Daria/rus_authors huggingface dataset:
его кисти , что он не понесет искусства , святого искусства , на профанацию пигмеям , до сих пор не заметившим , как он велик . Но врывается виконтесса и объявляет , что Сесиль умирает от любви к нему и что поэтому следует писать картины . Тут-то Гюстав догадывается , что виконтесса , прежний враг его , через которую ни одно из произведений его до сих пор не попадало на выставку , втайне его любит ; что она мстила ему из ревности . Разумеется , Гюстав немедленно берет от трех милордов деньги , обругав их в другой раз , чем они остаются очень довольны , потом бежит к Сесиль , соглашается взять ее миллион , прощает виконтессу , которая уезжает в свое поместье , и , совокупившись законным браком , начинает заводить детей , фланелевую фуфайку , bonnet de coton 11 и прогуливается с мабишью по вечерам возле благодетельных фонтанчиков , которые тихим плеском своих струй , разумеется , напоминают ему о постоянстве , прочности и тишине его земного счастья.Иногда случается , что Гюстав не приказчик , а какой-нибудь загнанный , забитый сирота , но в душе полный самого неизъяснимого благородства . Вдруг оказывается , что он вовсе не сирота , а законный сын Ротшильда . Получаются миллионы . Но Гюстав гордо и презрительно отвергает миллионы . Зачем ? Уж так нужно для красноречия . Но вот врывается мадам Бопре , банкирша , влюбленная в него и у мужа которой он находится в услужении . Она объявляет , что Сесиль сейчас умрет от любви к нему и чтоб он шел ее спасать . Гюстав догадывается , что мадам Бопре в него влюблена , подбирает миллионы и , обругав всех самыми скверными словами за то , что во всем роде человеческом нет такого же неизъяснимого благородства , как в нем , идет к Сесиль и совокупляется с нею . Банкирша едет в свое поместье . Бопре торжествует , ибо жена , бывшая на краю гибели , всё еще остается чистою и непорочною , а Гюстав заводит детей и по вечерам ходит гулять около благодетельных фонтанчиков , которые плесками струй напоминают ему и т. д. , и т. д.Теперь неизъяснимое благородство чаще всего изображается или в военном офицере , или в военном инженере , или что-нибудь в этом роде , только чаще всего в военном и непременно с ленточкой Почетного легиона , « купленной своею кровью » . Кстати , эта ленточка ужасна . Носитель до того ею чванится , что с ним нельзя почти встретиться , нельзя с ним ни ехать в вагоне , ни сидеть в театре , ни встречаться в ресторане . Он только что не плюет на вас , он куражится над вами бесстыдно , он пыхтит , задыхается от куражу , так что вас наконец начинает тошнить , у вас разливается желчь и ни принуждены посылать за доктором . Но французы это очень любят . Замечательно еще , что в театре слишком особенное внимание обращается теперь и на мосье Бопре , по крайней мере более гораздо , чем прежде . Бопре , разумеется , накопил много денег и завел очень много вещей . Он прям , прост , немного смешон своими буржуазными привычками и тем , что он муж ; но он добр , честен ,
, в котором он должен страдать от подозрения , что мабишь ему неверна . Но все-таки он великодушно решается простить ее . Оказывается , разумеется , что она чиста , как голубь , что она только пошалила , увлеклась Гюставом , и что бри-бри , раздавливающий ее своим великодушием , ей дороже всего . Сесиль , разумеется , по-прежнему без гроша , но только в первом акте ; впоследствии же у ней оказывается миллион . Гюстав горд и презрительно благороден , как и всегда , только куражу больше , потому что военная косточка . У него всего дороже на свете его крест , купленный кровью , и « l'épée de mon père » . 12 Об этой шпаге своего отца он говорит поминутно , некстати , всюду ; вы даже не понимаете , в чем дело ; он ругается , плюется , но все ему кланяются , а зрители плачут и аплодируют ( плачут , буквально ) . Разумеется , у него ни гроша , это sine que non . 13 Мадам Бопре , разумеется , влюблена в него , Сесиль тоже , но он не подозревает любви Сесили . Сесиль кряхтит от любви в продолжение пяти актов . Идет , наконец , снег или что-нибудь в этом роде . Сесиль хочет броситься в окно . Но под окошком раздаются два выстрела , все сбегаются ; Гюстав , бледный , с подвязанной рукой , медленно входит на сцену . Ленточка , купленная кровью , сверкает на его сюртуке . Клеветник и обольститель Сесили наказан . Гюстав забывает наконец , что Сесиль его любит и что всё это штуки мадам Бопре . Но мадам Бопре бледная , испуганная , и Гюстав догадывается , что она его любит . Но раздается опять выстрел . Это Бопре , убивающий себя от отчаяния . Мадам Бопре вскрикивает , бросается к дверям , но является сам Бопре и несет убитую лисицу или что-нибудь в этом роде . Урок дан ; мабишь его никогда не забудет . Она льнет к бри-бри , который всё прощает . Но вдруг является у Сесиль миллион , и Гюстав опять бунтуется . Он не хочет жениться , Гюстав ломается , Гюстав ругается скверными словами . Надо непременно , чтоб Гюстав ругался скверными словами и плевал на миллион , иначе буржуа не простит ему ; неизъяснимого благородства будет мало ; пожалуйста , не думайте , чтоб буржуа противоречил себе . Не беспокойтесь : миллион не минует счастливую чету , он неизбежен и под конец всегда является в виде награды за добродетель . Буржуа себе не изменит . Гюстав берет под конец миллион Сесиль , и затем начинаются неизбежные фонтанчики , котоновые колпаки , плеск струй и проч. , и проч . Таким образом , и чувствительности выходит много , и неизъяснимого благородства с три короба , и Бопре , торжествующий и раздавивший всех своими семейными добродетелями , и , главное , главное миллион , в виде фатума , в виде закона природы , которому вся честь , слава и поклонение , и т. д. , и т. д. Брибри и мабишь выходят из театра совершенно довольные , успокоенные и утешенные . Гюстав их сопровождает и , подсаживая чужую мабишь в фиакр , потихоньку целует у нее ручку ... Всё идет как следует.моя супруга ( франц . ) .моя козочка ( франц . ) .птичка ( франц . ) .на месте преступления ( франц .
Русский — скептик и насмешник ( франц . ) .больших фонтанов ( франц . ) .Мой муж еще не видел моря ( франц . ) .поваляться на траве ( франц . ) .с природой ( франц . ) .Мое дерево , моя стена ( франц . ) .ночной колпак ( франц . ) .шпага моего отца ( франц . ) .обязательное условие ( лат . ) .
... Вспоминается мне ранняя погожая осень . Август был с теплыми дождиками , как будто нарочно выпадавшими для сева , с дождиками в самую пору , в середине месяца , около праздника св . Лаврентия . А « осень и зима хороши живут , коли на Лаврентия вода тиха и дождик » . Потом бабьим летом паутины много село на поля . Это тоже добрый знак : « Много тенетника на бабье лето — осень ядреная » ... Помню раннее , свежее , тихое утро ... Помню большой , весь золотой , подсохший и поредевший сад , помню кленовые аллеи , тонкий аромат опавшей листвы и — запах антоновских яблок , запах меда и осенней свежести . Воздух так чист , точно его совсем нет , по всему саду раздаются голоса и скрип телег . Это тархане , мещане-садовники , наняли мужиков и насыпают яблоки , чтобы в ночь отправлять их в город , — непременно в ночь , когда так славно лежать на возу , смотреть в звездное небо , чувствовать запах дегтя в свежем воздухе и слушать , как осторожно поскрипывает в темноте длинный обоз по большой дороге . Мужик , насыпающий яблоки , ест их сочным треском одно за одним , но уж таково заведение — никогда мещанин не оборвет его , а еще скажет : — Вали , ешь досыта , — делать нечего ! На сливанье все мед пьют.И прохладную тишину утра нарушает только сытое квохтанье дроздов на коралловых рябинах в чаще сада , голоса да гулкий стук ссыпаемых в меры и кадушки яблок . В поредевшем саду далеко видна дорога к большому шалашу , усыпанная соломой , и самый шалаш , около которого мещане обзавелись за лето целым хозяйством . Всюду сильно пахнет яблоками , тут — особенно . В шалаше устроены постели , стоит одноствольное ружье , позеленевший самовар , в уголке — посуда . Около шалаша валяются рогожи , ящики , всякие истрепанные пожитки , вырыта земляная печка . В полдень на ней варится великолепный кулеш с салом , вечером греется самовар , и по саду , между деревьями , расстилается длинной полосой голубоватый дым . В праздничные же дни около шалаша — целая ярмарка , и за деревьями поминутно мелькают красные уборы . Толпятся бойкие девки-однодворки в сарафанах , сильно пахнущих краской , приходят « барские » в своих красивых и грубых , дикарских костюмах , молодая старостиха , беременная , с широким сонным лицом и важная , как холмогорская корова . На голове ее « рога » , — косы положены по бокам макушки и покрыты несколькими платками , так что голова кажется огромной ; ноги , в полусапожках с подковками , стоят тупо и крепко ; безрукавка — плисовая , занавеска длинная , а понева — черно-лиловая с полосами кирпичного цвета и обложенная на подоле широким золотым « прозументом » ... — Хозяйственная бабочка ! — говорит о ней мещанин , покачивая головою . — Переводятся теперь и такие ... А мальчишки в белых замашных рубашках и коротеньких порточках , с белыми раскрытыми головами , все подходят . Идут по двое , по трое , мелко перебирая босыми ножками , и косятся на лохматую овчарку , привязанную к яблоне . Покупает , конечно , один ,
, но покупателей много , торговля идет бойко , и чахоточный мещанин в длинном сюртуке и рыжих сапогах — весел . Вместе с братом , картавым , шустрым полуидиотом , который живет у него « из милости » , он торгует с шуточками , прибаутками и даже иногда « тронет » на тульской гармонике . И до вечера в саду толпится народ , слышится около шалаша смех и говор , а иногда и топот пляски ... К ночи в погоду становится очень холодно и росисто . Надышавшись на гумне ржаным ароматом новой соломы и мякины , бодро идешь домой к ужину мимо садового вала . Голоса на деревне или скрип ворот раздаются по студеной заре необыкновенно ясно . Темнеет . И вот еще запах : в саду — костер , и крепко тянет душистым дымом вишневых сучьев . В темноте , в глубине сада — сказочная картина : точно в уголке ада , пылает около шалаша багровое пламя , окруженное мраком , и чьи-то черные , точно вырезанные из черного дерева силуэты двигаются вокруг костра , меж тем как гигантские тени от них ходят по яблоням . То по всему дереву ляжет черная рука в несколько аршин , то четко нарисуются две ноги — два черных столба . И вдруг все это скользнет с яблони — и тень упадет по всей аллее , от шалаша до самой калитки ... Поздней ночью , когда на деревне погаснут огни , когда в небе уже высоко блещет бриллиантовое созвездие Стожар , еще раз пробежишь в сад.Шурша по сухой листве , как слепой , доберешься до шалаша . Там на полянке немного светлее , а над головой белеет Млечный Путь.— Это вы , барчук ? — тихо окликает кто-то из темноты.— Я. А вы не спите еще , Николай ? — Нам нельзя-с спать . А , должно , уж поздно ? Вон , кажись , пассажирский поезд идет ... Долго прислушиваемся и различаем дрожь в земле , дрожь переходит в шум , растет , и вот , как будто уже за самым садом , ускоренно выбивают шумный такт колеса : громыхая и стуча , несется поезд ... ближе , ближе , все громче и сердитее ... И вдруг начинает стихать , глохнуть , точно уходя в землю ... — А где у вас ружье , Николай ? — А вот возле ящика-с.Вскинешь кверху тяжелую , как лом , одностволку и с маху выстрелишь . Багровое пламя с оглушительным треском блеснет к небу , ослепит на миг и погасит звезды , а бодрое эхо кольцом грянет и раскатится по горизонту , далеко-далеко замирая в чистом и чутком воздухе.— Ух , здорово ! — скажет мещанин . — Потращайте , потращайте , барчук , а то просто беда ! Опять всю дулю на валу отрясли ... А черное небо чертят огнистыми полосками падающие звезды . Долго глядишь в его темно-синюю глубину , переполненную созвездиями , пока не поплывет земля под ногами . Тогда встрепенешься и , пряча руки в рукава , быстро побежишь по аллее к дому ... Как холодно , росисто и как хорошо жить на свете ! « Ядреная антоновка — к веселому году » . Деревенские дела хороши , если антоновка уродилась : значит , и хлеб уродился ... Вспоминается мне урожайный год.На ранней заре , когда еще кричат петухи и по-черному дымятся избы , распахнешь , бывало , окно в прохладный сад , наполненный лиловатым туманом ,
ярко блестит кое-где утреннее солнце , и не утерпишь — велишь поскорее заседлывать лошадь , а сам побежишь умываться на пруд . Мелкая листва почти вся облетела с прибрежных лозин , и сучья сквозят на бирюзовом небе . Вода под лозинами стала прозрачная , ледяная и как будто тяжелая . Она мгновенно прогоняет ночную лень , и , умывшись и позавтракав в людской с работниками горячими картошками и черным хлебом с крупной сырой солью , с наслаждением чувствуешь под собой скользкую кожу седла , проезжая по Выселкам на охоту . Осень — пора престольных праздников , и народ в это время прибран , доволен , вид деревни совсем не тот , что в другую пору . Если же год урожайный и на гумнах возвышается целый золотой город , а на реке звонко и резко гогочут по утрам гуси , так в деревне и совсем не плохо . К тому же наши Выселки спокон веку , еще со времен дедушки , славились « богатством » . Старики и старухи жили в Выселках очень подолгу , — первый признак богатой деревни , — и были все высокие , большие и белые , как лунь . Только и слышишь , бывало : « Да , — вот Агафья восемьдесят три годочка отмахала ! » — или разговоры в таком роде : — И когда это ты умрешь , Панкрат ? Небось тебе лет сто будет ? — Как изволите говорить , батюшка ? — Сколько тебе годов , спрашиваю ! — А не знаю-с , батюшка.— Да Платона Аполлоныча-то помнишь ? — Как же-с , батюшка , — явственно помню.— Ну , вот видишь . Тебе , значит , никак не меньше ста.Старик , который стоит перед барином вытянувшись , кротко и виновато улыбается . Что ж , мол , делать , — виноват , зажился . И он , вероятно , еще более зажился бы , если бы не объелся в Петровки луку.Помню я и старуху его . Все , бывало , сидит на скамеечке , на крыльце , согнувшись , тряся головой , задыхаясь и держась за скамейку руками , — все о чем-то думает . « О добре своем небось » , — говорили бабы , потому что « добра » у нее в сундуках было , правда , много . А она будто и не слышит ; подслеповато смотрит куда-то вдаль из-под грустно приподнятых бровей , трясет головой и точно силится вспомнить что-то . Большая была старуха , вся какая-то темная . Панева — чуть не прошлого столетия , чуньки — покойницкие , шея — желтая и высохшая , рубаха с канифасовыми косяками всегда белая-белая , — « совсем хоть в гроб клади » . А около крыльца большой камень лежал : сама купила себе на могилку , так же как и саван , — отличный саван , с ангелами , с крестами и с молитвой , напечатанной по краям.Под стать старикам были и дворы в Выселках : кирпичные , строенные еще дедами . А у богатых мужиков — у Савелия , у Игната , у Дрона — избы были в две-три связи , потому что делиться в Выселках еще не было моды . В таких семьях водили пчел , гордились жеребцом-битюгом сиво-железното цвета и держали усадьбы в порядке . На гумнах темнели густые и тучные конопляники , стояли овины и риги , крытые вприческу ; в пуньках и амбарчиках были железные двери , за которыми хранились холсты , прялки , новые полушубки , наборная сбруя , меры ,
. На воротах и на санках были выжжены кресты . И помню , мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком . Когда , бывало , едешь солнечным утром по деревне , все думаешь о том , как хорошо косить , молотить , спать на гумне в ометах , а в праздник встать вместе с солнцем , под густой и музыкальный благовест из села , умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху , такие же портки и несокрушимые сапоги с подковками . Если же , думалось , к этому прибавить здоровую и красивую жену в праздничном уборе , да поездку к обедне , а потом обед у бородатого тестя , обед с горячей бараниной на деревянных тарелках и с ситниками , с сотовым медом и брагой , — так больше и желать невозможно ! Склад средней дворянской жизни еще и на моей памяти , — очень недавно , — имел много общего со складом богатой мужицкой жизни по своей домовитости и сельскому старосветскому благополучию . Такова , например , была усадьба тетки Анны Герасимовны , жившей от Выселок верстах в двенадцати . Пока , бывало , доедешь до этой усадьбы , уже совсем обедняется . С собаками на сворах ехать приходится шагом , да и спешить не хочется , — так весело в открытом поле в солнечный и прохладный день ! Местность ровная , видно далеко . Небо легкое и такое просторное и глубокое . Солнце сверкает сбоку , и дорога , укатанная после дождей телегами , замаслилась и блестит , как рельсы . Вокруг раскидываются широкими косяками свежие , пышно-зеленые озими . Взовьется откуда-нибудь ястребок в прозрачном воздухе и замрет на одном месте , трепеща острыми крылышками . А в ясную даль убегают четко видные телеграфные столбы , и проволоки их , как серебряные струны , скользят по склону ясного неба . На них сидят кобчики , — совсем черные значки на нотной бумаге.Крепостного права я не знал и не видел , но , помню , у тетки Анны Герасимовны чувствовал его . Въедешь во двор и сразу ощутишь , что тут оно еще вполне живо . Усадьба — небольшая , но вся старая , прочная , окруженная столетними березами и лозинами . Надворных построек — невысоких , но домовитых — множество , и все они точно слиты из темных дубовых бревен под соломенными крышами . Выделяется величиной или , лучше сказать , длиной только почерневшая людская , из которой выглядывают последние могикане дворового сословия — какие-то ветхие старики и старухи , дряхлый повар в отставке , похожий на Дон-Кихота . Все они , когда въезжаешь во двор , подтягиваются и низко-низко кланяются . Седой кучер , направляющийся от каретного сарая взять лошадь , еще у сарая снимает шапку и по всему двору идет с обнаженной головой . Он у тетки ездил форейтором , а теперь возит ее к обедне , — зимой в возке , а летом в крепкой , окованной железом тележке , вроде тех , на которых ездят попы . Сад у тетки славился своею запущенностью , соловьями , горлинками и яблоками , а дом — крышей . Стоял он во главе двора , у самого сада , — ветви лип обнимали его , — был невелик и приземист , но казалось , что ему и веку не будет ,
своей необыкновенно высокой и толстой соломенной крыши , почерневшей и затвердевшей от времени . Мне его передний фасад представлялся всегда живым : точно старое лицо глядит из-под огромной шапки впадинами глаз , — окнами с перламутровыми от дождя и солнца стеклами . А по бокам этих глаз были крыльца , — два старых больших крыльца с колоннами . На фронтоне их всегда сидели сытые голуби , между тем как тысячи воробьев дождем пересыпались с крыши на крышу ... И уютно чувствовал себя гость в этом гнезде под бирюзовым осенним небом ! Войдешь в дом и прежде всего услышишь запах яблок , а потом уже другие : старой мебели красного дерева , сушеного липового цвета , который с июня лежит на окнах ... Во всех комнатах — в лакейской , в зале , в гостиной — прохладно и сумрачно : это оттого , что дом окружен садом , а верхние стекла окон цветные : синие и лиловые . Всюду тишина и чистота , хотя , кажется , кресла , столы с инкрустациями и зеркала в узеньких и витых золотых рамах никогда не трогались с места . И вот слышится покашливанье : выходит тетка . Она небольшая , но тоже , как и все кругом , прочная . На плечах у нее накинута большая персидская шаль . Выйдет она важно , но приветливо , и сейчас же под бесконечные разговоры про старину , про наследства , начинают появляться угощения : сперва « дули » , яблоки , — антоновские , « бель-барыня » , боровинка , « плодовитка » , — а потом удивительный обед : вся насквозь розовая вареная ветчина с горошком , фаршированная курица , индюшка , маринады и красный квас , — крепкий и сладкий-пресладкий ... Окна в сад подняты , и оттуда веет бодрой осенней прохладой.За последние годы одно поддерживало угасающий дух помещиков — охота.Прежде такие усадьбы , как усадьба Анны Герасимовны , были не редкость . Были и разрушающиеся , но все еще жившие на широкую ногу усадьбы с огромным поместьем , с садом в двадцать десятин . Правда , сохранились некоторые из таких усадеб еще и до сего времени , но в них уже нет жизни ... Нет троек , нет верховых « киргизов » , нет гончих и борзых собак , нет дворни и нет самого обладателя всего этого — помещика-охотника , вроде моего покойного шурина Арсения Семеныча.С конца сентября наши сады и гумна пустели , погода , по обыкновению , круто менялась . Ветер по целым дням рвал и трепал деревья , дожди поливали их с утра до ночи . Иногда к вечеру между хмурыми низкими тучами пробивался на западе трепещущий золотистый свет низкого солнца ; воздух делался чист и ясен , а солнечный свет ослепительно сверкал между листвою , между ветвями , которые живою сеткою двигались и волновались от ветра . Холодно и ярко сияло на севере над тяжелыми свинцовыми тучами жидкое голубое небо , а из-за этих туч медленно выплывали хребты снеговых гор-облаков . Стоишь у окна и думаешь : « Авось , бог даст , распогодится » . Но ветер не унимался . Он волновал сад , рвал непрерывно бегущую из трубы людской струю дыма и снова нагонял зловещие космы пепельных облаков . Они бежали низко и быстро — и скоро ,
, затуманивали солнце . Погасал его блеск , закрывалось окошечко в голубое небо , а в саду становилось пустынно и скучно , и снова начинал сеять дождь ... сперва тихо , осторожно , потом все гуще и , наконец , превращался в ливень с бурей и темнотою . Наступала долгая , тревожная ночь ... Из такой трепки сад выходил почти совсем обнаженным , засыпанным мокрыми листьями и каким-то притихшим , смирившимся . Но зато как красив он был , когда снова наступала ясная погода , прозрачные и холодные дни начала октября , прощальный праздник осени ! Сохранившаяся листва теперь будет висеть на деревьях уже до первых зазимков . Черный сад будет сквозить на холодном бирюзовом небе и покорно ждать зимы , пригреваясь в солнечном блеске . А поля уже резко чернеют пашнями и ярко зеленеют закустившимися озимями ... Пора на охоту ! И вот я вижу себя в усадьбе Арсения Семеныча , в большом доме , в зале , полной солнца и дыма от трубок и папирос . Народу много — все люди загорелые , с обветренными лицами , в поддевках и длинных сапогах . Только что очень сытно пообедали , раскраснелись и возбуждены шумными разговорами о предстоящей охоте , но не забывают допивать водку и после обеда . А на дворе трубит рог и завывают на разные голоса собаки . Черный борзой , любимец Арсения Семеныча , взлезает на стол и начинает пожирать с блюда остатки зайца под соусом . Но вдруг он испускает страшный визг и , опрокидывая тарелки и рюмки , срывается со стола : Арсений Семеныч , вышедший из кабинета с арапником и револьвером , внезапно оглушает залу выстрелом . Зала еще более наполняется дымом , а Арсений Семеныч стоит и смеется.— Жалко , что промахнулся ! — говорит он , играя глазами.Он высок ростом , худощав , но широкоплеч и строен , а лицом — красавец цыган . Глаза у него блестят дико , он очень ловок , в шелковой малиновой рубахе , бархатных шароварах и длинных сапогах . Напугав и собаку и гостей выстрелом , он шутливо-важно декламирует баритоном : Пора , пора седлать проворного донца И звонкий рог за плечи перекинуть ! — и громко говорит : — Ну , однако , нечего терять золотое время ! Я сейчас еще чувствую , как жадно и емко дышала молодая грудь холодом ясного и сырого дня под вечер , когда , бывало , едешь с шумной ватагой Арсения Семеныча , возбужденный музыкальным гамом собак , брошенных в чернолесье , в какой-нибудь Красный Бугор или Гремячий Остров , уже одним своим названием волнующий охотника . Едешь на злом , сильном и приземистом « киргизе » , крепко сдерживая его поводьями , и чувствуешь себя слитым с ним почти воедино . Он фыркает , просится на рысь , шумно шуршит копытами по глубоким и легким коврам черной осыпавшейся листвы , и каждый звук гулко раздается в пустом , сыром и свежем лесу . Тявкнула где-то вдалеке собака , ей страстно и жалобно ответила другая , третья — и вдруг весь лес загремел , точно он весь стеклянный , от бурного лая и крика . Крепко грянул среди этого гама выстрел — и все « заварилось » и покатилось куда-то вдаль.— Береги-и !
голосом на весь лес. « А , береги ! » — мелькнет в голове опьяняющая мысль . Гикнешь на лошадь и , как сорвавшийся с цепи , помчишься по лесу , уже ничего не разбирая по пути . Только деревья мелькают перед глазами да лепит в лицо грязью из-под копыт лошади . Выскочишь из лесу , увидишь на зеленях пеструю , растянувшуюся по земле стаю собак и еще сильнее наддашь « киргиза » наперерез зверю , — по зеленям , взметам и жнивьям , пока , наконец , не перевалишься в другой остров и не скроется из глаз стая вместе со своим бешеным лаем и стоном . Тогда , весь мокрый и дрожащий от напряжения , осадишь вспененную , хрипящую лошадь и жадно глотаешь ледяную сырость лесной долины . Вдали замирают крики охотников и лай собак , а вокруг тебя — мертвая тишина . Полураскрытый строевой лес стоит неподвижно , и кажется , что ты попал в какие-то заповедные чертоги . Крепко пахнет от оврагов грибной сыростью , перегнившими листьями и мокрой древесной корою . И сырость из оврагов становится все ощутительнее , в лесу холоднеет и темнеет ... Пора на ночевку . Но собрать собак после охоты трудно . Долго и безнадежно-тоскливо звенят рога в лесу , долго слышатся крик , брань и визг собак ... Наконец , уже совсем в темноте , вваливается ватага охотников в усадьбу какого-нибудь почти незнакомого холостяка-помещика и наполняет шумом весь двор усадьбы , которая озаряется фонарями , свечами и лампами , вынесенными навстречу гостям из дому ... Случалось , что у такого гостеприимного соседа охота жила по нескольку дней . На ранней утренней заре , по ледяному ветру и первому мокрому зазимку , уезжали в леса и в поле , а к сумеркам опять возвращались , все в грязи , с раскрасневшимися лицами , пропахнув лошадиным потом , шерстью затравленного зверя , — и начиналась попойка . В светлом и людном доме очень тепло после целого дня на холоде в поле . Все ходят из комнаты в комнату в расстегнутых поддевках , беспорядочно пьют и едят , шумно передавая друг другу свои впечатления над убитым матерым волком , который , оскалив зубы , закатив глаза , лежит с откинутым на сторону пушистым хвостом среди залы и окрашивает своей бледной и уже холодной кровью пол . После водки и еды чувствуешь такую сладкую усталость , такую негу молодого сна , что как через воду слышишь говор . Обветренное лицо горит , а закроешь глаза — вся земля так и поплывет под ногами . А когда ляжешь в постель , в мягкую перину , где-нибудь в угловой старинной комнате с образничкой и лампадой , замелькают перед глазами призраки огнисто-пестрых собак , во всем теле заноет ощущение скачки , и не заметишь , как потонешь вместе со всеми этими образами и ощущениями в сладком и здоровом сне , забыв даже , что эта комната была когда-то молельной старика , имя которого окружено мрачными крепостными легендами , и что он умер в этой молельной , вероятно , на этой же кровати.Когда случалось проспать охоту , отдых был особенно приятен . Проснешься и долго лежишь в постели . Во всем доме — тишина . Слышно ,
садовник , растапливая печи , и как дрова трещат и стреляют . Впереди — целый день покоя в безмолвной уже по-зимнему усадьбе . Не спеша оденешься , побродишь по саду , найдешь в мокрой листве случайно забытое холодное и мокрое яблоко , и почему-то оно покажется необыкновенно вкусным , совсем не таким , как другие . Потом примешься за книги , — дедовские книги в толстых кожаных переплетах , с золотыми звездочками на сафьянных корешках . Славно пахнут эти , похожие на церковные требники книги своей пожелтевшей , толстой шершавой бумагой ! Какой-то приятной кисловатой плесенью , старинными духами ... Хороши и заметки на их полях , крупно и с круглыми мягкими росчерками сделанные гусиным пером . Развернешь книгу и читаешь : « Мысль , достойная древних и новых философов , цвет разума и чувства сердечного » ... И невольно увлечешься и самой книгой . Это — « Дворянин-философ » , аллегория , изданная лет сто тому назад иждивением какого-то « кавалера многих орденов » и напечатанная в типографии приказа общественного призрения , — рассказ о том , как « дворянин-философ , имея время и способность рассуждать , к чему разум человека возноситься может , получил некогда желание сочинить план света на пространном месте своего селения » ... Потом наткнешься на « сатирические и философские сочинения господина Вольтера » и долго упиваешься милым и манерным слогом перевода : « Государи мои ! Эразм сочинил в шестом-надесять столетии похвалу дурачеству ( манерная пауза , — точка с запятою ) ; вы же приказываете мне превознесть пред вами разум ... » Потом от екатерининской старины перейдешь к романтическим временам , к альманахам , к сантиментально-напыщенным и длинным романам ... Кукушка выскакивает из часов и насмешливо-грустно кукует над тобою в пустом доме . И понемногу в сердце начинает закрадываться сладкая и странная тоска ... Вот « Тайны Алексиса » , вот « Виктор , или Дитя в лесу » : « Бьет полночь ! Священная тишина заступает место дневного шума и веселых песен поселян . Сон простирает мрачныя крылья свои над поверхностью нашего полушария ; он стрясает с них мрак и мечты ... Мечты ... Как часто продолжают оне токмо страдания злощастнаго ! .. » И замелькают перед глазами любимые старинные слова : скалы и дубравы , бледная луна и одиночество , привидения и призраки , « ероты » , розы и лилии , « проказы и резвости младых шалунов » , лилейная рука , Людмилы и Алины ... А вот журналы с именами : Жуковского , Батюшкова , лицеиста Пушкина . И с грустью вспомнишь бабушку , ее полонезы на клавикордах , ее томное чтение стихов из « Евгения Онегина » . И старинная мечтательная жизнь встанет перед тобою ... Хорошие девушки и женщины жили когда-то в дворянских усадьбах ! Их портреты глядят на меня со стены , аристократически-красивые головки в старинных прическах кротко и женственно опускают свои длинные ресницы на печальные и нежные глаза ... Запах антоновских яблок исчезает из помещичьих усадеб . Эти дни были так недавно , а меж тем мне кажется ,
чуть не целое столетие . Перемерли старики в Выселках , умерла Анна Герасимовна , застрелился Арсений Семеныч ... Наступает царство мелкопоместных , обедневших до нищенства ! .. Но хороша и эта нищенская мелкопоместная жизнь ! Вот я вижу себя снова в деревне , глубокой осенью . Дни стоят синеватые , пасмурные . Утром я сажусь в седло и с одной собакой , с ружьем и с рогом уезжаю в поле . Ветер звонит и гудит в дуло ружья , ветер крепко дует навстречу , иногда с сухим снегом . Целый день я скитаюсь по пустым равнинам ... Голодный и прозябший , возвращаюсь я к сумеркам в усадьбу , и на душе становится так тепло и отрадно , когда замелькают огоньки Выселок и потянет из усадьбы запахом дыма , жилья . Помню , у нас в доме любили в эту пору « сумерничать » , не зажигать огня и вести в полутемноте беседы . Войдя в дом , я нахожу зимние рамы уже вставленными , и это еще более настраивает меня на мирный зимний лад . В лакейской работник топит печку , и я , как в детстве , сажусь на корточки около вороха соломы , резко пахнущей уже зимней свежестью , и гляжу то в пылающую печку , то на окна , за которыми , синея , грустно умирают сумерки . Потом иду в людскую . Там светло и людно : девки рубят капусту , мелькают сечки , я слушаю их дробный , дружный стук и дружные , печально-веселые деревенские песни ... Иногда заедет какой-нибудь мелкопоместный сосед и надолго увезет меня к себе ... Хороша и мелкопоместная жизнь ! Мелкопоместный встает рано . Крепко потянувшись , поднимается он с постели и крутит толстую папиросу из дешевого , черного табаку или просто из махорки . Бледный свет раннего ноябрьского утра озаряет простой , с голыми стенами кабинет , желтые и заскорузлые шкурки лисиц над кроватью и коренастую фигуру в шароварах и распоясанной косоворотке , а в зеркале отражается заспанное лицо татарского склада . В полутемном , теплом доме мертвая тишина . За дверью в коридоре похрапывает старая кухарка , жившая в господском доме еще девчонкою . Это , однако , не мешает барину хрипло крикнуть на весь дом : — Лукерья ! Самовар ! Потом , надев сапоги , накинув на плечи поддевку и не застегивая ворота рубахи , он выходит на крыльцо . В запертых сенях пахнет псиной ; лениво дотягиваясь , с визгом зевая и улыбаясь , окружают его гончие.— Отрыж ! — медленно , снисходительным басом говорит он и через сад идет на гумно . Грудь его широко дышит резким воздухом зари и запахам озябшего за ночь , обнаженного сада . Свернувшиеся и почерневшие от мороза листья шуршат под сапогами в березовой аллее , вырубленной уже наполовину . Вырисовываясь на низком сумрачном небе , спят нахохленные галки на гребне риги ... Славный будет день для охоты ! И , остановившись среди аллеи , барин долго глядит в осеннее поле , на пустынные зеленые озими , по которым бродят телята . Две гончие суки повизгивают около его ног , а Заливай уже за садом : перепрыгивая по колким жнивьям , он как будто зовет и просится в поле . Но что сделаешь теперь с гончими ? Зверь теперь в поле , на взметах ,
, а в лесу он боится , потому что в лесу ветер шуршит листвою ... Эх , кабы борзые ! В риге начинается молотьба . Медленно расходясь , гудит барабан молотилки . Лениво натягивая постромки , упираясь ногами по навозному кругу и качаясь , идут лошади в приводе . Посреди привода , вращаясь на скамеечке , сидит погонщик и однотонно покрикивает на них , всегда хлестая кнутом только одного бурого мерина , который ленивее всех и совсем спит на ходу , благо глаза у него завязаны.— Ну , ну , девки , девки ! — строго кричит степенный подавальщик , облачаясь в широкую холщовую рубаху.Девки торопливо разметают ток , бегают с носилками , метлами.— С богом ! — говорит подавальщик , и первый пук старновки , пущенный на пробу , с жужжаньем и визгом пролетает в барабан и растрепанным веером возносится из-под него кверху . А барабан гудит все настойчивее , работа закипает , и скоро все звуки сливаются в общий приятный шум молотьбы . Барин стоит у ворот риги и смотрит , как в ее темноте мелькают красные и желтые платки , руки , грабли , солома , и все это мерно двигается и суетится под гул барабана и однообразный крик и свист погонщика . Хоботье облаками летит к воротам . Барин стоит , весь посеревший от него . Часто он поглядывает в поле ... Скоро-скоро забелеют поля , скоро покроет их зазимок ... Зазимок , первый снег ! Борзых нет , охотиться в ноябре не с чем ; но наступает зима , начинается « работа » с гончими . И вот опять , как в прежние времена , съезжаются мелкопоместные друг к другу , пьют на последние деньги , по целым дням пропадают в снежных полях . А вечером на каком-нибудь глухом хуторе далеко светятся в темноте зимней ночи окна флигеля . Там , в этом маленьком флигеле , плавают клубы дыма , тускло горят сальные свечи , настраивается гитара ... На сумерки буен ветер загулял , Широки мои ворота растворял , — начинает кто-нибудь грудным тенором . И прочие нескладно , прикидываясь , что они шутят , подхватывают с грустной , безнадежной удалью : Широки мои ворота растворял , Белым снегом путь-дорогу заметал ...
Иван БунинЗолотилось солнце на востоке , за туманной синью далеких лесов , за белой снежной низменностью , на которую глядел с невысокого горного берега древний русский город . Был канун Рождества , бодрое утро с легким морозом и инеем.Только что пришел петроградский поезд : в гору , по наезженному снегу , от железнодорожной станции , тянулись извозчики , с седоками и без седоков.В старой большой гостинице на просторной площади , против старых торговых рядов , было тихо и пусто , прибрано к празднику . Гостей не ждали . Но вот к крыльцу подъехал господин в пенсне , с изумленными глазами , в черном бархатном берете , из-под которого падали зеленоватые кудри , и в длинной дохе блестящего каштанового меха.Рыжий бородач на козлах притворно крякал , желая показать , что он промерз , что следует набавить ему . Седок не обратил на него внимания , предоставив расплатиться с ним гостинице.— Ведите меня в самый светлый номер , — громко сказал он , торжественным шагом следуя по широкому коридору за молодым коридорным , несшим его дорогой заграничный чемодан . — Я художник , — сказал он , — но на этот раз мне не нужна комната на север . Отнюдь нет ! Коридорный распахнул дверь в номер первый , самый почетный , состоявший из прихожей и двух обширных комнат , где окна были , однако , невелики и очень глубоки , по причине толстых стен . В комнатах было тепло , уютно и спокойно , янтарно от солнца , смягченного инеем на нижних стеклах . Осторожно опустив чемодан на ковер посередине приемной , коридорный , молодой малый , с умными веселыми глазами , остановился в ожидании паспорта и приказаний . Художник , ростом невысокий , юношески легкий вопреки своему возрасту , в берете и бархатной куртке , прошелся из угла в угол и , сронив движением бровей пенсне , потер белыми , точно алебастровыми руками свое бледное , измученное лицо . Потом странно посмотрел на слугу невидящим взором очень близорукого и рассеянного человека.— Двадцать четвертое декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года ! — сказал он . — Эту дату ты должен запомнить ! — Слушаю-сь , — ответил коридорный.Художник вынул из бокового кармана куртки золотые часы , мельком , прищурив один глаз , взглянул на них.— Ровно половина десятого , — продолжал он , снова устраивая на носу свои стекла . — Я у цели своего паломничества . Слава в вышних богу и на земле мир , в человецех благоволение ! Паспорт я тебе дам , не беспокойся , но сейчас мне не до паспорта . У меня нет ни одной свободной минуты . Сейчас я спешу в город , чтобы вернуться ровно в одиннадцать . Я должен завершить дело всей моей жизни . Мой молодой друг , — сказал он , протягивая к коридорному руку и показывая ему два обручальных кольца , из которых одно , на мизинце , было женское , — это кольцо — предсмертный завет ! — Так точно , — ответил коридорный.— И я этот завет исполню ! — грозно сказал художник . — Я напишу бессмертную вещь ! И я подарю ее — тебе.— Покорнейше благодарим , — ответил коридорный.— Но , любезный , дело в том ,
собой ни холста , ни красок , — провезти их из-за этой чудовищной войны было совершенно невозможно . Я надеюсь достать их здесь . Я наконец воплощу все то , что сводило меня с ума целых два года , а потом так дивно преобразилось в Стокгольме ! Говоря и отчеканивая слова , художник в упор смотрел через пенсне на своего собеседника.— Весь мир должен узнать и понять это откровение , эту благую весть ! — воскликнул он , театрально взмахнув рукой . — Слышишь ? Весь мир ! Все ! — Хорошо-с , — ответил коридорный . — Я доложу хозяину.Художник снова надел доху и направился к двери . Коридорный со всех ног кинулся отворять ее . Художник важно кивнул ему и зашагал по коридору . На площадке лестницы он приостановился и добавил : — В мире , мой друг , нет праздника выше Рождества . Нет таинства , равного рождению человека . Последний миг кровавого , старого мира ! Рождается новый человек ! На улице совсем ободнялось , стало совсем солнечно . Иней на телеграфных проволоках рисовался по голубому небу нежно и сизо и уже крошился , осыпался . На площади толпился целый лес густых темно-зеленых елок . У мясных лавок стояли мерзлые белые туши голых свиней с глубокими разрезами на толстых загривках , висели серые рябчики , ощипанные гуси , индейки , жирные и застывшие . Прохожие , переговариваясь , спешили , извозчики стегали лохматых лошадей , подреза́ визжали.— Узнаю тебя , Русь ! — громко говорил художник , шагая по площади и глядя на туго подпоясанных , толсто одетых бодрых торговцев и торговок , покрикивающих возле своих лотков с самодельными деревянными игрушками и большими белыми пряниками в виде коней , петухов и рыб.Он подозвал свободного извозчика и велел ехать ему на главную улицу.— Только живее , к одиннадцати я должен быть дома за работой , — сказал он , садясь в холодные санки , кладя на колени себе тяжелую , каля́ную полость.Извозчик мотнул шапкой и быстро понес его на своем сытом меринке по блестящей , накатанной дороге.— Живее , живее ! — повторил художник . — В двенадцать самый полный свет солнца . — Да , — сказал он , оглядываясь , — места знакомые , но основательно забытые ! Как называется эта пьяцца ? — Чего изволите ? — спросил извозчик.— Я тебя спрашиваю , как называется эта площадь ? — крикнул художник , внезапно впадая в ярость . — Стой , негодяй ! Зачем ты привез меня к часовне ? Я боюсь церквей и часовен ! Стой ! Ты знаешь , что один финн привез меня к кладбищу , и я тотчас же написал письма к королю и к папе , и он был приговорен к смертной казни ! Вези назад ! Извозчик осадил разбежавшуюся лошадь и взглянул на седока с недоумением : — Куда же прикажете ? Вы сказали , на главную улицу ... — Я сказал тебе — в художественный магазин ! — Вы бы лучше , барин , другого наняли , мы не понимаем.— Ну и убирайся к черту ! Вот тебе твои сребреники ! И художник неловко вылез из саней , бросил извозчику трехрублевку и пошел прочь , назад , посередине улицы . Доха его распахнулась , волочилась по снегу ,
. Увидав в окне магазина золоченые багеты , он поспешно вошел в магазин . Но едва он заговорил о красках , румяная барышня в шубке , сидевшая за кассой , тотчас же перебила его : — Ах , нет , у нас красками не торгуют . У нас только рамы , багеты и обои . Да и вообще вряд ли вы найдете у нас в городе холст и масляные краски.Художник с непритворным отчаянием схватился за голову.— Боже мой , да неужели ? Ах , как это ужасно ! Сейчас и именно сейчас краски для меня вопрос жизни и смерти ! Идея моя совершенно созрела еще в Стокгольме и , будучи воплощенной , должна произвести неслыханное впечатление . Я должен написать вифлеемскую пещеру , написать Рождество и залить всю картину , — и эти ясли , и младенца , и мадонну , и льва , и ягненка , возлежащих рядом , — именно рядом ! — таким ликованием ангелов , таким светом , чтобы это было воистину рождением нового человека . Только у меня это будет в Испании , стране нашего первого , брачного путешествия . Вдали — синие горы , на холмах цветущие деревья , в раскрытых небесах ... — Извиняюсь , господин , — сказала барышня с испугом , — здесь могут покупатели прийти . У нас только рамы , багеты и шпалеры ... Художник встрепенулся и с преувеличенной вежливостью поднял свой берет : — Ах , простите ради бога ! Вы правы , тысячу раз правы ! И поспешно вышел.Через несколько домов , в магазине « Знание » , он купил очень большой лист шершавого картона , цветных карандашей и акварельные краски на бумажной палитре . Затем опять вскочил на извозчика и погнал его в гостиницу . В гостинице он тотчас позвонил . Явился тот же коридорный . Художник держал в руках паспорт.— Вот ! — сказал он , протягивая его коридорному . — Кесарево — кесарю . А затем , любезный , ты должен принести мне стакан воды для акварели . Масляных красок , увы , нигде нет . Война ! Железный век ! Пещерный век ! И , подумав , внезапно просиял восторгом : — А какой день ! Боже , какой день ! Ровно в полночь рождается спаситель ! Спаситель мира ! Я так и подпишу под картиной : « Рождение Нового Человека ! » Мадонну я напишу с той , чье имя отныне священно . Я воскрешу ее , убитую злой силой вместе с новой жизнью , выношенной ею под сердцем ! Коридорный опять выразил свою неизменную готовность на услуги и опять ушел . Но когда , через несколько минут , он принес стакан и графин свежей воды , художник крепко спал . Бледное и худое лицо его было похоже на алебастровую маску . Он высоко , навзничь лежал на подушках на кровати в спальне , закинув голову , разметав свои длинные серо-зеленые волосы , и не было слышно даже дыхания его . Коридорный удалился на цыпочках и за дверью столкнулся с хозяином , приземистым человеком с бобриком на темени и острыми глазами.— Ну что ? — спросил хозяин быстрым шепотом.— Спит , — ответил коридорный.— Чудеса ! — сказал хозяин . — А паспорт правильный . Только отмечено , что жена померла . Иван Матвеич звонил из полиции , велел присматривать . Ты того , держи ухо востро . Время , брат , военное.— Говорит — одарю тебя ,
только дело сделать , — сказал коридорный . — Самовара не спрашивает ... — Вот , вот ! — подхватил хозяин и прильнул ухом к двери.Но за дверью было тихо , и только чувствовалась та грусть , что всегда бывает в комнате спящего человека.Солнце медленно уходило из номера . Потом и совсем ушло . Иней на окнах посерел , стал скучный . В сумерки художник внезапно проснулся и тотчас кинулся к звонку.— Это ужасно ! — закричал он , как только появился коридорный . — Ты меня не разбудил ! А меж тем именно из-за этого дня мы и предприняли нашу страшную Одиссею . Представь же себе , каково было ей , беременной на восьмом месяце ! Мы прошли через тысячу всяческих рогаток , не спали , не ели почти шесть недель . А море ! А бешеные качки ! А этот непрестанный страх , что , того гляди , взлетишь на воздух ! « Все наверх ! Готовь спасательные пояса ! Первому , кто кинется к шлюпке без команды , размозжу череп ! » — Так точно , — сказал коридорный , оторопев от его зычного крика.— А какой был радостный свет ! — продолжал художник , успокаиваясь . — Я при таком настроении духа , как давеча , кончил бы работу в два-три часа . Но что ж делать ! Буду работать всю ночь . Только помоги мне кое-что приготовить . Стол этот , пожалуй , годится ... Он подошел к преддиванному столу , стащил с него бархатную скатерть , покачал его : — Стоит довольно твердо . Но вот что : у вас здесь всего две свечи . Надо принести еще восемь , иначе я не могу писать . Мне нужна бездна света ! Коридорный опять вышел и долго спустя принес семь свечей в разных подсвечниках.— Одной нету , все по номерам , — сказал он.Художник опять заволновался , опять закричал : — Ах , как это досадно ! Десять , десять нужно было ! На всяком шагу преграды , низости ! Помоги мне , по крайней мере , поставить стол как раз посередине комнаты . Мы увеличим свет отражениями в зеркале ... Коридорный потащил стол на указанное место , покрепче уставил его.— Теперь надо застелить чем-нибудь белым , не поглощающим света , — бормотал художник , неловко помогая , роняя и надевая пенсне . — Чем бы это ? Белых скатертей я боюсь ... Ба , у меня куча газет , я предусмотрительно не выбрасывал их ! Он открыл чемодан , лежавший на полу , взял оттуда несколько номеров газеты , застелил стол , прикрепил кнопками , разложил карандаши , палитру , расставил в ряд девять свечей и все зажег их . Комната приняла странный , праздничный , но и зловещий вид от этого обилия огней . Окна почернели . Свечи отражались в зеркале над диваном , бросая яркий золотой свет на белое серьезное лицо художника и на молодое озабоченное лицо коридорного . Когда наконец все было готово , коридорный почтительно отступил к порогу и спросил : — Кушать будете у нас али на стороне ? Художник горько и театрально усмехнулся : — Дитя ! Он воображает , что я могу в такую минуту есть ! Иди с миром , друг мой . Ты свободен теперь до утра . И коридорный осторожно вышел вон.Часы текли . Художник ходил из угла в угол . Он сказал себе : « Надо приготовиться » .