Daria/rus_authors huggingface dataset:
, ибо ведь , в конце концов , и не важно , что именно пробуждает девичью душу , — деньги ли , слава ли , знатность ли рода ... Все уверяли , что совсем не то в Сорренто , на Капри — там и теплей , и солнечней , и лимоны цветут , и нравы честнее , и вино натуральней . И вот семья из Сан-Франциско решила отправиться со всеми своими сундуками на Капри , с тем , чтобы , осмотрев его , походив по камням на месте дворцов Тиверия , побывав в сказочных пещерах Лазурного Грота и послушав абруццких волынщиков , целый месяц бродящих перед Рождеством по острову и поющих хвалы деве Марии , поселиться в Сорренто.В день отъезда , — очень памятный для семьи из Сан-Франциско ! — даже и с утра не было солнца . Тяжелый туман до самого основания скрывал Везувий , низко серел над свинцовой зыбью моря . Острова Капри совсем не было видно — точно его никогда и не существовало на свете . И маленький пароходик , направившийся к нему , так валяло со стороны на сторону , что семья из Сан-Франциско пластом лежала на диванах в жалкой кают-компании этого пароходика , закутав ноги пледами и закрыв от дурноты глаза . Миссис страдала , как она думала , больше всех : ее несколько раз одолевало , ей казалось , что она умирает , а горничная , прибегавшая к ней с тазиком , — уже многие годы изо дня в день качавшаяся на этих волнах и в зной и в стужу и все-таки неутомимая , — только смеялась . Мисс была ужасно бледна и держала в зубах ломтик лимона . Мистер , лежавший на спине , в широком пальто и большом картузе , не разжимал челюстей всю дорогу ; лицо его стало темным , усы белыми , голова тяжко болела : последние дни , благодаря дурной погоде , он пил по вечерам слишком много и слишком много любовался « живыми картинами » в некоторых притонах . А дождь сек в дребезжащие стекла , на диваны с них текло , ветер с воем ломил в мачты и порою , вместе с налетавшей волной , клал пароходик совсем набок , и тогда с грохотом катилось что-то внизу . На остановках , в Кастелламаре , в Сорренто , было немного легче ; но и тут размахивало страшно , берег со всеми своими обрывами , садами , пиниями , розовыми и белыми отелями , и дымными , курчаво-зелеными горами летал за окном вниз и вверх , как на качелях ; в стены стукались лодки , сырой ветер дул в двери , и , ни на минуту не смолкая , пронзительно вопил с качавшейся барки под флагом гостиницы « Royal » картавый мальчишка , заманивавший путешественников . И господин из Сан-Франциско , чувствуя себя так , как и подобало ему , — совсем стариком , — уже с тоской и злобой думал обо всех этих жадных , воняющих чесноком людишках , называемых итальянцами ; раз во время остановки , открыв глаза и приподнявшись с дивана , он увидел под скалистым отвесом кучу таких жалких , насквозь проплесневевших каменных домишек , налепленных друг на друга у самой воды , возле лодок , возле каких-то тряпок , жестянок и коричневых сетей , что , вспомнив , что это и есть подлинная Италия , которой он приехал наслаждаться , почувствовал отчаяние ... Наконец ,
, стал надвигаться своей чернотой остров , точно насквозь просверленный у подножья красными огоньками , ветер стал мягче , теплей , благовонней , по смиряющимся волнам , переливавшимся , как черное масло , потекли золотые удавы от фонарей пристани ... Потом вдруг загремел и шлепнулся в воду якорь , наперебой понеслись отовсюду яростные крики лодочников — и сразу стало на душе легче , ярче засияла кают-компания , захотелось есть , пить , курить , двигаться ... Через десять минут семья из Сан-Франциско сошла в большую барку , через пятнадцать ступила на камни набережной , а затем села в светлый вагончик и с жужжанием потянулась вверх по откосу , среди кольев на виноградниках , полуразвалившихся каменных оград и мокрых , корявых , прикрытых кое-где соломенными навесами апельсинных деревьев , с блеском оранжевых плодов и толстой глянцевитой листвы скользивших вниз , под гору , мимо открытых окон вагончика ... Сладко пахнет в Италии земля после дождя , и свой , особый запах есть у каждого ее острова ! Остров Капри был сыр и темен в этот вечер . Но тут он на минуту ожил , кое-где осветился . На верху горы , на площадке фюникулера , уже опять стояла толпа тех , на обязанности которых лежало достойно принять господина из Сан-Франциско . Были и другие приезжие , но не заслуживающие внимания , — несколько русских , поселившихся на Капри , неряшливых и рассеянных , в очках , с бородами , с поднятыми воротниками стареньких пальтишек , и компания длинноногих , круглоголовых немецких юношей в тирольских костюмах и с холщовыми сумками за плечами , не нуждающихся ни в чьих услугах и совсем не щедрых на траты . Господин из Сан-Франциско , спокойно сторонившийся и от тех , и от других , был сразу замечен . Ему и его дамам торопливо помогли выйти , перед ним побежали вперед , указывая дорогу , его снова окружили мальчишки и те дюжие каприйские бабы , что носят на головах чемоданы и сундуки порядочных туристов . Застучали по маленькой , точно оперной площади , над которой качался от влажного ветра электрический шар , их деревянные ножные скамеечки , по-птичьему засвистала и закувыркалась через голову орава мальчишек — и как по сцене пошел среди них господин из Сан-Франциско к какой-то средневековой арке под слитыми в одно домами , за которой покато вела к сияющему впереди подъезду отеля звонкая уличка с вихром пальмы над плоскими крышами налево и синими звездами на черном небе вверху , впереди . И все было похоже на то , что это в честь гостей из Сан-Франциско ожил каменный сырой городок на скалистом островке в Средиземном море , что это они сделали таким счастливым и радушным хозяина отеля , что только их ждал китайский гонг , завывавший по всем этажам сбор к обеду , едва вступили они в вестибюль.Вежливо и изысканно поклонившийся хозяин , отменно элегантный молодой человек , встретивший их , на мгновение поразил господина из Сан-Франциско : он вдруг вспомнил , что нынче ночью , среди прочей путаницы , осаждавшей его во сне , он видел именно этого джентльмена ,
такого же , как этот , в той же визитке и с той же зеркально причесанной головою . Удивленный , он даже чуть было не приостановился . Но как в душе его уже давным-давно не осталось ни даже горчичного семени каких-либо так называемых мистических чувств , то сейчас же и померкло его удивление : шутя сказал он об этом странном совпадении сна и действительности жене и дочери , проходя по коридору отеля . Дочь , однако , с тревогой взглянула на него в эту минуту : сердце ее вдруг сжала тоска , чувство страшного одиночества на этом чужом , темном острове ... Только что отбыла гостившая на Капри высокая особа — Рейс XVII . И гостям из Сан-Франциско отвели те самые апартаменты , что занимал он . К ним приставили самую красивую и умелую горничную , бельгийку , с тонкой и твердой от корсета талией и в крахмальном чепчике в виде маленькой зубчатой короны , и самого видного из лакеев , угольно-черного , огнеглазого сицилийца , и самого расторопного коридорного , маленького и полного Луиджи , много переменившего подобных мест на своем веку . А через минуту в дверь комнаты господина из Сан-Франциско легонько стукнул француз-метрдотель , явившийся , чтобы узнать , будут ли господа приезжие обедать , и в случае утвердительного ответа , в котором , впрочем , не было сомнения , доложить , что сегодня лангуст , ростбиф , спаржа , фазаны и так далее . Пол еще ходил под господином из Сан-Франциско , — так закачал его этот дрянной итальянский пароходишко , — но он не спеша , собственноручно , хотя с непривычки и не совсем ловко , закрыл хлопнувшее при входе метрдотеля окно , из которого пахнуло запахом дальней кухни и мокрых цветов в саду , и с неторопливой отчетливостью ответил , что обедать они будут , что столик для них должен быть поставлен подальше от дверей , в самой глубине залы , что пить они будут вино местное , и каждому его слову метрдотель поддакивал в самых разнообразных интонациях , имевших , однако , только тот смысл , что нет и не может быть сомнения в правоте желаний господина из Сан-Франциско и что все будет исполнено в точности . Напоследок он склонил голову и деликатно спросил : — Все , сэр ? И , получив в ответ медлительное « yes » 4 , прибавил , что сегодня у них в вестибюле тарантелла — танцуют Кармелла и Джузеппе , известные всей Италии и « всему миру туристов » .— Я видел ее на открытках , — сказал господин из Сан-Франциско ничего не выражающим голосом . — А этот Джузеппе — ее муж ? — Двоюродный брат , сэр , — ответил метрдотель.И , помедлив , что-то подумав , но ничего не сказав , господин из Сан-Франциско отпустил его кивком головы.А затем он снова стал точно к венцу готовиться : повсюду зажег электричество , наполнил все зеркала отражением света и блеска , мебели и раскрытых сундуков , стал бриться , мыться и поминутно звонить , в то время как по всему коридору неслись и перебивали его другие нетерпеливые звонки — из комнат его жены и дочери . И Луиджи , в своем красном переднике , с легкостью , свойственной многим толстякам ,
ужаса , до слез смешивший горничных , пробегавших мимо с кафельными ведрами в руках , кубарем катился на звонок и , стукнув в дверь костяшками , с притворной робостью , с доведенной до идиотизма почтительностью спрашивал : — Ha sonato , signore ? 5И из-за двери слышался неспешный и скрипучий , обидно вежливый голос : — Yes , come in ... 6Что чувствовал , что думал господин из Сан-Франциско в этот столь знаменательный для него вечер ? Он , как всякий испытавший качку , только очень хотел есть , с наслаждением мечтал о первой ложке супа , о первом глотке вина и совершал привычное дело туалета даже в некотором возбуждении , не оставлявшем времени для чувств и размышлений.Побрившись , вымывшись , ладно вставив несколько зубов , он , стоя перед зеркалами , смочил и прибрал щетками в серебряной оправе остатки жемчужных волос вокруг смугло-желтого черепа , натянул на крепкое старческое тело с полнеющей от усиленного питания талией кремовое шелковое трико , а на сухие ноги с плоскими ступнями — черные шелковые носки и бальные туфли , приседая , привел в порядок высоко подтянутые шелковыми помочами черные брюки и белоснежную , с выпятившейся грудью рубашку , вправил в блестящие манжеты запонки и стал мучиться с ловлей под твердым воротничком запонки шейной . Пол еще качался под ним , кончикам пальцев было очень больно , запонка порой крепко кусала дряблую кожицу в углублении под кадыком , но он был настойчив и наконец , с сияющими от напряжения глазами , весь сизый от сдавившего ему горло , не в меру тугого воротничка , таки доделал дело — и в изнеможении присел перед трюмо , весь отражаясь в нем и повторяясь в других зеркалах.— О , это ужасно ! — пробормотал он , опуская крепкую лысую голову и не стараясь понять , не думая , что именно ужасно ; потом привычно и внимательно оглядел свои короткие , с подагрическими затвердениями в суставах пальцы , их крупные и выпуклые ногти миндального цвета и повторил с убеждением : — Это ужасно ... Но тут зычно , точно в языческом храме , загудел по всему дому второй гонг . И , поспешно встав с места , господин из Сан-Франциско еще больше стянул воротничок галстуком , а живот открытым жилетом , надел смокинг , выправил манжеты , еще раз оглядел себя в зеркале ... Эта Кармелла , смуглая , с наигранными глазами , похожая на мулатку , в цветистом наряде , где преобладает оранжевый цвет , пляшет , должно быть , необыкновенно , подумал он . И , бодро выйдя из своей комнаты и подойдя по ковру к соседней , жениной , громко спросил , скоро ли они ? — Через пять минут ! — звонко и уже весело отозвался из-за двери девичий голос.— Отлично , — сказал господин из Сан-Франциско.И не спеша пошел по коридорам и по лестницам , устланным красными коврами , вниз , отыскивая читальню . Встречные слуги жались от него к стене , а он шел , как бы не замечая их . Запоздавшая к обеду старуха , уже сутулая , с молочными волосами , но декольтированная , в светло-сером шелковом платье , поспешила впереди него изо всех сил , но смешно ,
, и он легко обогнал ее . Возле стеклянных дверей столовой , где уже все были в сборе и начали есть , он остановился перед столиком , загроможденным коробками сигар и египетских папирос , взял большую маниллу и кинул на столик три лиры ; на зимней веранде мимоходом глянул в открытое окно : из темноты повеяло на него нежным воздухом , померещилась верхушка старой пальмы , раскинувшая по звездам свои вайи , казавшиеся гигантскими , донесся отдаленный ровный шум моря ... В читальне , уютной , тихой и светлой только над столами , стоя шуршал газетами какой-то седой немец , похожий на Ибсена , в серебряных круглых очках и с сумасшедшими , изумленными глазами . Холодно осмотрев его , господин из Сан-Франциско сел в глубокое кожаное кресло в углу , возле лампы под зеленым колпаком , надел пенсне и , дернув головой от душившего его воротничка , весь закрылся газетным листом . Он быстро пробежал заглавия некоторых статей , прочел несколько строк о никогда не прекращающейся балканской войне , привычным жестом перевернул газету , — как вдруг строчки вспыхнули перед ним стеклянным блеском , шея его напружилась , глаза выпучились , пенсне слетело с носа ... Он рванулся вперед , хотел глотнуть воздуха — и дико захрипел ; нижняя челюсть его отпала , осветив весь рот золотом пломб , голова завалилась на плечо и замоталась , грудь рубашки выпятилась коробом — и все тело , извиваясь , задирая ковер каблуками , поползло на пол , отчаянно борясь с кем-то.Не будь в читальне немца , быстро и ловко сумели бы в гостинице замять это ужасное происшествие , мгновенно , задними ходами , умчали бы за ноги и за голову господина из Сан-Франциско куда подальше — и ни единая душа из гостей не узнала бы , что натворил он . Но немец вырвался из читальни с криком , он всполошил весь дом , всю столовую . И многие вскакивали из-за еды , многие , бледнея , бежали к читальне , на всех языках раздавалось : « Что , что случилось ? » — и никто не отвечал толком , никто не понимал ничего , так как люди и до сих пор еще больше всего дивятся и ни за что не хотят верить смерти . Хозяин метался от одного гостя к другому , пытаясь задержать бегущих и успокоить их поспешными заверениями , что это так , пустяк , маленький обморок с одним господином из Сан-Франциско ... Но никто его не слушал , многие видели , как лакеи и коридорные срывали с этого господина галстук , жилет , измятый смокинг и даже зачем-то бальные башмаки с черных шелковых ног с плоскими ступнями . А он еще бился . Он настойчиво боролся со смертью , ни за что не хотел поддаться ей , так неожиданно и грубо навалившейся на него . Он мотал головой , хрипел , как зарезанный , закатил глаза , как пьяный ... Когда его торопливо внесли и положили на кровать в сорок третий номер , — самый маленький , самый плохой , самый сырой и холодный , в конце нижнего коридора , — прибежала его дочь , с распущенными волосами , с обнаженной грудью , поднятой корсетом , потом большая и уже совсем наряженная к обеду жена ,
... Но тут он уже и головой перестал мотать.Через четверть часа в отеле все кое-как пришло в порядок . Но вечер был непоправимо испорчен . Некоторые , возвратясь в столовую , дообедали , но молча , с обиженными лицами , меж тем как хозяин подходил то к тому , то к другому , в бессильном и приличном раздражении пожимая плечами , чувствуя себя без вины виноватым , всех уверяя , что он отлично понимает , « как это неприятно » , и давая слово , что он примет « все зависящие от него меры » к устранению неприятности ; тарантеллу пришлось отменить , лишнее электричество потушили , большинство гостей ушло в город , в пивную , и стало так тихо , что четко слышался стук часов в вестибюле , где только один попугай деревянно бормотал что-то , возясь перед сном в своей клетке , ухитряясь заснуть с нелепо задранной на верхний шесток лапой ... Господин из Сан-Франциско лежал на дешевой железной кровати , под грубыми шерстяными одеялами , на которые с потолка тускло светил один рожок . Пузырь со льдом свисал на его мокрый и холодный лоб . Сизое , уже мертвое лицо постепенно стыло , хриплое клокотанье , вырывавшееся из открытого рта , освещенного отблеском золота , слабело . Это хрипел уже не господин из Сан-Франциско , — его больше не было , — а кто-то другой . Жена , дочь , доктор , прислуга стояли и глядели на него . Вдруг то , чего они ждали и боялись , совершилось — хрип оборвался . И медленно , медленно , на глазах у всех , потекла бледность по лицу умершего , и черты его стали утончаться , светлеть ... Вошел хозяин . « Già é morto » 7 , — сказал ему шепотом доктор . Хозяин с бесстрастным лицом пожал плечами . Миссис , у которой тихо катились по щекам слезы , подошла к нему и робко сказала , что теперь надо перенести покойного в его комнату.— О нет , мадам , — поспешно , корректно , но уже без всякой любезности и не по-английски , а по-французски возразил хозяин , которому совсем не интересны были те пустяки , что могли оставить теперь в его кассе приехавшие из Сан-Франциско . — Это совершенно невозможно , мадам , — сказал он и прибавил в пояснение , что он очень ценит эти апартаменты , что если бы он исполнил ее желание , то всему Капри стало бы известно об этом и туристы начали бы избегать их.Мисс , все время странно смотревшая на него , села на стул и , зажав рот платком , зарыдала . У миссис слезы сразу высохли , лицо вспыхнуло . Она подняла тон , стала требовать , говоря на своем языке и все еще не веря , что уважение к ним окончательно потеряно . Хозяин с вежливым достоинством осадил ее : если мадам не нравятся порядки отеля , он не смеет ее задерживать ; и твердо заявил , что тело должно быть вывезено сегодня же на рассвете , что полиции уже дано знать , что представитель ее сейчас явится и исполнит необходимые формальности ... Можно ли достать на Капри хотя бы простой готовый гроб , спрашивает мадам ? К сожалению , нет , ни в каком случае , а сделать никто не успеет . Придется поступить как-нибудь иначе ... Содовую английскую воду , например ,
в больших и длинных ящиках ... перегородки из такого ящика можно вынуть ... Ночью весь отель спал . Открыли окно в сорок третьем номере , — оно выходило в угол сада , где под высокой каменной стеной , утыканной по гребню битым стеклом , рос чахлый банан , — потушили электричество , заперли дверь на ключ и ушли . Мертвый остался в темноте , синие звезды глядели на него с неба , сверчок с грустной беззаботностью запел на стене ... В тускло освещенном коридоре сидели на подоконнике две горничные , что-то штопали . Вошел Луиджи с кучей платья на руке , в туфлях.— Pronto ? ( Готово ? ) — озабоченно спросил он звонким шепотом , указывая глазами на страшную дверь в конце коридора . И легонько помотал свободной рукой в ту сторону . — Partenza ! 8 — шепотом крикнул он , как бы провожая поезд , то , что обычно кричат в Италии на станциях при отправлении поездов , — и горничные , давясь беззвучным смехом , упали головами на плечи друг другу.Потом он , мягко подпрыгивая , подбежал к самой двери , чуть стукнул в нее и , склонив голову набок , вполголоса почтительнейше спросил : — Íà sonato , signore ? И , сдавив горло , выдвинув нижнюю челюсть , скрипуче , медлительно и печально ответил сам себе , как бы из-за двери : — Yes , come in ... А на рассвете , когда побелело за окном сорок третьего номера и влажный ветер зашуршал рваной листвой банана , когда поднялось и раскинулось над островом Капри голубое утреннее небо и озолотилась против солнца , восходящего за далекими синими горами Италии , чистая и четкая вершина Монте-Соляро , когда пошли на работу каменщики , поправлявшие на острове тропинки для туристов , — принесли к сорок третьему номеру длинный ящик из-под содовой воды . Вскоре он стал очень тяжел — и крепко давил колени младшего портье , который шибко повез его на одноконном извозчике по белому шоссе , взад и вперед извивавшемуся по склонам Капри , среди каменных оград и виноградников , все вниз и вниз , до самого моря . Извозчик , кволый человек с красными глазами , в старом пиджачке с короткими рукавами и в сбитых башмаках , был с похмелья , — целую ночь играл в кости в траттории , — и все хлестал свою крепкую лошадку , по-сицилийски разряженную , спешно громыхающую всяческими бубенцами на уздечке в цветных шерстяных помпонах и на остриях высокой медной седёлки , с аршинным , трясущимся на бегу птичьим пером , торчащим из подстриженной челки . Извозчик молчал , был подавлен своей беспутностью , своими пороками , — тем , что он до последнего гроша проигрался ночью . Но утро было свежее , на таком воздухе , среди моря , под утренним небом , хмель скоро улетучивается и скоро возвращается беззаботность к человеку , да утешал извозчика и тот неожиданный заработок , что дал ему какой-то господин из Сан-Франциско , мотавший своей мертвой головой в ящике за его спиною ... Пароходик , жуком лежавший далеко внизу , на нежной и яркой синеве , которой так густо и полно налит Неаполитанский залив ,
, каждый изгиб которого , каждый гребень , каждый камень был так явственно виден отовсюду , точно воздуха совсем не было . Возле пристани младшего портье догнал старший , мчавший в автомобиле мисс и миссис , бледных , с провалившимися от слез и бессонной ночи глазами . И через десять минут пароходик снова зашумел водой и снова побежал к Сорренто , к Кастелламаре , навсегда увозя от Капри семью из Сан-Франциско ... И на острове снова водворились мир и покой.На этом острове две тысячи лет тому назад жил человек , несказанно мерзкий в удовлетворении своей похоти и почему-то имевший власть над миллионами людей , наделавший над ними жестокостей сверх всякой меры , и человечество навеки запомнило его , и многие , многие со всего света съезжаются смотреть на остатки того каменного дома , где жил он на одном из самых крутых подъемов острова . В это чудесное утро все , приехавшие на Капри именно с этой целью , еще спали по гостиницам , хотя к подъездам гостиниц уже вели маленьких мышастых осликов под красными седлами , на которые опять должны были нынче , проснувшись и наевшись , взгромоздиться молодые и старые американцы и американки , немцы и немки и за которыми опять должны были бежать по каменистым тропинкам , и все в гору , вплоть до самой вершины Монте-Тиберио , нищие каприйские старухи с палками в жилистых руках , дабы подгонять этими палками осликов . Успокоенные тем , что мертвого старика из Сан-Франциско , тоже собиравшегося ехать с ними , но вместо того только напугавшего их напоминанием о смерти , уже отправили в Неаполь , путешественники спали крепким сном , и на острове было еще тихо , магазины в городе были еще закрыты . Торговал только рынок на маленькой площади — рыбой и зеленью , и были на нем одни простые люди , среди которых , как всегда , без всякого дела , стоял Лоренцо , высокий старик-лодочник , беззаботный гуляка и красавец , знаменитый по всей Италии , не раз служивший моделью многим живописцам : он принес и уже продал за бесценок двух пойманных им ночью омаров , шуршавших в переднике повара того самого отеля , где ночевала семья из Сан-Франциско , и теперь мог спокойно стоять хоть до вечера , с царственной повадкой поглядывая вокруг , рисуясь своими лохмотьями , глиняной трубкой и красным шерстяным беретом , спущенным на одно ухо . А по обрывам Монте-Соляро , по древней финикийской дороге , вырубленной в скалах , по ее каменным ступенькам , спускались от Анакапри два абруццких горца . У одного под кожаным плащом была волынка , — большой козий мех с двумя дудками , у другого — нечто вроде деревянной цевницы . Шли они — и целая страна , радостная , прекрасная , солнечная , простиралась под ними : и каменистые горбы острова , который почти весь лежал у их ног , и та сказочная синева , в которой плавал он , и сияющие утренние пары над морем к востоку , под ослепительным солнцем , которое уже жарко грело , поднимаясь все выше и выше , и туманно-лазурные , еще по-утреннему зыбкие массивы Италии , ее близких и далеких гор ,
бессильно выразить человеческое слово . На полпути они замедлили шаг : над дорогой , в гроте скалистой стены Монте-Соляро , вся озаренная солнцем , вся в тепле и блеске его , стояла в белоснежных гипсовых одеждах и в царском венце , золотисто-ржавом от непогод , матерь божия , кроткая и милостивая , с очами , поднятыми к небу , к вечным и блаженным обителям трижды благословенного сына ее . Они обнажили головы — и полились наивные и смиренно-радостные хвалы их солнцу , утру , ей , непорочной заступнице всех страждущих в этом злом и прекрасном мире , и рожденному от чрева ее в пещере Вифлеемской , в бедном пастушеском приюте , в далекой земле Иудиной ... Тело же мертвого старика из Сан-Франциско возвращалось домой , в могилу , на берега Нового Света . Испытав много унижений , много человеческого невнимания , с неделю пространствовав из одного портового сарая в другой , оно снова попало наконец на тот же самый знаменитый корабль , на котором так еще недавно , с таким почетом везли его в Старый Свет . Но теперь уже скрывали его от живых — глубоко спустили в просмоленном гробе в черный трюм . И опять , опять пошел корабль в свой далекий морской путь . Ночью плыл он мимо острова Капри , и печальны были его огни , медленно скрывавшиеся в темном море , для того , кто смотрел на них с острова . Но там , на корабле , в светлых , сияющих люстрами залах , был , как обычно , людный бал в эту ночь.Был он и на другую , и на третью ночь — опять среди бешеной вьюги , проносившейся над гудевшим , как погребальная месса , и ходившим траурными от серебряной пены горами океаном . Бесчисленные огненные глаза корабля были за снегом едва видны Дьяволу , следившему со скал Гибралтара , с каменистых ворот двух миров , за уходившим в ночь и вьюгу кораблем . Дьявол был громаден , как утес , но громаден был и корабль , многоярусный , многотрубный , созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем . Вьюга билась в его снасти и широкогорлые трубы , побелевшие от снега , но он был стоек , тверд , величав и страшен . На самой верхней крыше его одиноко высились среди снежных вихрей те уютные , слабо освещенные покои , где , погруженный в чуткую и тревожную дремоту , надо всем кораблем восседал его грузный водитель , похожий на языческого идола . Он слышал тяжкие завывания и яростные взвизгивания сирены , удушаемой бурей , но успокаивал себя близостью того , в конечном итоге для него самого непонятного , что было за его стеною : той как бы бронированной каюты , что то и дело наполнялась таинственным гулом , трепетом и сухим треском синих огней , вспыхивавших и разрывавшихся вокруг бледнолицего телеграфиста с металлическим полуобручем на голове . В самом низу , в подводной утробе « Атлантиды » , тускло блистали сталью , сипели паром и сочились кипятком и маслом тысячепудовые громады котлов и всяческих других машин , той кухни , раскаляемой исподу адскими топками , в которой варилось движение корабля , — клокотали страшные в своей сосредоточенности силы ,
киль его , в бесконечно длинное подземелье , в круглый туннель , слабо озаренный электричеством , где медленно , с подавляющей человеческую душу неукоснительностью , вращался в своем маслянистом ложе исполинский вал , точно живое чудовище , протянувшееся в этом туннеле , похожем на жерло . А средина « Атлантиды » , столовые и бальные залы ее изливали свет и радость , гудели говором нарядной толпы , благоухали свежими цветами , пели струнным оркестром . И опять мучительно извивалась и порою судорожно сталкивалась среди этой толпы , среди блеска огней , шелков , бриллиантов и обнаженных женских плеч , тонкая и гибкая пара нанятых влюбленных : грешно-скромная девушка с опущенными ресницами , с невинной прической , и рослый молодой человек с черными , как бы приклеенными волосами , бледный от пудры , в изящнейшей лакированной обуви , в узком , с длинными фалдами , фраке — красавец , похожий на огромную пиявку . И никто не знал ни того , что уже давно наскучило этой паре притворно мучиться своей блаженной мукой под бесстыдно-грустную музыку , ни того , что стоит глубоко , глубоко под ними , на дне темного трюма , в соседстве с мрачными и знойными недрами корабля , тяжко одолевавшего мрак , океан , вьюгу ... « Смилуйся » ( лат . ) — католическая молитва.Прочь ! ( англ. ) Прочь ! ( итал . ) да ( англ ) .Вы звонили , синьор ? ( итал . ) Да , входите ... ( англ . ) Уже умер ( итал. ) Отправление ! ( итал . )
Иван БунинНекто Ивлев ехал однажды в начале июня в дальний край своего уезда.Тарантас с кривым пыльным верхом дал ему шурин , в имении которого он проводил лето . Тройку лошадей , мелких , но справных , с густыми сбитыми гривами , нанял он на деревне , у богатого мужика . Правил ими сын этого мужика , малый лет восемнадцати , тупой , хозяйственный . Он все о чем-то недовольно думал , был как будто чем-то обижен , не понимал шуток . И , убедившись , что с ним не разговоришься , Ивлев отдался той спокойной и бесцельной наблюдательности , которая так идет к ладу копыт и громыханию бубенчиков.Ехать сначала было приятно : теплый , тусклый день , хорошо накатанная дорога , в полях множество цветов и жаворонков ; с хлебов , с невысоких сизых ржей , простиравшихся на сколько глаз хватит , дул сладкий ветерок , нес по их косякам цветочную пыль , местами дымил ею , и вдали от нее было даже туманно . Малый , в новом картузе и неуклюжем люстриновом пиджаке , сидел прямо ; то , что лошади были всецело вверены ему и что он был наряжен , делало его особенно серьезным . А лошади кашляли и не спеша бежали , валек левой пристяжки порою скреб по колесу , порою натягивался , и все время мелькала под ним белой сталью стертая подкова.— К графу будем заезжать ? — спросил малый , не оборачиваясь , когда впереди показалась деревня , замыкавшая горизонт своими лозинами и садом.— А зачем ? — сказал Ивлев.Малый помолчал и , сбив кнутом прилипшего к лошади крупного овода , сумрачно ответил : — Да чай пить ... — Не чай у тебя в голове , — сказал Ивлев , — Все лошадей жалеешь.— Лошадь езды не боится , она корму боится , — ответил малый наставительно.Ивлев поглядел кругом : погода поскучнела , со всех сторон натянуло линючих туч и уже накрапывало — эти скромные деньки всегда оканчиваются окладными дождями ... Старик , пахавший возле деревни , сказал , что дома одна молодая графиня , но все-таки заехали . Малый натянул на плечи армяк и , довольный тем , что лошади отдыхают , спокойно мок под дождем на козлах тарантаса , остановившегося среди грязного двора , возле каменного корыта , вросшего в землю , истыканную копытами скота . Он оглядывал свои сапоги , поправлял кнутовищем шлею на кореннике ; а Ивлев сидел в темнеющей от дождя гостиной , болтал с графиней и ждал чая ; уже пахло горящей лучиной , густо плыл мимо открытых окон зеленый дым самовара , который босая девка набивала на крыльце пуками ярко пылающих кумачным огнем щепок , обливая их керосином . Графиня была в широком розовом капоте , с открытой напудренной грудью ; она курила , глубоко затягиваясь , часто поправляла волосы , до плечей обнажая свои тугие и круглые руки ; затягиваясь и смеясь , она все сводила разговоры на любовь и между прочим рассказывала про своего близкого соседа , помещика Хвощинского , который , как знал Ивлев еще с детства , всю жизнь был помешан на любви к своей горничной Лушке , умершей в ранней молодости . « Ах , эта легендарная Лушка ! — заметил Ивлев шутливо ,
. — Оттого , что этот чудак обоготворил ее , всю жизнь посвятил сумасшедшим мечтам о ней , я в молодости был почти влюблен в нее , воображал , думая о ней , бог знает что , хотя она , говорят , совсем нехороша была собой » . — « Да ? — сказала графиня , не слушая . — Он умер нынешней зимой . И Писарев , единственный , кого он иногда допускал к себе по старой дружбе , утверждает , что во всем остальном он нисколько не был помешан , и я вполне верю этому — просто он был не теперешним чета ... » Наконец босая девка с необыкновенной осторожностью подала на старом серебряном подносе стакан крепкого сивого чая из прудовки и корзиночку с печеньем , засиженным мухами.Когда поехали дальше , дождь разошелся уже по-настоящему . Пришлось поднять верх , закрыться каляным , ссохшимся фартуком , сидеть согнувшись . Громыхали глухарями лошади , по их темным и блестящим ляжкам бежали струйки , под колесами шуршали травы какого-то рубежа среди хлебов , где малый поехал в надежде сократить путь , под верхом собирался теплый ржаной дух , мешавшийся с запахом старого тарантаса ... « Так вот оно что , Хвощинский умер , — думал Ивлев . — Надо непременно заехать , хоть взглянуть на это опустевшее святилище таинственной Лушки ... Но что за человек был этот Хвощинский ? Сумасшедший или просто какая-то ошеломленная , вся на одном сосредоточенная душа ? » По рассказам стариков-помещиков , сверстников Хвощинского , он когда-то слыл в уезде за редкого умницу . И вдруг свалилась на него эта любовь , эта Лушка , потом неожиданная смерть ее , — и все пошло прахом : он затворился в доме , в той комнате , где жила и умерла Лушка , и больше двадцати лет просидел на ее кровати — не только никуда не выезжал , а даже у себя в усадьбе не показывался никому , насквозь просидел матрац на Лушкиной кровати и Лушкиному влиянию приписывал буквально все , что совершалось в мире : гроза заходит — это Лушка насылает грозу , объявлена война — значит , так Лушка решила , неурожай случился — не угодили мужики Лушке ... — Ты на Хвощинское , что ли , едешь ? — крикнул Ивлев , высовываясь под дождь.— На Хвощинское , — невнятно отозвался сквозь шум дождя малый , с обвисшего картуза которого текла вода . — На Писарев верх ... Такого пути Ивлев не знал . Места становились все беднее и глуше . Кончился рубеж , лошади пошли шагом и спустили покосившийся тарантас размытой колдобиной под горку ; в какие-то еще не кошенные луга , зеленые скаты которых грустно выделялись на низких тучах . Потом дорога , то пропадая , то возобновляясь , стала переходить с одного бока на другой по днищам оврагов , по буеракам в ольховых кустах и верболозах ... Была чья-то маленькая пасека , несколько колодок , стоявших на скате в высокой траве , краснеющей земляникой ... Объехали какую-то старую плотину , потонувшую в крапиве , и давно высохший пруд — глубокую яругу , заросшую бурьяном выше человеческого роста ... Пара черных куличков с плачем метнулась из них в дождливое небо ... а на плотине , среди крапивы ,
цветочками цвел большой старый куст , то милое деревцо , которое зовут « божьим деревом » , — и вдруг Ивлев вспомнил места , вспомнил , что не раз ездил тут в молодости верхом ... — Говорят , она тут утопилась-то , — неожиданно сказал малый.— Ты про любовницу Хвощинского , что ли ? — спросил Ивлев . — Это неправда , она и не думала топиться.— Нет , утопилась , — сказал малый . — Ну , только думается , он скорей всего от бедности от своей сшел с ума , а не от ней ... И , помолчав , грубо прибавил : — А нам опять надо заезжать ... в это , в Хвощино-то ... Ишь как лошади-то уморились ! — Сделай милость , — сказал Ивлев.На бугре , куда вела оловянная от дождевой воды дорога , на месте сведенного леса , среди мокрой , гниющей щепы и листвы , среди пней и молодой осиновой поросли , горько и свежо пахнущей , одиноко стояла изба . Ни души не было кругом , — только овсянки , сидя под дождем на высоких цветах , звенели на весь редкий лес , поднимавшийся за избою , но , когда тройка , шлепая по грязи , поравнялась с ее порогом , откуда-то вырвалась целая орава громадных собак , черных , шоколадных , дымчатых , и с яростным лаем закипела вокруг лошадей , взвиваясь к самым их мордам , на лету перевертываясь и прядая даже под верх тарантаса . В то же время и столь же неожиданно небо над тарантасом раскололось от оглушительного удара грома , малый с остервенением кинулся драть собак кнутом , и лошади вскачь понесли среди замелькавших перед глазами осиновых стволов ... За лесом уже видно было Хвощинское . Собаки отстали и сразу смолкли , деловито побежали назад , лес расступился , и впереди опять открылись поля . Вечерело , и тучи не то расходились , не то заходили теперь с трех сторон : слева — почти черная , с голубыми просветами , справа — седая , грохочущая непрерывным громом , а с запада , из-за хвощинской усадьбы , из-за косогоров над речной долиной , — мутно-синяя , в пыльных полосах дождя , сквозь которые розовели горы дальних облаков . Но над тарантасом дождь редел , и , приподнявшись , Ивлев , весь закиданный грязью , с удовольствием завалил назад отяжелевший верх и свободно вздохнул пахучей сыростью поля.Он глядел на приближающуюся усадьбу , видел наконец то , о чем слышал так много , но по-прежнему казалось , что жила и умерла Лушка не двадцать лет тому назад , а чуть ли не во времена незапамятные . По долине терялся в куге след мелкой речки , над ней летала белая рыбалка . Дальше , на полугоре , лежали ряды сена , потемневшие от дождя ; среди них , далеко друг от друга , раскидывались старые серебристые тополи . Дом , довольно большой , когда-то беленый , с блестящей мокрой крышей , стоял на совершенно голом месте . Не было кругом ни сада , ни построек , только два кирпичных столба на месте ворот да лопухи по канавам . Когда лошади вброд перешли речку и поднялись на гору , какая-то женщина в летнем мужском пальто , с обвисшими карманами , гнала по лопухам индюшек . Фасад дома был необыкновенно скучен : окон в нем было мало ,
, сидели в толстых стенах . Зато огромны были мрачные крыльца . С одного из них удивленно глядел на подъезжающих молодой человек в серой гимназической блузе , подпоясанной широким ремнем , черный , с красивыми глазами и очень миловидный , хотя лицо его было бледно и от веснушек пестро , как птичье яйцо.Нужно было чем-нибудь объяснить свой заезд . Поднявшись на крыльцо и назвав себя , Ивлев сказал , что хочет посмотреть и , может быть , купить библиотеку , которая , как говорила графиня , осталась от покойного , и молодой человек , густо покраснев , тотчас повел его в дом . « Так вот это и есть сын знаменитой Лушки ! » — подумал Ивлев , окидывая глазами все , что было на пути , и часто оглядываясь и говоря что попало , лишь бы лишний раз взглянуть на хозяина , который казался слишком моложав для своих лет . Тот отвечал поспешно , но односложно , путался , видимо , и от застенчивости , и от жадности ; что он страшно обрадовался возможности продать книги и вообразил , что сбудет их недешево , сказалось в первых же его словах , в той неловкой торопливости , с которой он заявил , что таких книг , как у него , ни за какие деньги нельзя достать . Через полутемные сени , где была настлана красная от сырости солома , он ввел Ивлева в большую переднюю.— Тут вот и жил ваш батюшка ? — спросил Ивлев , входя и снимая шляпу.— Да , да , тут , — поспешил ответить молодой человек . — То есть , конечно , не тут ... они ведь больше всего в спальне сидели ... но , конечно , и тут бывали ... — Да , я знаю , он ведь был болен , — сказал Ивлев.Молодой человек вспыхнул.— То есть чем болен ? — сказал он , и в голосе его послышались более мужественные ноты . — Это всё сплетни , они умственно нисколько не были больны ... Они только все читали и никуда не выходили , вот и всё ... Да нет , вы , пожалуйста , не снимайте картуз , тут холодно , мы ведь не живем в этой половине ... Правда , в доме было гораздо холоднее , чем на воздухе . В неприветливой передней , оклеенной газетами , на подоконнике печального от туч окна стояла лубяная перепелиная клетка . По полу сам собою прыгал серый мешочек . Наклонившись , молодой человек поймал его и положил на лавку , и Ивлев понял , что в мешочке сидит перепел ; затем вошли в зал . Эта комната , окнами на запад и на север , занимала чуть ли не половину всего дома . В одно окно , на золоте расчищающейся за тучами зари , видна была столетняя , вся черная плакучая береза . Передний угол весь был занят божницей без стекол , уставленной и увешанной образами ; среди них выделялся и величиной и древностью образ в серебряной ризе , и на нем , желтея воском , как мертвым телом , лежали венчальные свечи в бледно-зеленых бантах.— Простите , пожалуйста , — начал было Ивлев , превозмогая стыд , — разве ваш батюшка ... — Нет , это так , — пробормотал молодой человек , мгновенно поняв его . — Они уже после ее смерти купили эти свечи ... и даже обручальное кольцо всегда носили ... Мебель в зале была топорная . Зато в простенках стояли прекрасные горки ,
полные чайной посудой и узкими , высокими бокалами в золотых ободках . А пол весь был устлан сухими пчелами , которые щелкали под ногами . Пчелами была усыпана и гостиная , совершенно пустая . Пройдя ее и еще какую-то сумрачную комнату с лежанкой , молодой человек остановился возле низенькой двери и вынул из кармана брюк большой ключ . С трудом повернув его в ржавой замочной скважине , он распахнул дверь , что-то пробормотал , — и Ивлев увидел каморку в два окна ; у одной стены ее стояла железная голая койка , у другой — два книжных шкапчика из карельской березы.— Это и есть библиотека ? — спросил Ивлев , подходя к одному из них.И молодой человек , поспешив ответить утвердительно , помог ему растворить шкапчик и жадно стал следить за его руками.Престранные книги составляли эту библиотеку ! Раскрывал Ивлев толстые переплеты , отворачивал шершавую серую страницу и читал : « Заклятое урочище » ... « Утренняя звезда и ночные демоны » ... « Размышления о таинствах мироздания » ... « Чудесное путешествие в волшебный край » ... « Новейший сонник » ... А руки все-таки слегка дрожали . Так вот чем питалась та одинокая душа , что навсегда затворилась от мира в этой каморке и еще так недавно ушла из нее ... Но , может быть , она , эта душа , и впрямь не совсем была безумна ? « Есть бытие , — вспомнил Ивлев стихи Баратынского , — есть бытие , но именем каким его назвать ? Ни сон оно , ни бденье , — меж них оно , и в человеке им с безумием граничит разуменье ... » Расчистило на западе , золото глядело оттуда из-за красивых лиловатых облаков и странно озаряло этот бедный приют любви , любви непонятной , в какое-то экстатическое житие превратившей целую человеческую жизнь , которой , может , надлежало быть самой обыденной жизнью , не случись какой-то загадочной в своем обаянии Лушки ... Взяв из-под койки скамеечку , Ивлев сел перед шкапом и вынул папиросы , незаметно оглядывая и запоминая комнату.— Вы курите ? — спросил он молодого человека , стоявшего над ним.Тот опять покраснел.— Курю , — пробормотал он и попытался улыбнуться . — То есть не то что курю , скорее балуюсь ... А , впрочем , позвольте , очень благодарен вам ... И , неловко взяв папиросу , закурил дрожащими руками , отошел к подоконнику и сел на него , загораживая желтый свет зари.— А это что ? — спросил Ивлев , наклоняясь к средней полке , на которой лежала только одна очень маленькая книжечка , похожая на молитвенник , и стояла шкатулка , углы которой были обделаны в серебро , потемневшее от времени.— Это так ... В этой шкатулке ожерелье покойной матушки , — запнувшись , но стараясь говорить небрежно , ответил молодой человек.— Можно взглянуть ? — Пожалуйста ... хотя оно ведь очень простое ... вам не может быть интересно ... И , открыв шкатулку , Ивлев увидел заношенный шнурок , снизку дешевеньких голубых шариков , похожих на каменные . И такое волнение овладело им при взгляде на эти шарики , некогда лежавшие на шее той ,
прекрасным , что зарябило в глазах от сердцебиения . Насмотревшись , Ивлев осторожно поставил шкатулку на место ; потом взялся за книжечку . Это была крохотная , прелестно изданная почти сто лет тому назад « Грамматика любви , или Искусство любить и быть взаимно любимым » .— Эту книжку я , к сожалению , не могу продать , — с трудом проговорил молодой человек . — Она очень дорогая ... они даже под подушку ее себе клали ... — Но , может быть , вы позволите хоть посмотреть ее ? — сказал Ивлев.— Пожалуйста , — прошептал молодой человек.И , превозмогая неловкость , смутно томясь его пристальным взглядом , Ивлев стал медленно перелистывать « Грамматику любви » . Она вся делилась на маленькие главы : « О красоте , о сердце , об уме , о знаках любовных , о нападении и защищении , о размолвке и примирении , о любви платонической » ... Каждая глава состояла из коротеньких , изящных , порою очень тонких сентенций , и некоторые из них были деликатно отмечены пером , красными чернилами . « Любовь не есть простая эпизода в нашей жизни , — читал Ивлев . — Разум наш противоречит сердцу и не убеждает оного . — Женщины никогда не бывают так сильны , как когда они вооружаются слабостью . — Женщину мы обожаем за то , что она владычествует над нашей мечтой идеальной . — Тщеславие выбирает , истинная любовь не выбирает . — Женщина прекрасная должна занимать вторую ступень ; первая принадлежит женщине милой . Сия-то делается владычицей нашего сердца : прежде нежели мы отдадим о ней отчет сами себе , сердце наше делается невольником любви навеки ... » Затем шло « изъяснение языка цветов » , и опять кое-что было отмечено : « Дикий мак — печаль . Вереск-лед — твоя прелесть запечатлена в моем сердце . Могильница — сладостные воспоминания . Печальный гераний — меланхолия . Полынь — вечная горесть » ... А на чистой страничке в самом конце было мелко , бисерно написано теми же красными чернилами четверостишие . Молодой человек вытянул шею , заглядывая в « Грамматику любви » , и сказал с деланной усмешкой : — Это они сами сочинили ... Через полчаса Ивлев с облегчением простился с ним . Из всех книг он за дорогую цену купил только эту книжечку . Мутно-золотая заря блекла в облаках за полями , отсвечивала в лужах , мокро и зелено было в полях . Малый не спешил , но Ивлев не понукал его . Малый рассказывал , что та женщина , которая давеча гнала по лопухам индюшек , — жена дьякона , что молодой Хвощинский живет с нею . Ивлев не слушал . Он все думал о Лушке , о ее ожерелье , которое оставило в нем чувство сложное , похожее на то , какое испытал он когда-то в одном итальянском городке при взгляде на реликвии одной святой . « Вошла она навсегда в мою жизнь ! » — подумал он . И , вынув из кармана « Грамматику любви » , медленно перечитал при свете зари стихи , написанные на ее последней странице.Тебе сердца любивших скажут : « В преданьях сладостных живи ! » И внукам , правнукам покажут Сию Грамматику Любви .
Иван БунинНа кладбище над свежей глиняной насыпью стоит новый крест из дуба , крепкий , тяжелый , гладкий.Апрель , дни серые ; памятники кладбища , просторного , уездного , еще далеко видны сквозь голые деревья , и холодный ветер звенит и звенит фарфоровым венком у подножия креста.В самый же крест вделан довольно большой , выпуклый фарфоровый медальон , а в медальоне — фотографический портрет гимназистки с радостными , поразительно живыми глазами.Это Оля Мещерская.Девочкой она ничем не выделялась в толпе коричневых гимназических платьиц : что можно было сказать о ней , кроме того , что она из числа хорошеньких , богатых и счастливых девочек , что она способна , но шаловлива и очень беспечна к тем наставлениям , которые ей делает классная дама ? Затем она стала расцветать , развиваться не по дням , а по часам . В четырнадцать лет у нее , при тонкой талии и стройных ножках , уже хорошо обрисовывались груди и все те формы , очарование которых еще никогда не выразило человеческое слово ; в пятнадцать она слыла уже красавицей . Как тщательно причесывались некоторые ее подруги , как чистоплотны были , как следили за своими сдержанными движениями ! А она ничего не боялась — ни чернильных пятен на пальцах , ни раскрасневшегося лица , ни растрепанных волос , ни заголившегося при падении на бегу колена . Без всяких ее забот и усилий и как-то незаметно пришло к ней все то , что так отличало ее в последние два года из всей гимназии , — изящество , нарядность , ловкость , ясный блеск глаз ... Никто не танцевал так на балах , как Оля Мещерская , никто не бегал так на коньках , как она , ни за кем на балах не ухаживали столько , сколько за ней , и почему-то никого не любили так младшие классы , как ее . Незаметно стала она девушкой , и незаметно упрочилась ее гимназическая слава , и уже пошли толки , что она ветрена , не может жить без поклонников , что в нее безумно влюблен гимназист Шеншин , что будто бы и она его любит , но так изменчива в обращении с ним , что он покушался на самоубийство.Последнюю свою зиму Оля Мещерская совсем сошла с ума от веселья , как говорили в гимназии . Зима была снежная , солнечная , морозная , рано опускалось солнце за высокий ельник снежного гимназического сада , неизменно погожее , лучистое , обещающее и на завтра мороз и солнце , гулянье на Соборной улице , каток в городском саду , розовый вечер , музыку и эту во все стороны скользящую на катке толпу , в которой Оля Мещерская казалась самой беззаботной , самой счастливой . И вот однажды , на большой перемене , когда она вихрем носилась по сборному залу от гонявшихся за ней и блаженно визжавших первоклассниц , ее неожиданно позвали к начальнице . Она с разбегу остановилась , сделала только один глубокий вздох , быстрым и уже привычным женским движением оправила волосы , дернула уголки передника к плечам и , сияя глазами , побежала наверх . Начальница , моложавая , но седая , спокойно сидела с вязаньем в руках за письменным столом , под царским портретом.— Здравствуйте ,