий чай был . Вернулся он из похода целый , только руки и ноги ломить стало . Немало горя пришлось ему с тех пор отведать . Пришел он домой — отец-старик помер ; сынишка был по четвертому году — тоже помер , горлом болел ; остался Семен с женой сам-друг . Не задалось им и хозяйство , да и трудно с пухлыми руками и ногами землю пахать . Пришлось им в своей деревне невтерпеж ; пошли на новые места счастья искать . Побывал Семен с женой и на Линии , и в Херсоне , и в Донщине ; нигде счастья не достали . Пошла жена в прислуги , а Семен по-прежнему все бродит . Пришлось ему раз по машине ехать ; на одной станции видит — начальник будто знакомый . Глядит на него Семен , и начальник тоже в Семеново лицо всматривается . Узнали друг друга : офицер своего полка оказался.— Ты Иванов ? — говорит.— Так точно , ваше благородие , я самый и есть.— Ты как сюда попал ? Рассказал ему Семен : так , мол , и так.— Куда ж теперь идешь ? — Не могу знать , ваше благородие.— Как так , дурак , не можешь знать ? — Так точно , ваше благородие , потому податься некуда . Работы какой , ваше благородие , искать надобно.Посмотрел на него начальник станции , подумал и говорит : — Вот что , брат , оставайся-ка ты покудова на станции . Ты , кажется , женат ? Где у тебя жена ? — Так точно , ваше благородие , женат ; жена в городе Курске , у купца в услужении находится.— Ну , так пиши жене , чтобы ехала . Билет даровой выхлопочу . Тут у нас дорожная будка очистится ; уж попрошу за тебя начальника дистанции.— Много благодарен , ваше благородие , — ответил Семен.Остался он на станции . Помогал у начальника на кухне , дрова рубил , двор , платформу мел . Через две недели приехала жена , и поехал Семен на ручной тележке в свою будку . Будка новая , теплая , дров сколько хочешь ; огород маленький от прежних сторожей остался , и земли с полдесятины пахотной по бокам полотна было . Обрадовался Семен ; стал думать , как свое хозяйство заведет , корову ,
купит.Дали ему весь нужный припас : флаг зеленый , флаг красный , фонари , рожок , молот , ключ — гайки подвинчивать , лом , лопату , метел , болтов , костылей ; дали две книжечки с правилами и расписание поездов . Первое время Семен ночи не спал , все расписание твердил ; поезд еще через два часа пойдет , а он обойдет свой участок , сядет на лавочку у будки и все смотрит и слушает , не дрожат ли рельсы , не шумит ли поезд . Вытвердил он наизусть и правила ; хоть и плохо читал , по складам , а все-таки вытвердил.Дело было летом ; работа нетяжелая , снегу отгребать не надо , да и поезды на той дороге редко . Обойдет Семен свою версту два раза в сутки , кое-где гайки попробует подвинтить , щебенку подровняет , водяные трубы посмотрит и идет домой хозяйство свое устраивать . В хозяйстве только у него помеха была : что ни задумает сделать , обо всем дорожного мастера проси , а тот начальнику станции доложит ; пока просьба вернется , время и ушло . Стали Семен с женою даже скучать.Прошло времени месяца два ; стал Семен с соседями-сторожами знакомиться . Один был старик древний ; все сменить его собирались : едва из будки выбирался . Жена за него и обход делала . Другой будочник , что поближе к станции , был человек молодой , из себя худой и жилистый . Встретились они с Семеном в первый раз на полотне , посередине между будками , на обходе ; Семен шапку снял , поклонился.— Доброго , — говорит , — здоровья , сосед.Сосед поглядел на него сбоку.— Здравствуй , — говорит.Повернулся и пошел прочь . Бабы после между собою встретились . Поздоровалась Семенова Арина с соседкой ; та тоже разговаривать много не стала , ушла . Увидел раз ее Семен.— Что это , — говорит , — у тебя , молодица , муж неразговорчивый ? Помолчала баба , потом говорит : — Да о чем ему с тобой разговаривать ? У всякого свое ... Иди себе с богом.Однако прошло еще времени с месяц , познакомились . Сойдутся Семен с Василием ла полотне , сядут на край , трубочки покуривают и рассказывают про свое житье-бытье . Василий все больше помалчивал , а Семен и про деревню свою и про поход рассказывал.— Немало , — говорит , — я горя на своем веку принял , а веку моего не бог весть сколько . Не дал бог счастья . Уж кому какую талан-судьбу господь даст , так уж и есть . Так-то , братец , Василий Степаныч.А Василий Степаныч трубку об рельс выколотил , встал и говорит : — Не талан-судьба нам с тобою век заедает , а люди . Нету на свете зверя хищнее и злее человека . Волк волка не ест , а человек человека живьем съедает.— Ну , брат , волк волка ест , это ты не говори.— К слову пришлось , и сказал . Все-таки нету твари жесточе . Не людская бы злость да жадность — жить бы можно было . Всякий тебя за живое ухватить норовит , да кус откусить , да слопать.Задумался Семен.— Не знаю , — говорит , — брат . Может , оно так , а коли и так , так уж есть на то от бога положение.— А коли так , — говорит Василий , — так нечего нам с тобой и разговаривать . Коли всякую скверность на бога взваливать ,
, так это , брат , не человеком быть , а скотом . Вот тебе мой сказ.Повернулся и пошел , не простившись . Встал и Семен.— Сосед , — кричит , — за что же ругаешься ? Не обернулся сосед , пошел . Долго смотрел на него Семен , пока на выемке на повороте стало Василия не видно . Вернулся домой и говорит жене : — Ну , Арина , и сосед же у нас : зелье , не человек.Однако не поссорились они ; встретились опять и по-прежнему разговаривать стали , и все о том же.— Э , брат , кабы не люди ... не сидели бы мы с тобою в будках этих , — говорит Василий.— Что ж в будке ... ничего , жить можно.— Жить можно , жить можно ... Эх , ты ! Много жил , мало нажил , много смотрел , мало увидел . Бедному человеку , в будке там или где , какое уж житье ! Едят тебя живодеры эти . Весь сок выжимают , а стар станешь — выбросят , как жмыху какую , свиньям на корм . Ты сколько жалованья получаешь ? — Да маловато , Василий Степанович . Двенадцать рублей.— А я тринадцать с полтиной . Позволь тебя спросить , почему ? По правилу от правления всем одно полагается : пятнадцать целковых в месяц , отопление , освещение . Кто же это нам с тобой двенадцать или там тринадцать с полтиной определил ? Чьему брюху на сало , в чей карман остальные три рубля или же полтора полагаются ? Позволь тебя спросить ? .. А ты говоришь , жить можно ! Ты пойми , не об полуторах там или трех рублях разговор идет . Хоть бы и все пятнадцать платили . Был я на станции в прошлом месяце ; директор проезжал , так я его видел . Имел такую честь . Едет себе в отдельном вагоне ; вышел на платформу , стоит , цепь золотую распустил по животу , щеки красные , будто налитые ... Напился нашей крови . Эх , кабы сила да власть ! .. Да не останусь я здесь долго ; уйду куда глаза глядят.— Куда же ты уйдешь , Степаныч ? От добра добра не ищут . Тут тебе и дом , тепло , и землицы маленько . Жена у тебя работница ... — Землицы ! Посмотрел бы ты на землицу мою . Ни прута на ней нету . Посадил было весной капустки , так и то дорожный мастер приехал . « Это , говорит , что такое ? Почему без доношения ? Почему без разрешения ? Выкопать , чтоб и духу ее не было » . Пьяный был . В другой раз ничего бы не сказал , а тут втемяшилось ... « Три рубля штрафу ! .. » Помолчал Василий , потянул из трубочки и говорит тихо : — Немного еще , зашиб бы я его до смерти.— Ну , сосед , и горяч ты , я тебе скажу.— Не горяч я , а по правде говорю и размышляю . Да еще дождется он у меня , красная рожа ! Самому начальнику дистанции жаловаться буду . Посмотрим ! И точно , пожаловался.Проезжал раз начальник дистанции путь осматривать . Через три дня после того господа важные из Петербурга должны были по дороге проехать : ревизию делали , так перед их проездом все надо было в порядок привести . Балласту подсыпали , подровняли , шпалы пересмотрели , костыли подколотили , гайки подвинтили , столбы подкрасили , на переездах приказали желтого песочку подсыпать . Соседка-сторожиха и старика своего выгнала траву подщипать .