Daria/rus_authors huggingface dataset:
. Аленка , в своем голубом платье , прямо и ровно положив ноги в полусапожках , сидела в распускающихся возле караулки дубках и вышивала что-то . Староста пролетел мимо нее , погрозив ей кнутом , и сразу осадил у порога . Митю поразил горький и свежий аромат леса , молодой дубовой листвы , оглушил звонкий лай собачонок , окруживших дрожки и наполнивших весь лес откликами . Они стояли и яростно заливались на все лады , а мохнатые морды их были добры и хвосты виляли.Слезли , привязали жеребчика к сухому , опаленному грозой деревцу под окнами и вошли через темные сени.В караулке было очень чисто , очень уютно и очень тесно , жарко и от солнца , светившего из-за леса в оба ее окошечка , и оттого , что была натоплена печь , — утром пекли ситники . Федосья , свекровь Аленки , чистенькая и благообразная на вид старушка , сидела за столом , спиной к солнечному , усыпанному мелкими мушками окошечку . Увидав барчука , она встала и низко поклонилась . Поздоровавшись , сели и стали закуривать.— А где ж Трифон ? — спросил староста.— Отдыхает в клети , — сказала Федосья , — я сейчас пойду его покличу.— Идет дело ! — шепнул староста , моргнув обоими глазами , как только она вышла.Но никакого дела Митя покуда не видел . Покуда было только нестерпимо неловко , — казалось , что Федосья уже отлично понимает , зачем они приехали . Опять мелькала ужасавшая уже третий день мысль : « Что я делаю ? Я с ума схожу ! » Он чувствовал себя лунатиком , покоренным чьей-то посторонней волей , все быстрее и быстрее идущим к какой-то роковой , но неотразимо влекущей пропасти . Но , стараясь иметь простой и спокойный вид , он сидел , курил , осматривал караулку . Особенно стыдно было при мысли , что сейчас войдет Трифон , мужик , как говорят , злой , умный , который сразу все поймет еще лучше Федосьи . Но вместе с тем была и другая мысль : « А где же она спит ? Вот на этих нарах или в клети ? » Конечно , в клети , подумал он . Летняя ночь в лесу , окошечки в клети без рамы , без стекол , и всю ночь слышен дремотный лесной шепот , а она спит ... Трифон , войдя , тоже низко поклонился Мите , но молча , не взглянув ему в глаза . Потом сел на скамейку перед столом и сухо и неприязненно заговорил со старостой : в чем дело , зачем пожаловал ? Староста поспешил сказать , что его прислала барыня , что она просит Трифона прийти посмотреть пасеку , что ихний пасечник старый , глухой дурак , а что он , Трифон , может , первый пчеловод во всей губернии по своему уму и понятию , — и немедля вытащил из одного кармана штанов бутылку водки , а из другого сало в шершавой серой бумаге , уже насквозь промаслившейся . Трифон холодно и насмешливо покосился , однако поднялся с места и достал с полки чайную чашку . Староста поднес сперва Мите , потом Трифону , потом Федосье , — она с удовольствием вытянула чашку до донышка , — и , наконец , налил себе . Выпив , он тотчас же стал обносить по второй , жуя ситник и раздувая ноздри.Трифон довольно быстро захмелел ,
насмешливости . Староста тяжко отупел после второй же чашки . Разговор принял по внешности характер дружеский , но глаза у обоих были недоверчивые , злобные . Федосья сидела молча , смотрела вежливо , но недовольно . Аленка не показывалась . Потеряв всякую надежду , что она придет , ясно видя , что это совершенно дурацкая мечта — рассчитывать теперь на то , что старосте удастся шепнуть ей « словечко » , если бы она даже и пришла , — Митя поднялся и строго сказал , что пора ехать.— Сейчас , сейчас , успеется ! — хмуро и нагло отозвался староста . — Мне еще надо вам словечко по секрету сказать.— Ну вот дорогой и скажешь , — сказал сдержанно , но еще строже Митя . — Едем.Но староста хлопнул ладонью по столу и с пьяной загадочностью повторил : — А я вам говорю , что дорогой этого нельзя говорить ! Выйдьте ко мне на минутку ... И , тяжко поднявшись с места , распахнул дверь в сенцы.Митя вышел за ним.— Ну , в чем дело ? — Молчите ! — таинственно прошептал староста , притворяя за Митей дверь и шатаясь.— Об чем молчать ? — Молчите ! — Я тебя не понимаю.— Молчите ! Наша будет ! Верное слово ! Митя оттолкнул его , вышел из сенец и остановился на пороге , не зная , что делать : подождать еще немного или уехать одному , а не то просто уйти пешком ? В десяти шагах от него стоял густой зеленый лес , уже в вечерней тени и оттого еще более свежий , чистый и прекрасный . Чистое , погожее солнце заходило за его вершины , сквозь них лучисто сыпалось его червонное золото . И вдруг гулко раздался и прокатился в глубине леса , где-то , как показалось , далеко на той стороне , за оврагами , женский певучий голос , и так призывно , так очаровательно , как звучит он только в лесу , по летней вечерней заре.— Ау ! — протяжно крикнул этот голос , видимо , забавляясь лесными откликами . — Ау ! Митя соскочил с порога и побежал по цветам и травам в лес . Лес опускался в каменистый овраг . В овраге стояла и ела баранчики Аленка . Митя надбежал над обрыв и остановился . Она снизу глядела на него удивленными глазами.— Что ты тут делаешь ? — спросил Митя негромко.— Маруську нашу с коровой ищу . А что ? — ответила она тоже негромко.— Что ж , придешь , что ли ? — Что ж мне даром ходить ? — сказала она.— Кто ж тебе сказал , что даром ? — спросил Митя уже почти шепотом . — Об этом не беспокойся.— А когда ? — спросила Аленка.— Да завтра ... Ты когда можешь ? Аленка подумала.— Я завтра пойду к матери овцу стричь , — сказала она , помолчав , осторожно оглядывая лес на бугре за Митей . — Вечером , как стемнеет , и приду . А куда ? На гумно нельзя , зайдет кто-нибудь ... Хочете , в салаш в лощине у вас в саду ? Только вы смотрите , не обманите , — даром я не согласна ... Это вам не Москва , — сказала она , засмеявшимися глазами глядя на него снизу , — там , говорят , бабы сами плотят ... Возвращались безобразно.Трифон не остался в долгу , поставил и с своей стороны бутылку , и староста так напился , что не сразу сел на дрожки , сперва упал на них ,
ускакал один . Но Митя молчал , смотрел на старосту бесчувственно , ждал , пока он усядется , терпеливо . Староста опять гнал с нелепой яростью . Митя молчал , крепко держался , смотрел на вечернее небо , на поля , быстро дрожавшие и прыгавшие перед ним . Над полями к закату допевали свои кроткие песни жаворонки , на востоке , уже посиневшем к ночи , вспыхивали те дальние , мирные зарницы , которые ничего не обещают , кроме хорошей погоды . Митя понимал всю эту вечернюю прелесть , но теперь она была совсем чужой ему . В мыслях , в душе стояло одно : завтра вечером ! Дома его ожидало известие , что получено письмо , подтверждающее , что Аня и Костя будут завтра , с вечерним поездом . Он ужаснулся , — приедут , побегут вечером в сад , могут побежать к шалашу , в лощину ... Но тотчас же вспомнил , что со станции их привезут не раньше десятого часа , потом будут кормить , поить чаем ... — Ты поедешь встречать ? — спросила Ольга Петровна.Он почувствовал , что бледнеет.— Нет , не думаю ... Мне что-то не хочется ... Да и сесть негде ... — Ну , положим , ты бы мог верхом поехать ... — Да нет , не знаю ... Собственно , зачем ? Сейчас , по крайней мере , не хочется ... Ольга Петровна пристально посмотрела на него.— Ты здоров ? — Совершенно , — сказал Митя почти грубо . — Я только спать очень хочу ... И тотчас же ушел к себе , лег в темноте на диван и заснул , не раздеваясь.Ночью он услыхал отдаленную , медлительную музыку и увидал себя висящим над огромной , слабо освещенной пропастью . Она все светлела и светлела , становилась все бездоннее , все золотистей , все ярче , все многолюднее , и уже совсем отчетливо , с несказанной грустью и нежностью , зазвучало и запело в ней : « Жил , был в Фуле добрый король ... » Он затрепетал от умиления , повернулся на другой бок и опять заснул.День казался бесконечным.Митя как деревянный выходил к чаю , к обеду , потом опять шел к себе и опять ложился , брал с письменного стола уже давно валявшийся на нем том Писемского , читал , не понимая ни слова , подолгу смотрел в потолок , слушал ровный , летний , атласный шум солнечного сада за окном ... Раз он встал и пошел в библиотеку , чтобы переменить книгу . Но эта прелестная своей стариной , своим спокойствием , видом из одного окна на заветный клен , а из других на светлое западное небо комната так остро напомнила ему те весенние ( теперь уж бесконечно далекие ) дни , когда он сидел в ней , читая стихи в старых журналах , и показалась такой Катиной , что он повернулся и быстро пошел назад . « К черту ! — подумал он с раздражением . — К черту весь этот поэтический трагизм любви ! » Он с возмущением вспомнил свое намерение застрелиться , если не будет письма от Кати , и опять лег и опять взялся за Писемского . Но по-прежнему он ничего не понимал , читая , а порою , глядя в книгу и думая об Аленке , весь начинал дрожать от все растущей дрожи в животе . И чем ближе подходил вечер , тем все чаще охватывала , била дрожь . Голоса и шаги по дому , голоса на дворе ,
тарантас на станцию , — все раздавалось так , как во время болезни , когда лежишь один , а вокруг течет обычная , будничная жизнь , равнодушная к тебе и потому чуждая , даже враждебная . Наконец где-то крикнула Параша : « Барыня , лошади готовы ! » — послышалось сухое бормотание бубенчиков , потом топот копыт , шорох подкатывающего к крыльцу тарантаса ... « Ах , да когда же все это кончится ! » — пробормотал Митя вне себя от нетерпения , не двигаясь , но жадно слушая голос Ольги Петровны , отдававшей в лакейской последние приказания . Вдруг бубенчики забормотали и , бормоча все слитнее под звуки покатившегося под гору экипажа , стали глохнуть ... Быстро встав с места , Митя вышел в зал . В зале было пусто и светло от ясного желтоватого заката . Во всем доме было пусто и как-то странно , страшно пусто ! Со странным , как бы прощальным чувством Митя взглянул в пролет растворенных молчаливых комнат — в гостиную , в диванную , в библиотеку , в окно которой по-вечернему синел южный небосклон , зеленела живописная вершина клена и розовой точкой стоял над ней Антарес ... Потом заглянул в лакейскую , нет ли там Параши . Убедившись , что и там пусто , он схватил с вешалки картуз , пробежал назад , в свою комнату , и выскочил в окно , далеко выкинув на цветник свои длинные ноги . На цветнике он на мгновение замер , потом , согнувшись , перебежал в сад и тотчас же вильнул в глухую боковую аллею , густо заросшую кустами акации и сирени.Росы не было , не могли быть поэтому особенно слышны запахи вечернего сада . Но Мите , при всей бессознательности всех его действий в этот вечер , все же показалось , что он еще никогда в жизни , — за исключением , может быть , раннего детства , — не встречал такой силы и такого разнообразия запахов , как теперь . Все пахло — кусты акации , листья сирени , листья смородины , лопухи , чернобыльник , цветы , трава , земля ... Быстро сделав несколько шагов с жуткой мыслью : « А вдруг она обманет , не придет ? » — теперь казалось , что вся жизнь зависит от того , придет или не придет Аленка , — уловив среди запахов растительности еще и запах вечернего дыма откуда-то с деревни , Митя еще раз остановился , обернулся на мгновение : вечерний жук медленно плыл и гудел где-то возле него , точно сея тишину , успокоение и сумерки , но еще светло было от зари , охватившей полнеба своим ровным , долго не гаснущим светом первых летних зорь , а над крышей дома , кое-где видной из-за деревьев , высоко блестел в прозрачной небесной пустоте крутой и острый серпок только что народившегося месяца . Митя глянул на него , быстро и мелко перекрестился под ложечкой и шагнул в кусты акации . Аллея вела в лощину , но не к шалашу , — к нему надо было идти наискось , взять левее . И Митя , шагнув через кусты , побежал целиком , среди широко и низко распростертых ветвей , то нагибаясь , то отстраняя их от себя . Через минуту он уже был на условленном месте.Он со страхом сунулся в шалаш , в его темноту , пахнущую сухой прелой соломой ,
с радостью убедился , что там еще никого нет . Но роковой миг близился , и он стал возле шалаша , весь превратясь в чуткость , в напряженнейшее внимание . Весь день почти ни на минуту не оставляло его необыкновенное телесное возбуждение . Теперь оно достигло высшей силы . Но странно — как днем , так и теперь , оно было какое-то самостоятельное , не проникало его всего , владело только телом , не захватывая души . Сердце , однако , билось страшно . А кругом было так поразительно тихо , что он слышал только одно — это биение . Беззвучно , неустанно вились , крутились мягкие бесцветные мотыльки в ветвях , в серой листве яблонь , разнообразно и узорно рисовавшихся на вечернем небе , и от этих мотыльков тишина казалась еще тише , точно мотыльки ворожили и завораживали ее . Вдруг где-то сзади него что-то хрустнуло — и звук этот как гром поразил его . Он порывисто обернулся , глянул меж деревьев по направлению к валу — и увидал , что под сучьями яблонь катится на него что-то черное . Но еще не успел он сообразить , что это такое , как это темное , набежав на него , сделало какое-то широкое движение — и оказалось Аленкой.Она откинула , сбросила с головы подол короткой юбки из черной самотканой шерсти , и он увидал ее испуганное и сияющее улыбкой лицо . Она была боса , в одной юбке и в простой суровой рубахе , заправленной в юбку . Под рубахой стояли ее девичьи груди . Широко вырезанный ворот открывал ее шею и часть плечей , а засученные выше локтя рукава — округлые руки . И все в ней , от небольшой головки , покрытой желтым платочком , и до маленьких босых ног , женских и вместе с тем детских , было так хорошо , так ловко , так пленительно , что Митя , видевший ее до сих пор только наряженной , впервые увидавший ее во всей прелести этой простоты , внутренне ахнул.— Ну , скорее , что ли , — весело и воровски прошептала она и , оглянувшись , нырнула в шалаш , в его пахучий сумрак.Там она приостановилась , а Митя , стиснув зубы , чтобы удержать их стук , поспешил запустить руку в карман — ноги его были напряжены , тверды , как железо , — и сунул ей в ладонь смятую пятирублевку . Она быстро спрятала ее за пазуху и села на землю . Митя сел возле нее и обнял ее за шею , не зная , что делать , — надо ли целовать или нет . Запах ее платка , волос , луковый запах всего ее тела , смешанный с запахом избы , дыма , — все было до головокружения хорошо , и Митя понимал , чувствовал это . И все-таки было все то же , что и раньше : страшная сила телесного желания , не переходящая в желание душевное , в блаженство , в восторг , в истому всего существа . Она откинулась и легла навзничь . Он лег рядом , привалился к ней , протянул руку . Тихо и нервно смеясь , она поймала ее и потянула вниз.— Никак нельзя , — сказала она не то в шутку , не то серьезно.Она отвела его руку и цепко держала ее своей маленькой рукой , глаза ее смотрели в треугольную раму шалаша на ветви яблонь , на уже потемневшее синее небо за этими ветвями и неподвижную красную точку Антареса ,
в нем . Что выражали эти глаза ? Что надо было делать ? Поцеловать в шею , в губы ? Вдруг она поспешно сказала , берясь за свою короткую черную юбку : — Ну , скорей , что ли ... Когда они поднялись , — Митя поднялся , совершенно пораженный разочарованием , — она , перекрывая платок , поправляя волосы , спросила оживленным шепотом , — уже как близкий человек , как любовница : — Вы , говорят , в Субботино ездили . Там поп дешево поросят продает . Правда ай нет ? Вы не слыхали ? На этой же неделе , в субботу , дождь , начавшийся еще в среду , ливший с утра и до вечера , лил как из ведра.Он то и дело припускал в этот день особенно бурно и мрачно.И весь день Митя без устали ходил по саду и весь день так страшно плакал , что порой даже сам дивился силе и обилию своих слез.Параша искала его , кричала на дворе , в липовой аллее , звала обедать , потом чай пить — он не откликался.Было холодно , пронзительно сыро , темно от туч ; на их черноте густая зелень мокрого сада выделялась особенно густо , свежо и ярко . Налетавший от времени до времени ветер свергал с деревьев еще и другой ливень — целый поток брызг . Но Митя ничего не видел , ни на что не обращал внимания . Его белый картуз обвис , стал темно-серый , студенческая куртка почернела , голенища были до колен в грязи . Весь облитый , весь насквозь промокший , без единой кровинки в лице , с заплаканными , безумными глазами , он был страшен.Он курил папиросу за папиросой , широко шагал по грязи аллей , а порой просто куда попало , целиком , по высокой мокрой траве среди яблонь и груш , натыкаясь на их кривые корявые сучья , пестревшие серо-зеленым размокшим лишайником . Он сидел на разбухших , почерневших скамейках , уходил в лощину , лежал на сырой соломе в шалаше , на том самом месте , где лежал с Аленкой . От холода , от ледяной сырости воздуха большие руки его посинели , губы стали лиловыми , смертельно бледное лицо с провалившими щеками приняло фиолетовый оттенок . Он лежал на спине , положив нога на ногу , а руки под голову , дико уставившись в черную соломенную крышу , с которой падали крупные ржавые капли . Потом скулы его стискивались , брови начинали прыгать . Он порывисто вскакивал , вытаскивал из кармана штанов уже сто раз прочитанное , испачканное и измятое письмо , полученное вчера поздно вечером , — привез землемер , по делу приехавший в усадьбу на несколько дней , — опять , в сто первый раз , жадно пожирал его : « Дорогой Митя , не поминайте лихом , забудьте , забудьте все , что было ! Я дурная , я гадкая , испорченная , я недостойна вас , но я безумно люблю искусство ! Я решилась , жребий брошен , я уезжаю — вы знаете с кем ... Вы чуткий , вы умный , вы поймете меня , умоляю , не мучь себя и меня ! Не пиши мне ничего , это бесполезно ! » Дойдя до этого места , Митя комкал письмо и , уткнувшись лицом в мокрую солому , бешено стискивая зубы , захлебывался от рыданий . Это нечаянное ты ,
нежностью , — это было выше человеческих сил ! А рядом с этим ты — это твердое заявление , что даже писать ей теперь бесполезно ! О , да , да , он это знал ; бесполезно ! Все кончено и кончено навеки ! Перед вечером дождь , обрушившийся на сад с удесятеренной силой и с неожиданными ударами грома , погнал его наконец в дом . Мокрый с головы до ног , не попадая зуб на зуб от ледяной дрожи во всем теле , он выглянул из-под деревьев и , убедившись , что его никто не видит , пробежал под свое окно , снаружи приподнял раму , — рама была старинная , с подъемной половиной , — и , вскочив в комнату , запер дверь на ключ и бросился на кровать.И стало быстро темнеть . Дождь шумел повсюду — и по крыше , и вокруг дома , и в саду . Шум его был двойной , разный , — в саду один , возле дома , под непрерывное журчание и плеск желобов , ливших воду в лужи , — другой . И это создавало для Мити , мгновенно впавшего в летаргическое оцепенение , необъяснимую тревогу и вместе с жаром , которым пылали его ноздри , его дыхание , голова , погружало его точно в наркоз , создавало какой-то как будто другой мир , какое-то другое предвечернее время в каком-то как будто чужом , другом доме , в котором было ужасное предчувствие чего-то.Он знал , он чувствовал , что он в своей комнате , уже почти темной от дождя и наступающего вечера , что там , в зале , за чайным столом , слышны голоса мамы , Ани , Кости и землемера , но вместе с тем уже шел по какому-то чужому дому вслед за уходившей от него молодой нянькой , и его охватывал необъяснимый , все растущий ужас , смешанный , однако , с вожделением , с предчувствием близости кого-то с кем-то , близости , в которой было что-то противоестественно-омерзительное , но в которой он и сам как-то участвовал . Чувствовалось же все это через посредство ребенка с большим белым лицом , которого , перегнувшись назад , несла на руках и укачивала молоденькая нянька . Митя спешил обогнать ее , обогнал и уже хотел заглянуть ей в лицо , — не Аленка ли это , — но неожиданно очутился в сумрачной гимназической классной комнате с замазанными мелом стеклами . Та , что стояла в ней перед комодом , перед зеркалом , не могла его видеть , — он вдруг стал невидим . Она была в шелковой желтой нижней юбке , плотно облегающей округлые бедра , в туфельках на высоких каблучках , в тонких ажурных черных чулках , сквозь которые просвечивало тело , и она , сладко робея и стыдясь , знала , что сейчас будет . Она уже успела спрятать ребенка в ящик комода . Перекинув косу через плечо , она быстро заплетала ее и , косясь на дверь , глядела в зеркало , где отражалось ее припудренное личико , обнаженные плечи и млечно-голубые , с розовыми сосками , маленькие груди . Дверь распахнулась — и , бодро и жутко оглядываясь , вошел господин в смокинге , с бескровным бритым лицом , с черными и короткими курчавыми волосами . Он вынул плоский золотой портсигар , стал развязно закуривать . Она , доплетая косу , робко смотрела на него , зная его цель , потом швырнула косу на плечо ,
голые руки ... Он снисходительно обнял ее за талию — и она охватила его шею , показывая свои темные подмышки , прильнула к нему , спрятала лицо на его груди ... И Митя очнулся , весь в поту , с потрясающе ясным сознанием , что он погиб , что в мире так чудовищно безнадежно и мрачно , как не может быть и в преисподней , за могилой . В комнате была тьма , за окнами шумело и плескалось , и этот шум и плеск были нестерпимы ( даже одним своим звуком ) для тела , сплошь дрожащего от озноба . Всего же нестерпимее и ужаснее была чудовищная противоестественность человеческого соития , которое как будто и он только что разделил с бритым господином . Из залы были слышны голоса и смех . И они были ужасны и противоестественны своей отчужденностью от него , грубостью жизни , ее равнодушием , беспощадностью к нему ... — Катя ! — сказал он , садясь на кровати , сбрасывая с нее ноги . — Катя , что же это такое ! — сказал он вслух , совершенно уверенный , что она слышит его , что она здесь , что она молчит , не отзывается только потому , что сама раздавлена , сама понимает непоправимый ужас всего того , что она наделала . — Ах , все равно , Катя , — прошептал он горько и нежно , желая сказать , что он простит ей все , лишь бы она по-прежнему кинулась к нему , чтобы они вместе могли спастись , — спасти свою прекрасную любовь в том прекраснейшем весеннем мире , который еще так недавно был подобен раю . Но , прошептав : « Ах , все равно , Катя ! » — он тотчас же понял , что нет , не все равно , что спасения , возврата к тому дивному видению , что дано было ему когда-то в Шаховском , на балконе , заросшем жасмином , уже нет , не может быть , и тихо заплакал от боли , раздирающей его грудь.Она , эта боль , была так сильна , так нестерпима , что , не думая , что он делает , не сознавая , что из всего этого выйдет , страстно желая только одного — хоть на минуту избавиться от нее и не попасть опять в тот ужасный мир , где он провел весь день и где он только что был в самом ужасном и отвратном из всех земных снов , он нашарил и отодвинул ящик ночного столика , поймал холодный и тяжелый ком револьвера и , глубоко и радостно вздохнув , раскрыл рот и с силой , с наслаждением выстрелил .
Иван БунинПосле обеда вышли из ярко и горячо освещенной столовой на палубу и остановились у поручней . Она закрыла глаза , ладонью наружу приложила руку к щеке , засмеялась простым прелестным смехом , — все было прелестно в этой маленькой женщине , — и сказала : — Я , кажется , пьяна ... Откуда вы взялись ? Три часа тому назад я даже не подозревала о вашем существовании . Я даже не знаю , где вы сели . В Самаре ? Но все равно ... Это у меня голова кружится или мы куда-то поворачиваем ? Впереди была темнота и огни . Из темноты бил в лицо сильный , мягкий ветер , а огни неслись куда-то в сторону : пароход с волжским щегольством круто описывал широкую дугу , подбегая к небольшой пристани.Поручик взял ее руку , поднес к губам . Рука , маленькая и сильная , пахла загаром . И блаженно и страшно замерло сердце при мысли , как , вероятно , крепка и смугла она вся под этим легким холстинковым платьем после целого месяца лежанья под южным солнцем , на горячем морском песке ( она сказала , что едет из Анапы ) . Поручик пробормотал : — Сойдем ... — Куда ? — спросила она удивленно.— На этой пристани.— Зачем ? Он промолчал . Она опять приложила тыл руки к горячей щеке.— Сумасшествие ... — Сойдем , — повторил он тупо . — Умоляю вас ... — Ах , да делайте , как хотите , — сказала она , отворачиваясь.Разбежавшийся пароход с мягким стуком ударился в тускло освещенную пристань , и они чуть не упали друг на друга . Над головами пролетел конец каната , потом понесло назад , и с шумом закипела вода , загремели сходни ... Поручик кинулся за вещами.Через минуту они прошли сонную конторку , вышли на глубокий , по ступицу , песок и молча сели в запыленную извозчичью пролетку . Отлогий подъем в гору , среди редких кривых фонарей , по мягкой от пыли дороге , показался бесконечным . Но вот поднялись , выехали и затрещали по мостовой , вот какая-то площадь , присутственные места , каланча , тепло и запахи ночного летнего уездного города ... Извозчик остановился возле освещенного подъезда , за раскрытыми дверями которого круто поднималась старая деревянная лестница , старый , небритый лакей в розовой косоворотке и в сюртуке недовольно взял вещи и пошел на своих растоптанных ногах вперед . Вошли в большой , но страшно душный , горячо накаленный за день солнцем номер с белыми опущенными занавесками на окнах и двумя необожженными свечами на подзеркальнике , — и как только вошли и лакей затворил дверь , поручик так порывисто кинулся к ней и оба так исступленно задохнулись в поцелуе , что много лет вспоминали потом эту минуту : никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот , ни другой.В десять часов утра , солнечного , жаркого , счастливого , со звоном церквей , с базаром на площади перед гостиницей , с запахом сена , дегтя и опять всего того сложного и пахучего , чем пахнет русский уездный город , она , эта маленькая безымянная женщина , так и не сказавшая своего имени , шутя называвшая себя прекрасной незнакомкой , уехала . Спали мало , но утром ,
кровати , в пять минут умывшись и одевшись , она была свежа , как в семнадцать лет . Смущена ли была она ? Нет , очень немного . По-прежнему была проста , весела и — уже рассудительна . — Нет , нет , милый , — сказала она в ответ на его просьбу ехать дальше вместе , — нет , вы должны остаться до следующего парохода . Если поедем вместе , все будет испорчено . Мне это будет очень неприятно . Даю вам честное слово , что я совсем не то , что вы могли обо мне подумать . Никогда ничего даже похожего на то , что случилось , со мной не было , да и не будет больше . На меня точно затмение нашло ... Или , вернее , мы оба получили что-то вроде солнечного удара ... И поручик как-то легко согласился с нею . В легком и счастливом духе он довез ее до пристани , — как раз к отходу розового « Самолета » , — при всех поцеловал на палубе и едва успел вскочить на сходни , которые уже двинули назад.Так же легко , беззаботно и возвратился он в гостиницу . Однако что-то уж изменилось . Номер без нее показался каким-то совсем другим , чем был при ней . Он был еще полон ею — и пуст . Это было странно ! Еще пахло ее хорошим английским одеколоном , еще стояла на подносе ее недопитая чашка , а ее уже не было ... И сердце поручика вдруг сжалось такой нежностью , что поручик поспешил закурить и несколько раз прошелся взад и вперед по комнате.— Странное приключение ! — сказал он вслух , смеясь и чувствуя , что на глаза его навертываются слезы . — « Даю вам честное слово , что я совсем не то , что вы могли подумать ... » И уже уехала ... Ширма была отодвинута , постель еще не убрана . И он почувствовал , что просто нет сил смотреть теперь на эту постель . Он закрыл ее ширмой , затворил окна , чтобы не слышать базарного говора и скрипа колес , опустил белые пузырившиеся занавески , сел на диван ... Да , вот и конец этому « дорожному приключению » ! Уехала — и теперь уже далеко , сидит , вероятно , в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на огромную , блестящую под солнцем реку , на встречные плоты , на желтые отмели , на сияющую даль воды и неба , на весь этот безмерный волжский простор ... И прости , и уже навсегда , навеки ... Потому что где же они теперь могут встретиться ? — « Не могу же я , — подумал он , — не могу же я ни с того ни с сего приехать в этот город , где ее муж , где ее трехлетняя девочка , вообще вся ее семья и вся ее обычная жизнь ! » — И город этот показался ему каким-то особенным , заповедным городом , и мысль о том , что она так и будет жить в нем своей одинокой жизнью , часто , может быть , вспоминая его , вспоминая их случайную , такую мимолетную встречу , а он уже никогда не увидит ее , мысль эта изумила и поразила его . Нет , этого не может быть ! Это было бы слишком дико , неестественно , неправдоподобно ! — И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без нее , что его охватил ужас , отчаяние. « Что за черт ! — подумал он , вставая ,
. — Да что же это такое со мной ? И что в ней особенного и что , собственно , случилось ? В самом деле , точно какой-то солнечный удар ! И главное , как же я проведу теперь , без нее , целый день в этом захолустье ? » Он еще помнил ее всю , со всеми малейшими ее особенностями , помнил запах ее загара и холстинкового платья , ее крепкое тело , живой , простой и веселый звук ее голоса ... Чувство только что испытанных наслаждений всей ее женской прелестью было еще живо в нем необыкновенно , но теперь главным было все-таки это второе , совсем новое чувство — то странное , непонятное чувство , которого совсем не было , пока они были вместе , которого он даже предположить в себе не мог , затевая вчера это , как он думал , только забавное знакомство , и о котором уже нельзя было сказать ей теперь ! « А главное , — подумал он , — ведь и никогда уже не скажешь ! И что делать , как прожить этот бесконечный день , с этими воспоминаниями , с этой неразрешимой мукой , в этом богом забытом городишке над той самой сияющей Волгой , по которой унес ее этот розовый пароход ! » Нужно было спасаться , чем-нибудь занять , отвлечь себя , куда-нибудь идти . Он решительно надел картуз , взял стек , быстро прошел , звеня шпорами , по пустому коридору , сбежал по крутой лестнице на подъезд ... Да , но куда идти ? У подъезда стоял извозчик , молодой , в ловкой поддевке , и спокойно курил цигарку . Поручик взглянул на него растерянно и с изумлением : как это можно так спокойно сидеть на козлах , курить и вообще быть простым , беспечным , равнодушным ? « Вероятно , только я один так страшно несчастен во всем этом городе » , — подумал он , направляясь к базару.Базар уже разъезжался . Он зачем-то походил по свежему навозу среди телег , среди возов с огурцами , среди новых мисок и горшков , и бабы , сидевшие на земле , наперебой зазывали его , брали горшки в руки и стучали , звенели в них пальцами , показывая их добротность , мужики оглушали его , кричали ему : « Вот первый сорт огурчики , ваше благородие ! » Все это было так глупо , нелепо , что он бежал с базара . Он пошел в собор , где пели уже громко , весело и решительно , с сознанием исполненного долга , потом долго шагал , кружил по маленькому , жаркому и запущенному садику на обрыве горы , над неоглядной светло-стальной ширью реки ... Погоны и пуговицы его кителя так нажгло , что к ним нельзя было прикоснуться . Околыш картуза был внутри мокрый от пота , лицо пылало ... Возвратясь в гостиницу , он с наслаждением вошел в большую и пустую прохладную столовую в нижнем этаже , с наслаждением снял картуз и сел за столик возле открытого окна , в которое несло жаром , но все-таки веяло воздухом , заказал ботвинью со льдом ... Все было хорошо , во всем было безмерное счастье , великая радость ; даже в этом зное и во всех базарных запахах , во всем этом незнакомом городишке и в этой старой уездной гостинице была она , эта радость , а вместе с тем сердце просто разрывалось на части . Он выпил несколько рюмок водки ,
огурцами с укропом и чувствуя , что он , не задумываясь , умер бы завтра , если бы можно было каким-нибудь чудом вернуть ее , провести с ней еще один , нынешний день , — провести только затем , только затем , чтобы высказать ей и чем-нибудь доказать , убедить , как он мучительно и восторженно любит ее ... Зачем доказать ? Зачем убедить ? Он не знал зачем , но это было необходимее жизни.— Совсем разгулялись нервы ! — сказал он , наливая пятую рюмку водки.Он отодвинул от себя ботвинью , спросил черного кофе и стал курить и напряженно думать : что же теперь делать ему , как избавиться от этой внезапной , неожиданной любви ? Но избавиться — он это чувствовал слишком живо — было невозможно . И он вдруг опять быстро встал , взял картуз и стек и , спросив , где почта , торопливо пошел туда с уже готовой в голове фразой телеграммы : « Отныне вся моя жизнь навеки , до гроба , ваша , в вашей власти » . Но , дойдя до старого толстостенного дома , где была почта и телеграф , в ужасе остановился : он знал город , где она живет , знал , что у нее есть муж и трехлетняя дочка , но не знал ни фамилии , ни имени ее ! Он несколько раз спрашивал ее об этом вчера за обедом и в гостинице , и каждый раз она смеялась и говорила : — А зачем вам нужно знать , кто я , как меня зовут ? На углу , возле почты , была фотографическая витрина . Он долго смотрел на большой портрет какого-то военного в густых эполетах , с выпуклыми глазами , с низким лбом , с поразительно великолепными бакенбардами и широчайшей грудью , сплошь украшенной орденами ... Как дико , страшно все будничное , обычное , когда сердце поражено , — да , поражено , он теперь понимал это , — этим страшным « солнечным ударом » , слишком большой любовью , слишком большим счастьем ! Он взглянул на чету новобрачных — молодой человек в длинном сюртуке и белом галстуке , стриженный ежиком , вытянувшийся во фронт под руку с девицей в подвенечном газе , — перевел глаза на портрет какой-то хорошенькой и задорной барышни в студенческом картузе набекрень ... Потом , томясь мучительной завистью ко всем этим неизвестным ему , не страдающим людям , стал напряженно смотреть вдоль улицы.— Куда идти ? Что делать ? Улица была совершенно пуста . Дома были все одинаковые , белые , двухэтажные , купеческие , с большими садами , и казалось , что в них нет ни души ; белая густая пыль лежала на мостовой ; и все это слепило , все было залито жарким , пламенным и радостным , но здесь как будто бесцельным солнцем . Вдали улица поднималась , горбилась и упиралась в безоблачный , сероватый , с отблеском небосклон . В этом было что-то южное , напоминающее Севастополь , Керчь ... Анапу . Это было особенно нестерпимо . И поручик , с опущенной головой , щурясь от света , сосредоточенно глядя себе под ноги , шатаясь , спотыкаясь , цепляясь шпорой за шпору , зашагал назад.Он вернулся в гостиницу настолько разбитый усталостью , точно совершил огромный переход где-нибудь в Туркестане , в Сахаре . Он , собирая последние силы ,
и пустой номер . Номер был уже прибран , лишен последних следов ее , — только одна шпилька , забытая ею , лежала на ночном столике ! Он снял китель и взглянул на себя в зеркало : лицо его , — обычное офицерское лицо , серое от загара , с белесыми , выгоревшими от солнца усами и голубоватой белизной глаз , от загара казавшихся еще белее , — имело теперь возбужденное , сумасшедшее выражение , а в белой тонкой рубашке со стоячим крахмальным воротничком было что-то юное и глубоко несчастное . Он лег на кровать на спину , положил запыленные сапоги на отвал . Окна были открыты , занавески опущены , и легкий ветерок от времени до времени надувал их , веял в комнату зноем нагретых железных крыш и всего этого светоносного и совершенно теперь опустевшего , безмолвного волжского мира . Он лежал , подложив руки под затылок , и пристально глядел перед собой . Потом стиснул зубы , закрыл веки , чувствуя , как по щекам катятся из-под них слезы , — и наконец заснул , а когда снова открыл глаза , за занавесками уже красновато желтело вечернее солнце . Ветер стих , в номере было душно и сухо , как в духовой печи ... И вчерашний день , и нынешнее утро вспомнились так , точно они были десять лет тому назад.Он не спеша встал , не спеша умылся , поднял занавески , позвонил и спросил самовар и счет , долго пил чай с лимоном . Потом приказал привести извозчика , вынести вещи и , садясь в пролетку , на ее рыжее , выгоревшее сиденье , дал лакею целых пять рублей.— А похоже , ваше благородие , что это я и привез вас ночью ! — весело сказал извозчик , берясь за вожжи.Когда спустились к пристани , уже синела над Волгой синяя летняя ночь , и уже много разноцветных огоньков было рассеяно по реке , и огни висели на мачтах подбегающего парохода.— В аккурат доставил ! — сказал извозчик заискивающе.Поручик и ему дал пять рублей , взял билет , прошел на пристань ... Так же , как вчера , был мягкий стук в ее причал и легкое головокружение от зыбкости под ногами , потом летящий конец , шум закипевшей и побежавшей вперед воды под колесами несколько назад подавшегося парохода ... И необыкновенно приветливо , хорошо показалось от многолюдства этого парохода , уже везде освещенного и пахнущего кухней.Через минуту побежали дальше , вверх , туда же , куда унесло и ее давеча утром.Темная летняя заря потухала далеко впереди , сумрачно , сонно и разноцветно отражаясь в реке , еще кое-где светившейся дрожащей рябью вдали под ней , под этой зарей , и плыли и плыли назад огни , рассеянные в темноте вокруг.Поручик сидел под навесом на палубе , чувствуя себя постаревшим на десять лет .
В Наталье всегда поражала нас ее привязанность к Суходолу.Молочная сестра нашего отца , выросшая с ним в одном доме , целых восемь лет прожила она у нас в Луневе , прожила как родная , а не как бывшая раба , простая дворовая . И целых восемь лет отдыхала , по ее же собственным словам , от Суходола , от того , что заставил он ее выстрадать . Но недаром говорится , что , как волка ни корми , он все в лес смотрит : выходив , вырастив нас , снова воротилась она в Суходол.Помню отрывки наших детских разговоров с нею : — Ты ведь сирота , Наталья ? — Сирота-с . Вся в господ своих . Бабушка-то ваша Анна Григорьевна куда как рано ручки белые сложила ! Не хуже моего батюшки с матушкой.— А они отчего рано померли ? — Смерть пришла , вот и померли-с.— Нет , отчего рано ? — Так бог дал . Батюшку господа в солдаты отдали за провинности , матушка веку не дожила из-за индюшат господских . Я-то , конечно , не помню-с , где мне , а на дворне сказывали : была она птишницей , индюшат под ее начальством было несть числа , захватил их град на выгоне и запорол всех до единого ... Кинулась бечь она , добежала , глянула — да и дух вон от ужасти ! — А отчего ты замуж не пошла ? — Да жених не вырос еще.— Нет , без шуток ? — Да говорят , будто госпожа , ваша тетенька , заказывала . За то-то и меня , грешную , барышней ославили.— Ну-у , какая же ты барышня ! — В аккурат-с барышня ! — отвечала Наталья с тонкой усмешечкой , морщившей ее губы , и обтирала их темной старушечьей рукой . — Я ведь молочная Аркадь Петровичу , тетенька вторая ваша ... Подрастая , все внимательнее прислушивались мы к тому , что говорилось в нашем доме о Суходоле : все понятнее становилось непонятное прежде , все резче выступали странные особенности суходольской жизни . Мы ли не чувствовали , что Наталья , полвека своего прожившая с нашим отцом почти одинаковой жизнью , — истинно родная нам , столбовым господам Хрущевым ! И вот оказывается , что господа эти загнали отца ее в солдаты , а мать в такой трепет , что у нее сердце разорвалось при виде погибших индюшат ! — Да и правда , — говорила Наталья , — как было не пасть замертво от такой оказии ? Господа за Можай ее загнали бы ! А потом узнали мы о Суходоле нечто еще более странное : узнали , что проще , добрей суходольских господ « во всей вселенной не было » , но узнали и то , что не было и « горячее » их ; узнали , что темен и сумрачен был старый суходольский дом , что сумасшедший дед наш Петр Кириллыч был убит в этом доме незаконным сыном своим , Герваськой , другом отца нашего и двоюродным братом Натальи ; узнали , что давно сошла с ума — от несчастной любви — и тетя Тоня , жившая в одной из старых дворовых изб возле оскудевшей суходольской усадьбы и восторженно игравшая на гудящем и звенящем от старости фортепиано экосезы ; узнали , что сходила с ума и Наталья , что еще девчонкой на всю жизнь полюбила она покойного дядю Петра Петровича , а он сослал ее в ссылку , на хутор Со́шки ... Наши страстные мечты о Суходоле были понятны .
только поэтическим памятником былого . А для Натальи ? Ведь это она , как бы отвечая на какую-то свою думу , с великой горечью сказала однажды : — Что ж ! В Суходоле с татарками за стол садились ! Вспомнить даже страшно.— То есть с арапниками ? — спросили мы.— Да это все едино-с , — сказала она.— А зачем ? — А на случай ссоры-с.— В Суходоле все ссорились ? — Борони бог ! Дня не проходило без войны ! Горячие все были — чистый порох.Мы-то млели при ее словах и восторженно переглядывались : долго представлялся нам потом огромный сад , огромная усадьба , дом с дубовыми бревенчатыми стенами под тяжелой и черной от времени соломенной крышей — и обед в зале этого дома : все сидят за столом , все едят , бросая кости на пол , охотничьим собакам , косятся друг на друга — и у каждого арапник на коленях : мы мечтали о том золотом времени , когда мы вырастем и тоже будем обедать с арапниками на коленях . Но ведь хорошо понимали мы , что не Наталье доставляли радость эти арапники . И все же ушла она из Лунева в Суходол , к источнику своих темных воспоминаний . Ни своего угла , ни близких родных не было у ней там ; и служила она теперь в Суходоле уже не прежней госпоже своей , не тете Тоне , а вдове покойного Петра Петровича , Клавдии Марковне . Да вот без усадьбы-то этой и не могла жить Наталья.— Что делать-с : привычка , — скромно говорила она . — Уж куда иголка , туда , видно , и нитка . Где родился , там годился ... И не одна она страдала привязанностью к Суходолу . Боже , какими страстными любителями воспоминаний , какими горячими приверженцами Суходола были и все прочие суходольцы ! В нищете , в избе обитала тетя Тоня . И счастья , и разума , и облика человеческого лишил ее Суходол . Но она даже мысли не допускала никогда , несмотря на все уговоры нашего отца , покинуть родное гнездо , поселиться в Луневе : — Да лучше камень в горе бить ! Отец был беззаботный человек ; для него , казалось , не существовало никаких привязанностей . Но глубокая грусть слышалась и в его рассказах о Суходоле . Уже давным-давно выселился он из Суходола в Лунево , полевое поместье бабки нашей Ольги Кирилловны . Но жаловался чуть не до самой кончины своей : — Один , один Хрущев остался теперь в свете . Да и тот не в Суходоле ! Правда , нередко случалось и то , что , вслед за такими словами , задумывался он , глядя в окна , в поле , и вдруг насмешливо улыбался , снимая со стены гитару.— А и Суходол хорош , пропади он пропадом ! — прибавлял он с тою же искренностью , с какой говорил и за минуту перед тем.Но душа-то и в нем была суходольская , — душа , над которой так безмерно велика власть воспоминаний , власть степи , косного ее быта , той древней семейственности , что воедино сливала и деревню , и дворню , и дом в Суходоле . Правда , столбовые мы , Хрущевы , в шестую книгу вписанные , и много было среди наших легендарных предков знатных людей вековой литовской крови да татарских князьков . Но ведь кровь Хрущевых мешалась с кровью дворни и деревни спокон веку .
Кириллычу ? Разно говорят о том предания . Кто был родителем Герваськи , убийцы его ? С ранних лет мы слышали , что Петр Кириллыч . Откуда истекало столь резкое несходство в характерах отца и дяди ? Об этом тоже разно говорят . Молочной же сестрой отца была Наталья , с Герваськой он крестами менялся ... Давно , давно пора Хрущевым посчитаться родней с своей дворней и деревней ! В тяготенье к Суходолу , в обольщении его стариною долго жили и мы с сестрой . Дворня , деревня и дом в Суходоле составляли одну семью . Правили этой семьей еще наши пращуры . А ведь и в потомстве это долго чувствуется . Жизнь семьи , рода , клана глубока , узловата , таинственна , зачастую страшна . Но темной глубиной своей да вот еще преданиями , прошлым и сильна-то она . Письменными и прочими памятниками Суходол не богаче любого улуса в башкирской степи . Их на Руси заменяет предание . А предание да песня — отрава для славянской души ! Бывшие наши дворовые , страстные лентяи , мечтатели , — где они могли отвести душу , как не в нашем доме ? Единственным представителем суходольских господ оставался наш отец . И первый язык , на котором мы заговорили , был суходольский . Первые повествования , первые песни , тронувшие нас , — тоже суходольские , Натальины , отцовы . Да и мог ли кто-нибудь петь так , как отец , ученик дворовых , — с такой беззаботной печалью , с таким ласковым укором , с такой слабовольной задушевностью про « верную-манерную сударушку свою » ? Мог ли кто-нибудь рассказывать так , как Наталья ? И кто был роднее нам суходольских мужиков ? Распри , ссоры — вот чем спокон веку славились Хрущевы , как и всякая долго и тесно живущая в единении семья . А во времена нашего детства случилась такая ссора между Суходолом и Луневым , что чуть не десять лет не переступала нога отца родного порога . Так путем и не видали мы в детстве Суходола : были там только раз , да и то проездом в Задонск . Но ведь сны порой сильнее всякой яви . И смутно , но неизгладимо запомнили мы летний долгий день , какие-то волнистые поля и заглохшую большую дорогу , очаровавшую нас своим простором и кое-где уцелевшими дуплистыми ветлами ; запомнили улей на одной из таких ветел , далеко отошедшей с дороги в хлеба , — улей , оставленный на волю божью , в полях , при заглохшей дороге ; запомнили широкий поворот под изволок , громадный голый выгон , на который глядели бедные курные избы , и желтизну каменистых оврагов за избами , белизну голышей и щебня по их днищам ... Первое событие , ужаснувшее нас , тоже было суходольское : убийство дедушки Герваськой . И , слушая повествования об этом убийстве , без конца грезили мы этими желтыми , куда-то уходящими оврагами : все казалось , что по ним-то и бежал Герваська , сделав свое страшное дело и « канув как ключ на дно моря » .Мужики суходольские навещали Лунево не с теми целями , что дворовые , а насчет земельки больше ; но и они как в родной входили в наш дом . Они кланялись отцу в пояс , целовали его руку , затем , тряхнув волосами ,