Daria/rus_authors huggingface dataset:
понимаете теперь ? Ну не выпускает она меня из своих рук . « Пощадите меня , Александра Андреевна , да и себя пощадите , говорю » . — « К чему , говорит , чего жалеть ? Ведь должна же я умереть ... » Это она беспрестанно повторяла . « Вот если бы я знала , что я в живых останусь и опять в порядочные барышни попаду , мне бы стыдно было , точно стыдно ... а то что ? » — « Да кто вам сказал , что вы умрете ? » — « Э , нет , полно , ты меня не обманешь , ты лгать не умеешь , посмотри на себя » . — « Вы будете живы , Александра Андреевна , я вас вылечу ; мы испросим у вашей матушки благословение ... мы соединимся узами , мы будем счастливы » . — « Нет , нет , я с вас слово взяла , я должна умереть ... ты мне обещал ... ты мне сказал ... » Горько было мне , по многим причинам горько . И посудите , вот какие иногда приключаются вещицы : кажется , ничего , а больно . Вздумалось ей спросить меня , как мое имя , то есть не фамилия , а имя . Надо же несчастье такое , что меня Трифоном зовут . Да-с , да-с ; Трифоном , Трифоном Иванычем . В доме-то меня все доктором звали . Я , делать нечего , говорю : « Трифон , сударыня » . Она прищурилась , покачала головой и прошептала что-то по-французски , — ох , да недоброе что-то , — и засмеялась потом , нехорошо тоже . Вот этак-то я почти всю ночь провел с ней . Поутру вышел , словно угорелый ; вошел к ней опять в комнату уже днем , после чаю . Боже мой , боже мой ! Узнать ее нельзя : краше в гроб кладут . Честью вам клянусь , не понимаю теперь , не понимаю решительно , как я эту пытку выдержал . Три дня , три ночи еще проскрипела моя больная ... и какие ночи ! Что она мне говорила ! .. А в последнюю-то ночь , вообразите вы себе , — сижу я подле нее и уж об одном бога прошу : прибери , дескать , ее поскорей , да и меня тут же ... Вдруг старушка мать — шасть в комнату ... Уж я ей накануне сказал , матери-то , что мало , дескать , надежды , плохо , и священника не худо бы . Больная , как увидела мать , и говорит : « Ну вот , хорошо , что пришла ... посмотри-ка на нас , мы друг друга любим , мы друг другу слово дали » . — « Что это она , доктор , что она ? » Я помертвел . « Бредит-с , говорю , жар ... » А она-то : « Полно , полно , ты мне сейчас совсем другое говорил , и кольцо от меня принял ... что притворяешься ? Мать моя добрая , она простит , она поймет , а я умираю — мне не к чему лгать ; дай мне руку ... » Я вскочил и вон выбежал . Старушка , разумеется , догадалась.— Не стану я вас , однако , долее томить , да и мне самому , признаться , тяжело всё это припоминать . Моя больная на другой же день скончалась . Царство ей небесное ( прибавил лекарь скороговоркой и со вздохом ) ! Перед смертью попросила она своих выйти и меня наедине с ней оставить . « Простите меня , говорит , я , может быть , виновата перед вами ... болезнь ... но , поверьте , я никого не любила более вас ... не забывайте же меня ... берегите мое кольцо ... » Лекарь отвернулся ; я взял его за руку.— Эх ! — сказал он ,
говорить , или не хотите ли в преферансик по маленькой ? Нашему брату , знаете ли , не след таким возвышенным чувствованиям предаваться . Наш брат думай об одном : как бы дети не пищали да жена не бранилась . Ведь я с тех пор в законный , как говорится , брак вступить успел ... Как же ... Купеческую дочь взял : семь тысяч приданого . Зовут ее Акулиной ; Трифону-то под стать . Баба , должен я вам сказать , злая , да благо спит целый день ... А что ж преферанс ? Мы сели в преферанс по копейке . Трифон Иваныч выиграл у меня два рубля с полтиной — и ушел поздно , весьма довольный своей победой .... Осенью вальдшнепы часто держатся в старинных липовых садах . Таких садов у нас в Орловской губернии довольно много . Прадеды наши , при выборе места для жительства , непременно отбивали десятины две хорошей земли под фруктовый сад с липовыми аллеями . Лет через пятьдесят , много семьдесят , эти усадьбы , « дворянские гнезда » , понемногу исчезали с лица земли , дома сгнивали или продавались на своз , каменные службы превращались в груды развалин , яблони вымирали и шли на дрова , заборы и плетни истреблялись . Одни липы по-прежнему росли себе на славу и теперь , окруженные распаханными полями , гласят нашему ветреному племени о « прежде почивших отцах и братиях » . Прекрасное дерево — такая старая липа ... Ее щадит даже безжалостный топор русского мужика . Лист на ней мелкий , могучие сучья широко раскинулись во все стороны , вечная тень под ними.Однажды , скитаясь с Ермолаем по полям за куропатками , завидел я в стороне заброшенный сад и отправился туда . Только что я вошел в опушку , вальдшнеп со стуком поднялся из куста , — я выстрелил , и в то же мгновенье , в нескольких шагах от меня , раздался крик : испуганное лицо молодой девушки выглянуло из-за деревьев и тотчас скрылось . Ермолай подбежал ко мне . « Что вы здесь стреляете : здесь живет помещик » .Не успел я ему ответить , не успела собака моя с благородной важностью донести до меня убитую птицу , как послышались проворные шаги , и человек высокого росту , с усами , вышел из чащи и с недовольным видом остановился передо мной . Я извинился , как мог , назвал себя и предложил ему птицу , застреленную в его владениях.— Извольте , — сказал он мне с улыбкой , — я приму вашу дичь , но только с условием : вы у нас останетесь обедать.Признаться , я не очень обрадовался его предложению , но отказаться было невозможно.— Я здешний помещик и ваш сосед , Радилов , может сдыхали , — продолжал мой новый знакомый . — Сегодня воскресенье , и обед у меня , должно быть , будет порядочный , а то бы я вас не пригласил.Я отвечал , что отвечают в таких случаях , и отправился вслед за ним . Недавно расчищенная дорожка скоро вывела нас из липовой рощи ; мы вошли в огород . Между старыми яблонями и разросшимися кустами крыжовника пестрели круглые бледно-зеленые кочаны капусты ; хмель винтами обвивал высокие тычинки ; тесно торчали на грядах бурые прутья ,
на земле ; огурцы желтели из-под запыленных угловатых листьев ; вдоль плетня качалась высокая крапива ; в двух или трех местах кучами росли : татарская жимолость , бузина , шиповник — остатки прежних « клумб » . Возле небольшой са́жалки , наполненной красноватой и слизистой водой , виднелся колодезь , окруженный лужицами . Утки хлопотливо плескались и ковыляли в этих лужицах ; собака , дрожа всем телом и жмурясь , грызла кость на поляне ; пегая корова тут же лениво щипала траву , изредка закидывая хвост на худую спину . Дорожка повернула в сторону ; из-за толстых ракит и берез глянул на нас старенький , серый домик с тесовой крышей и кривым крылечком . Радилов остановился.— Впрочем , — сказал он , добродушно и прямо посмотрев мне в лицо , — я теперь раздумал ; может быть , вам вовсе не хочется заходить ко мне : в таком случае ... Я не дал ему договорить и уверил его , что мне , напротив , очень приятно будет у него отобедать.— Ну , как знаете.Мы вошли в дом . Молодой малый , в длинном кафтане из синего толстого сукна , встретил нас на крыльце . Радилов тотчас приказал ему поднести водки Ермолаю ; мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя . Из передней , заклеенной разными пестрыми картинами , завешенной клетками , вошли мы в небольшую комнатку — кабинет Радилова . Я снял свои охотничьи доспехи , поставил ружье в угол ; малый в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.— Ну , теперь пойдемте в гостиную , — ласково проговорил Радилов , — я вас познакомлю с моей матушкой.Я пошел за ним . В гостиной , на середнем диване , сидела старушка небольшого росту , в коричневом платье и белом чепце , с добреньким и худеньким лицом , робким и печальным взглядом.— Вот , матушка , рекомендую : сосед наш * * * .Старушка привстала и поклонилась мне , не выпуская из сухощавых рук толстого гарусного ридикюля в виде мешка.— Давно вы пожаловали в нашу сторону ? — спросила она слабым и тихим голосом , помаргивая глазами.— Нет-с , недавно.— Долго намерены здесь остаться ? — Думаю , до зимы.Старушка замолчала.— А вот это , — подхватил Радилов , указывая мне на человека высокого и худого , которого я при входе в гостиную не заметил , — это Федор Михеич ... Ну-ка , Федя , покажи свое искусство гостю . Что ты забился в угол-то ? Федор Михеич тотчас поднялся со стула , достал с окна дрянненькую скрыпку , взял смычок — не за конец , как следует , а за середину , прислонил скрыпку к груди , закрыл глаза и пустился в пляс , напевая песенку и пиликая по струнам . Ему на вид было лет семьдесят ; длинный нанковый сюртук печально болтался на сухих и костлявых его членах . Он плясал ; то с удальством потряхивал , то , словно замирая , поводил маленькой лысой головкой , вытягивал жилистую шею , топотал ногами на месте , иногда , с заметным трудом , сгибал колени . Его беззубый рот издавал дряхлый голос . Радилов , должно быть , догадался по выражению моего лица , что мне « искусство » Феди не доставляло большого удовольствия.— Ну , хорошо , старина , полно ,
проговорил он , — можешь пойти наградить себя.Федор Михеич тотчас положил скрыпку на окно , поклонился сперва мне , как гостю , потом старушке , потом Радилову и вышел вон.— Тоже был помещик , — продолжал мой новый приятель , — и богатый , да разорился — и вот прожинает теперь у меня ... А в свое время считался первым по губернии хватом ; двух жен от мужей увез , песельников держал , сам певал и плясал мастерски ... Но не прикажете ли водки ? Ведь уж обед на столе.Молодая девушка , та самая , которую я мельком видел в саду , вошла в комнату.— А вот и Оля ! — заметил Радилов , слегка отвернув голову , — прошу любить и жаловать ... Ну , пойдемте обедать.Мы отправились в столовую , сели . Пока мы шли из гостиной и садились , Федор Михеич , у которого от « награды » глазки засияли и нос слегка покраснел , пел : « Гром победы раздавайся ! » Ему поставили особый прибор в углу на маленьком столике без салфетки . Бедный старик не мог похвалиться опрятностью , и потому его постоянно держали в некотором отдалении от общества . Он перекрестился , вздохнул и начал есть , как акула . Обед был действительно недурен и , в качестве воскресного , не обошелся без трепещущего желе и испанских ветров ( пирожного ) . За столом Радилов , который лет десять служил в армейском пехотном полку и в Турцию ходил , пустился в рассказы ; я слушал его со вниманием и украдкой наблюдал за Ольгой . Она не очень была хороша собой ; но решительное и спокойное выражение ее лица , ее широкий белый лоб , густые волосы и , в особенности , карие глаза , небольшие , но умные , ясные и живые , поразили бы и всякого другого на моем месте . Она как будто следила за каждым словом Радилова ; не участие , — страстное внимание изображалось на ее лице . Радилов , по летам , мог бы быть ее отцом ; он говорил ей « ты » , но я тотчас догадался , что она не была его дочерью . В течение разговора он упомянул о своей покойной жене — « ее сестра » , — прибавил он , указав на Ольгу . Она быстро покраснела и опустила глаза . Радилов помолчал и переменил разговор . Старушка во весь обед не произнесла слова , сама почти ничего не ела и меня не потчевала . Ее черты дышали каким-то боязливым и безнадежным ожиданьем , той старческой грустью , от которой так мучительно сжимается сердце зрителя . К концу обеда Федор Михеич начал было « славить » хозяев и гостя , но Радилов взглянул на меня и попросил его замолчать ; старик провел рукой по губам , заморгал глазами , поклонился и присел опять , но уже на самый край стула . После обеда мы с Радиловым отправились в его кабинет.В людях , которых сильно и постоянно занимает одна мысль или одна страсть , заметно что-то общее , какое-то внешнее сходство в обращенье , как бы ни были , впрочем , различны их качества , способности , положение в свете и воспитание . Чем более я наблюдал за Радиловым , тем более мне казалось , что он принадлежал к числу таких людей . Он говорил о хозяйстве , об урожае , покосе , о войне , уездных сплетнях и близких выборах ,
, даже с участьем , но вдруг вздыхал и опускался в кресла , как человек , утомленный тяжкой работой , проводил рукой по лицу . Вся душа его , добрая и теплая , казалось , была проникнута насквозь , пресыщена одним чувством . Меня поражало уже то , что я не мог в нем открыть страсти ни к еде , ни к вину , ни к охоте , ни к курским соловьям , ни к голубям , страдающим падучей болезнью , ни к русской литературе , ни к иноходцам , ни к венгеркам , ни к карточной и биллиардной игре , ни к танцевальным вечерам , ни к поездкам в губернские и столичные города , ни к бумажным фабрикам и свеклосахарным заводам , ни к раскрашенным беседкам , ни к чаю , ни к доведенным до разврата пристяжным , ни даже к толстым кучерам , подпоясанным под самыми мышками , к тем великолепным кучерам , у которых , бог знает почему , от каждого движения шеи глаза косятся и лезут вон ... « Что ж это за помещик , наконец ! » — думал я. А между тем он вовсе не прикидывался человеком мрачным и своею судьбою недовольным ; напротив , от него так и веяло неразборчивым благоволеньем , радушьем и почти обидной готовностью сближенья с каждым встречным и поперечным . Правда , вы в то же самое время чувствовали , что подружиться , действительно сблизиться он ни с кем не мог , и не мог не оттого , что вообще не нуждался в других людях , а оттого , что вся жизнь его ушла на время внутрь . Вглядываясь в Радилова , я никак не мог себе представить его счастливым ни теперь , ни когда-нибудь . Красавцем он тоже не был ; но в его взоре , в улыбке , во всем его существе таилось что-то чрезвычайно привлекательное , — именно таилось . Так , кажется , и хотелось бы узнать его получше , полюбить его . Конечно , в нем иногда высказывался помещик и степняк ; но человек он все-таки был славный.Мы начали было толковать с ним о новом уездном предводителе , как вдруг у двери раздался голос Ольги : « Чай готов » . Мы пошли в гостиную . Федор Михеич по-прежнему сидел в своем уголку , между окошком и дверью , скромно подобрав ноги . Мать Радилова вязала чулок . Сквозь открытые окна из саду веяло осенней свежестью и запахом яблоков . Ольга хлопотливо разливала чай . Я с большим вниманием смотрел на нее теперь , чем за обедом . Она говорила очень мало , как вообще все уездные девицы , но в ней , по крайней мере , я не замечал желанья сказать что-нибудь хорошее , вместе с мучительным чувством пустоты и бессилия ; она не вздыхала , словно от избытка неизъяснимых ощущений , не закатывала глаза под лоб , не улыбалась мечтательно и неопределенно . Она глядела спокойно и равнодушно , как человек , который отдыхает от большого счастья или от большой тревоги . Ее походка , ее движенья были решительны и свободны . Она мне очень нравилась.Мы с Радиловым опять разговорились . Я уже не помню , каким путем мы дошли до известного замечанья : как часто самые ничтожные вещи производят большее впечатление на людей , чем самые важные.— Да , — промолвил Радилов , — это я испытал на себе . Я , вы знаете , был женат . Не долго ...
года ; моя жена умерла от родов . Я думал , что не переживу ее ; я был огорчен страшно , убит , но плакать не мог — ходил словно шальной . Ее , как следует , одели , положили на стол — вот в этой комнате . Пришел священник ; дьячки пришли , стали петь , молиться , курить ладаном ; я клал земные поклоны и хоть бы слезинку выронил . Сердце у меня словно окаменело и голова тоже — и весь я отяжелел . Так прошел первый день . Верите ли ? ночью я заснул даже . На другое утро вошел я к жене , — дело было летом , солнце освещало ее с ног до головы , да так ярко . — Вдруг я увидел ... ( Здесь Радилов невольно вздрогнул . ) Что вы думаете ? Глаз у нее не совсем был закрыт , и по этому глазу ходила муха ... Я повалился , как сноп , и , как опомнился , стал плакать , плакать — унять себя не мог ... Радилов замолчал . Я посмотрел на него , потом на Ольгу ... Ввек мне не забыть выражения ее лица . Старушка положила чулок на колени , достала из ридикюля платок и украдкой утерла слезу . Федор Михеич вдруг поднялся , схватил свою скрыпку и хриплым и диким голосом затянул песенку . Он желал , вероятно , развеселить нас ; но мы все вздрогнули от его первого звука , и Радилов попросил его успокоиться.— Впрочем , — продолжал он , — что было , то было ; прошлого не воротишь , да и наконец ... всё к лучшему в здешнем мире , как сказал , кажется , Во́лтер , — прибавил он поспешно.— Да , — возразил я , — конечно . Притом всякое несчастье можно перенести , и нет такого скверного положения , из которого нельзя было бы выйти.— Вы думаете ? — заметил Радилов . — Что ж , может быть , вы правы . Я , помнится , в Турции лежал в госпитале , полумертвый : у меня была гнилая горячка . Ну , помещением мы похвалиться не могли , — разумеется , дело военное , — и то еще славу богу ! Вдруг к нам еще приводят больных , — куда их положить ? Лекарь туда , сюда , — нет места . Вот подошел он ко мне , спрашивает фельдшера : « Жив ? » Тот отвечает : « Утром был жив » . Лекарь нагнулся , слышит : дышу . Не вытерпел приятель . « Ведь экая натура-то дура , говорит , ведь вот умрет человек , ведь непременно умрет , а всё скрипит , тянет , только место занимает да другим мешает » . — « Ну , — подумал я про себя , — плохо тебе , Михайло Михайлыч ... » А вот выздоровел и жив до сих пор , как изволите видеть . Стало быть , вы правы.— Во всяком случае я прав , — отвечал я . — Если б вы даже и умерли , вы всё-таки вышли бы из вашего скверного положения.— Разумеется , разумеется , — прибавил он , внезапно и сильно ударив рукою по столу ... — Стоит только решиться ... Что толку в скверном положении ? .. К чему медлить , тянуть ... Ольга быстро встала и вышла в сад.— Ну-ка , Федя , плясовую ! — воскликнул Радилов.Федя вскочил , пошел по комнате той щеголеватой , особенной поступью , какою выступает известная « коза » около ручного медведя , и запел : « Как у наших у ворот ... » У подъезда раздался стук беговых дрожек , и через несколько мгновений вошел в комнату старик высокого росту ,
, однодворец Овсяников ... Но Овсяников такое замечательное и оригинальное лицо , что мы , с позволения читателя , поговорим о нем в другом отрывке . А теперь я от себя прибавлю только то , что на другой же день мы с Ермолаем чем свет отправились на охоту , а с охоты домой , что через неделю я опять зашел к Радилову , но не застал ни его , ни Ольги дома , а через две недели узнал , что он внезапно исчез , бросил мать , уехал куда-то с своей золовкой . Вся губерния взволновалась и заговорила об этом происшествии , и я только тогда окончательно понял выражение Ольгина лица во время рассказа Радилова . Не одним состраданием дышало оно тогда : оно пылало также ревностью.Перед моим отъездом из деревни я посетил старушку Радилову . Я нашел ее в гостиной ; она играла с Федором Михеичем в дурачки.— Имеете вы известие от вашего сына ? — спросил я ее наконец.Старушка заплакала . Я уже более не расспрашивал ее о Радилове.Представьте себе , любезные читатели , человека полного , высокого , лет семидесяти , с лицом , напоминающим несколько лицо Крылова , с ясным и умным взором под нависшей бровью , с важной осанкой , мерной речью , медлительной походкой : вот вам Овсяников . Носил он просторный синий сюртук с длинными рукавами , застегнутый доверху , шелковый лиловый платок на шее , ярко вычищенные сапоги с кистями и вообще с виду походил на зажиточного купца . Руки у него были прекрасные , мягкие и белые , он часто в течение разговора брался за пуговицы своего сюртука . Овсяников своею важностью и неподвижностью , смышленостью и ленью , своим прямодушием и упорством напоминал мне русских бояр допетровских времен ... Ферязь бы к нему пристала . Это был один из последних людей старого века . Все соседи его чрезвычайно уважали и почитали за честь знаться с ним . Его братья , однодворцы , только что не молились на него , шапки перед ним издали ломали , гордились им . Говоря вообще , у нас до сих пор однодворца трудно отличить от мужика : хозяйство у него едва ли не хуже мужицкого , телята не выходят из гречихи , лошади чуть живы , упряжь веревочная . Овсяников был исключением из общего правила , хоть и не слыл за богача . Жил он один с своей женой в уютном , опрятном домике , прислугу держал небольшую , одевал людей своих по-русски и называл работниками . Они же у него и землю пахали . Он и себя не выдавал за дворянина , не прикидывался помещиком , никогда , как говорится , « не забывался » , не по первому приглашению садился и при входе нового гостя непременно поднимался с места , но с таким достоинством , с такой величавой приветливостью , что гость невольно ему кланялся пониже . Овсяников придерживался старинных обычаев не из суеверия ( душа в нем была довольно свободная ) , а по привычке . Он , например , не любил рессорных экипажей , потому что не находил их покойными , и разъезжал либо в беговых дрожках , либо в небольшой красивой тележке с кожаной подушкой , и сам правил своим добрым гнедым рысаком . ( Он держал одних гнедых лошадей . ) Кучер ,
парень , остриженный в скобку , в синеватом армяке и низкой бараньей шапке , подпоясанный ремнем , почтительно сидел с ним рядом . Овсяников всегда спал после обеда , ходил в баню по субботам , читал одни духовные книги ( причем с важностью надевал на нос круглые серебряные очки ) , вставал и ложился рано . Бороду , однако же , он брил и волосы носил по-немецки . Гостей он принимал весьма ласково и радушно , но не кланялся им в пояс , не суетился , не потчевал их всяким сушеньем и соленьем . « Жена ! — говорил он медленно , не вставая с места и слегка повернув к ней голову . — Принеси господам чего-нибудь полакомиться » . Он почитал за грех продавать хлеб — божий дар , и в 40-м году , во время всеобщего голода и страшной дороговизны , роздал окрестным помещикам и мужикам весь свой запас ; они ему на следующий год с благодарностью взнесли свой долг натурой . К Овсяникову часто прибегали соседи с просьбой рассудить , помирить их и почти всегда покорялись его приговору , слушались его совета . Многие , по его милости , окончательно размежевались ... Но после двух или трех сшибок с помещицами он объявил , что отказывается от всякого посредничества между особами женского пола . Терпеть он не мог поспешности , тревожной торопливости , бабьей болтовни и « суеты » . Раз как-то у него дом загорелся . Работник впопыхах вбежал к нему с криком : « Пожар ! пожар ! » — « Ну , чего же ты кричишь ? — спокойно сказал Овсяников . — Подай мне шапку и костыль ... » Он сам любил выезжать лошадей . Однажды рьяный битюк * помчал его под гору к оврагу . « Ну , полно , полно , жеребенок малолетний , — убьешься » , — добродушно замечал ему Овсяников и через мгновенье полетел в овраг вместе с беговыми дрожками , мальчиком , сидевшим сзади , и лошадью . К счастью , на дне оврага грудами лежал песок . Никто не ушибся , один битюк вывихнул себе ногу . « Ну вот , видишь , — продолжал спокойным голосом Овсяников , поднимаясь с земли , — я тебе говорил » . И жену он сыскал по себе . Татьяна Ильинична Овсяникова была женщина высокого росту , важная и молчаливая , вечно повязанная коричневым шелковым платком . От нее веяло холодом , хотя не только никто не жаловался на ее строгость , но , напротив , многие бедняки называли ее матушкой и благодетельницей . Правильные черты лица , большие темные глаза , тонкие губы и теперь еще свидетельствовали о некогда знаменитой ее красоте . Детей у Овсяникова не было.Я с ним познакомился , как уже известно читателю , у Радилова и дня через два поехал к нему . Я застал его дома . Он сидел в больших кожаных креслах и читал четьи-минеи . Серая кошка мурлыкала у него на плече . Он меня принял , по своему обыкновенью , ласково и величаво . Мы пустились в разговор.— А скажите-ка , Лука Петрович , правду , — сказал я между прочим , — ведь прежде , в ваше-то время , лучше было ? — Иное точно лучше было , скажу вам , — возразил Овсяников , — спокойнее мы жили ; довольства больше было , точно ... А всё-таки теперь лучше ; а вашим деткам еще лучше будет ,
бог даст.— А я так ожидал , Лука Петрович , что вы мне старое время хвалить станете.— Нет , старого времени мне особенно хвалить не из чего . Вот хоть бы , примером сказать , вы помещик теперь , такой же помещик , как ваш покойный дедушка , а уж власти вам такой не будет ! Да и вы сами не такой человек . Нас и теперь другие господа притесняют ; но без этого обойтись , видно , нельзя . Перемелется — авось мука будет . Нет , уж я теперь не увижу , чего в молодости насмотрелся.— А чего бы , например ? — А хоть бы , например , опять-таки скажу про вашего дедушку . Властный был человек ! Обижал нашего брата . Ведь вот вы , может , знаете , — да как вам своей земли не знать , — клин-то , что идет от Чаплыгина к Малинину ? .. Он у вас под овсом теперь ... Ну , ведь он наш , — весь как есть наш . Ваш дедушка у нас его отнял ; выехал верхом , показал рукой , говорит : « Мое владенье » — и завладел . Отец-то мой , покойник ( царство ему небесное ! ) , человек был справедливый , горячий был тоже человек , не вытерпел , — да и кому охота свое доброе терять ? — и в суд просьбу подал . Да один подал , другие-то не пошли — побоялись . Вот вашему дедушке и донесли , что Петр Овсяников , мол , на вас жалуется : землю , вишь , отнять изволили ... Дедушка ваш к нам тотчас и прислал своего ловчего Бауша с командой ... Вот и взяли моего отца и в вашу вотчину повели . Я тогда был мальчишка маленький , босиком за ними побежал . Что ж ? .. Привели его к вашему дому да под окнами и высекли . А ваш-то дедушка стоит на балконе да посматривает ; а бабушка под окном сидит и тоже глядит . Отец мой кричит : « Матушка , Марья Васильевна , заступитесь , пощадите хоть вы ! » А она только знай приподнимается да поглядывает . Вот и взяли с отца слово отступиться от земли и благодарить еще велели , что живого отпустили . Так она и осталась за вами . Подите-ка , спросите у своих мужиков : как , мол , эта земля прозывается ? Дубовщиной она прозывается , потому что дубьем отнята . Так вот от этого и нельзя нам , маленьким людям , очень-то жалеть о старых порядках.Я не знал , что отвечать Овсяникову , и не смел взглянуть ему в лицо.— А то другой сосед у нас в те поры завелся , Комов , Степан Никтополионыч . Замучил было отца совсем : не мытьем , так катаньем . Пьяный был человек и любил угощать , и как подопьет да скажет по-французски « се бон » , да облизнется — хоть святых вон неси ! По всем соседям шлет просить пожаловать . Тройки так у него наготове и стояли ; а не поедешь — тотчас сам нагрянет ... И такой странный был человек ! В « тверёзом » виде не лгал ; а как выпьет — и начнет рассказывать , что у него в Питере три дома на Фонтанке : один красный с одной трубой , другой — желтый с двумя трубами , а третий — синий без труб , — и три сына ( а он и женат-то не бывал ) : один в инфантерии , другой в кавалерии , третий сам по себе ... И говорит , что в каждом доме живет у него по сыну , что к старшему ездят адмиралы , ко второму — генералы , а к младшему — всё англичане !
и говорит : « За здравие моего старшего сына , он у меня самый почтительный ! » — и заплачет . И беда , коли кто отказываться станет . « Застрелю ! говорит , и хоронить не позволю ! .. » А то вскочит и закричит : « Пляши , народ божий , на свою потеху и мое утешение ! » Ну , ты и пляши , хоть умирай , а пляши . Девок своих крепостных вовсе замучил . Бывало , всю ночь как есть , до утра хором поют , и какая выше голосом забирает , той и награда . А станут уставать — голову на руки положит и загорюет : « Ох , сирота я сиротливая ! Покидают меня , голубчика ! » Конюха тотчас девок и приободрят . Отец-то мой ему и полюбись : что прикажешь делать ? Ведь чуть в гроб отца моего не вогнал , и точно вогнал бы , да сам , спасибо , умер : с голубятни в пьяном виде свалился ... Так вот какие у нас соседушки бывали ! — Как времена-то изменились ! — заметил я.— Да , да , — подтвердил Овсяников . — Ну , и то сказать : в старые-то годы дворяне живали пышнее . Уж нечего и говорить про вельмож : я в Москве на них насмотрелся . Говорят , они и там перевелись теперь.— Вы были в Москве ? — Был , давно , очень давно . Мне вот теперь семьдесят третий год пошел , а в Москву я ездил на шестнадцатом году.Овсяников вздохнул.— Кого ж вы там видали ? — А многих вельмож видел , и всяк их видел ; жили открыто , на славу и удивление . Только до покойного графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского не доходил ни один . Алексея-то Григорьевича я видал часто ; дядя мой у него дворецким служил . Изволил граф жить у Калужских ворот , на Шаболовке . Вот был вельможа ! Такой осанки , такого привета милостивого вообразить невозможно и рассказать нельзя . Рост один чего стоил , сила , взгляд ! Пока не знаешь его , не войдешь к нему — боишься точно , робеешь ; а войдешь — словно солнышко тебя пригреет , и весь повеселеешь . Каждого человека до своей особы допускал и до всего охотник был . На бегу сам правил и со всяким гонялся ; и никогда не обгонит сразу , не обидит , не оборвет , а разве под самый конец переедет ; и такой ласковый — противника утешит , коня его похвалит . Голубей-турманов держал первейшего сорта . Выйдет , бывало , на двор , сидит в кресла и прикажет голубков поднять ; а кругом , на крышах , люди стоят с ружьями против ястребов . К ногам графа большой серебряный таз поставят с водой ; он и смотрит в воду на голубков . Убогие , нищие сотнями на его хлебе живали ... и сколько денег он передавал ! А рассердится — словно гром прогремит . Страху много , а плакаться не на что : смотришь — уж и улыбается . Пир задаст — Москву споит ! .. И ведь умница был какой ! Ведь турку-то он побил . Бороться тоже любил ; силачей к нему из Тулы возили , из Харькова , из Тамбова , отовсюду . Кого поборет — наградит ; а коли кто его поборет — задарит вовсе и в губы поцелует ... А то , в бытность мою в Москве , затеял садку такую , какой на Руси не бывало : всех как есть охотников со всего царства к себе в гости пригласил и день назначил , и три месяца сроку дал . Вот и собрались .
собак , егерей — ну , войско наехало , как есть войско ! Сперва попировали как следует , а там и отправились за заставу . Народу сбежалось тьма-тьмущая ! .. И что вы думаете ? .. Ведь вашего дедушки собака всех обскакала.— Не Миловидка ли ? — спросил я.— Миловидка , Миловидка ... Вот граф его и начал упрашивать : « Продай мне , дескать , твою собаку : возьми что хочешь » . — « Нет , граф , говорит , я не купец : тряпицы ненужной не продам , а из чести хоть жену готов уступить , только не Миловидку ... Скорее себя самого в полон отдам » . И Алексей Григорьевич его похвалил : « Люблю » , — говорит . Дедушка-то ваш ее назад в карете повез ; а как умерла Миловидка , с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.— Ведь вот Алексей Григорьевич не обижал же никого , — заметил я.— Да оно всегда так бывает : кто сам мелко плавает , тот и задирает.— А что за человек был этот Бауш ? — спросил я после некоторого молчания.— Как же это вы про Миловидку слыхали , а про Бауша нет ? .. Это был главный ловчий и доезжачий вашего дедушки . Дедушка-то ваш его любил не меньше Миловидки . Отчаянный был человек , и что бы ваш дед ни приказал — мигом исполнит , хоть на нож полезет ... И как порскал — так стон в лесу , бывало , и стоит . А то вдруг заупрямится , слезет с коня и ляжет ... И как только перестали собаки слышать его голос — кончено ! Горячий след бросят , не погонят ни за какие благи . И-их , ваш дедушка рассердится ! « Жив быть не хочу , коли не повешу бездельника ! Наизнанку антихриста выворочу ! Пятки душегубцу сквозь горло протащу ! » А кончится тем , что пошлет узнать , чего ему надобно , отчего не порскает ? И Бауш в таких случаях обыкновенно потребует вина , выпьет , поднимется и загогочет опять на славу.— Вы , кажется , также любите охоту , Лука Петрович ? — Любил бы ... точно , — не теперь : теперь моя пора прошла — а в молодых годах ... да знаете , неловко , по причине звания . За дворянами нашему брату не приходится тянуться . Точно : и из нашего сословия иной , пьющий и неспособный , бывало , присоседится к господам ... да что за радость ! Только себя срамит . Дадут ему лошадь дрянную , спотыкливую ; то и дело шапку с него наземь бросают ; арапником , будто по лошади , по нем задевают ; а он всё смейся да других смеши . Нет , скажу вам : чем мельче звание , тем строже себя держи , а то как раз себя замараешь.— Да , — продолжал Овсяников со вздохом , — много воды утекло с тех пор , как я на свете живу : времена подошли другие . Особенно в дворянах вижу я перемену большую . Мелкопоместные — все либо на службе побывали , либо на месте не сидят ; а что покрупней — тех и узнать нельзя . Насмотрелся я на них , на крупных-то , вот по случаю размежевания . И должен я вам сказать : сердце радуется , на них глядя : обходительны , вежливы . Только вот что мне удивительно : всем наукам они научились , говорят так складно , что душа умиляется , а дела-то настоящего не смыслят ,
же крепостной человек , приказчик , гнет их куда хочет , словно дугу . Ведь вот вы , может , знаете Королева , Александра Владимирыча , — чем не дворянин ? Собой красавец , богат , в ниверситетах обучался , кажись , и за границей побывал , говорит плавно , скромно , всем нам руки жмет . Знаете ? .. Ну , так слушайте . На прошлой неделе съехались мы в Березовку , по приглашению посредника , Никифора Ильича . И говорит нам посредник , Никифор Ильич : « Надо , господа , размежеваться ; это срам , наш участок ото всех других отстал : приступимте к делу » . Вот и приступили . Пошли толки , споры , как водится ; поверенный наш ломаться стал . Но первый забуянил Овчинников Порфирий ... И из чего буянит человек ? .. У самого вершка земли нету : по поручению брата распоряжается . Кричит : « Нет ! меня вам не провести ! нет , не на того наткнулись ! Планы сюда ! землемера мне подайте , христопродавца подайте сюда ! » — « Да какое , наконец , ваше требование ? » — « Вот дурака нашли ! эка ! Вы думаете : я вам так-таки сейчас мое требование и объявлю ? .. Нет , вы планы сюда подайте , — вот что ! » А сам рукой стучит по планам . Марфу Дмитревну обидел кровно . Та кричит : « Как вы смеете мою репутацию позорить ? » — « Я , говорит , вашей репутации моей бурой кобыле не желаю » . Насилу мадерой отпоили . Его успокоили , — другие забунтовали . Королев-то , Александр Владимирыч , сидит , мой голубчик , в углу , набалдашник на палке покусывает да только головой качает . Совестно мне стало , мочи нет , хоть вон бежать . Что , мол , об нас подумает человек ? Глядь , поднялся мой Александр Владимирыч , показывает вид , что говорить желает . Посредник засуетился , говорит : « Господа , господа , Александр Владимирыч говорить желает » . И нельзя не похвалить дворян : все тотчас замолчали . Вот и начал Александр Владимирыч , и говорит : что мы , дескать , кажется , забыли , для чего мы собрались ; что хотя размежевание , бесспорно , выгодно для владельцев , но в сущности оно введено для чего ? — для того , чтоб крестьянину было легче , чтоб ему работать сподручнее было , повинности справлять ; а то теперь он сам своей земли не знает и нередко за пять верст пахать едет , — и взыскать с него нельзя . Потом сказал Александр Владимирыч , что помещику грешно не заботиться о благосостоянии крестьян , что крестьяне от бога поручены , что , наконец , если здраво рассудить , их выгоды и наши выгоды — всё едино : им хорошо — нам хорошо , им худо — нам худо ... и что , следовательно , грешно и нерассудительно не соглашаться из пустяков ... И пошел , и пошел ... Да ведь как говорил ! за душу так и забирает ... Дворяне-то все носы повесили ; я сам , ей-ей , чуть не прослезился . Право слово , в старинных книгах таких речей не бывает ... А чем кончилось ? Сам четырех десятин мохового болота не уступил и продать не захотел . Говорит : « Я это болото своими людьми высушу и суконную фабрику на нем заведу , с усовершенствованиями . Я , говорит ,
свои соображения ... » И хоть бы это было справедливо , а то просто сосед Александра Владимирыча , Карасиков Антон , поскупился королёвскому приказчику сто рублев ассигнациями взнести . Так мы и разъехались , не сделавши дела . А Александр Владимирыч по сих пор себя правым почитает и всё о суконной фабрике толкует , только к осушке болота не приступает.— А как он в своем именье распоряжается ? — Всё новые порядки вводит . Мужики не хвалят , — да их слушать нечего . Хорошо поступает Александр Владимирыч.— Как же это , Лука Петрович ? Я думал , что вы придерживаетесь старины ? — Я — другое дело . Я ведь не дворянин и не помещик . Что мое за хозяйство ? .. Да я иначе и не умею . Стараюсь поступать по справедливости и по закону — и то слава богу ! Молодые господа прежних порядков не любят : я их хвалю ... Пора за ум взяться . Только вот что горе : молодые господа больно мудрят . С мужиком , как с куклой , поступают : повертят , повертят , поломают да и бросят . И приказчик , крепостной человек , или управитель , из немецких уроженцев , опять крестьянина в лапы заберет . И хотя бы один из молодых-то господ пример подал , показал : вот , мол , как надо распоряжаться ! .. Чем же это кончится ? Неужто ж я так и умру и новых порядков не увижу ? .. Что за притча ? — Старое вымерло , а молодое не нарождается ! Я не знал , что отвечать Овсяникову . Он оглянулся , придвинулся ко мне поближе и продолжал вполголоса : — А слыхали про Василья Николаича Любозвонова ? — Нет , не слыхал.— Растолкуйте мне , пожалуйста , что за чудеса такие ? Ума не приложу . Его же мужики рассказывали , да я их речей в толк не возьму . Человек он , вы знаете , молодой , недавно после матери наследство получил . Вот приезжает к себе в вотчину . Собрались мужички поглазеть на своего барина . Вышел к ним Василий Николаич . Смотрят мужики — что за диво ! — Ходит барин в плисовых панталонах , словно кучер , а сапожки обул с оторочкой ; рубаху красную надел и кафтан тоже кучерской ; бороду отпустил , а на голове така шапонька мудреная , и лицо такое мудреное , — пьян , не пьян , а и не в своем уме . « Здорово , говорит , ребята ! бог вам в помощь » . Мужики ему в пояс , — только молча : заробели , знаете . И он словно сам робеет . Стал он им речь держать : « Я-де русский , говорит , и вы русские ; я русское всё люблю ... русская , дескать , у меня душа и кровь тоже русская ... » Да вдруг как скомандует : « А ну , детки , спойте-ка русскую , народственную песню ! » У мужиков поджилки затряслись ; вовсе одурели . Один было смельчак запел , да и присел тотчас к земле , за других спрятался ... И вот чему удивляться надо : бывали у нас и такие помещики , отчаянные господа , гуляки записные , точно ; одевались почитай что кучерами и сами плясали , на гитаре играли , пели и пили с дворовыми людишками , с крестьянами пировали ; а ведь этот-то , Василий-то Николаич , словно красная девушка : всё книги читает али пишет , а не то вслух канты произносит , — ни с кем не разговаривает , дичится ,
по саду гуляет , словно скучает или грустит . Прежний-то приказчик на первых порах вовсе перетрусился : перед приездом Василья Николаича дворы крестьянские обегал , всем кланялся , — видно , чуяла кошка , чье мясо съела ! И мужики надеялись , думали : « Шалишь , брат ! Ужо тебя к ответу потянут , голубчика ; вот ты ужо напляшешься , жила ты этакой ! .. » А вместо того вышло — как вам доложить ? сам господь не разберет , что такое вышло ! Позвал его к себе Василий Николаич и говорит , а сам краснеет , и так , знаете , дышит скоро : « Будь справедлив у меня , не притесняй никого , слышишь ? » Да с тех пор его к своей особе и не требовал ! В собственной вотчине живет , словно чужой . Ну , приказчик и отдохнул ; а мужики к Василью Николаичу подступиться не смеют : боятся . И ведь вот опять что удивления достойно : и кланяется им барин , и смотрит приветливо , — а животы у них от страху так и подводит . Что за чудеса такие , батюшка , скажите ? .. Или я глуп стал , состарелся , что ли , — не понимаю.Я отвечал Овсяникову , что , вероятно , господин Любозвонов болен.— Какое болен ! Поперек себя толще , и лицо такое , бог с ним , окладистое , даром что молод ... А впрочем , господь ведает ! ( И Овсяников глубоко вздохнул . ) — Ну , в сторону дворян , — начал я , — что вы мне об однодворцах скажете , Лука Петрович ? — Нет , уж вот от этого увольте , — поспешно проговорил он , — право ... и сказал бы вам ... да что ! ( Овсяников рукой махнул . ) Станемте лучше чай кушать ... Мужики , как есть мужики ; а впрочем , правду сказать , как же и быть-то нам ? Он замолчал . Подали чай . Татьяна Ильинична встала с своего места и села поближе к нам . В течение вечера она несколько раз без шума выходила и так же тихо возвращалась . В комнате воцарилось молчание . Овсяников важно и медленно выпивал чашку за чашкой.— Митя был сегодня у нас , — вполголоса заметила Татьяна Ильинична.Овсяников нахмурился.— Чего ему надобно ? — Приходил прощенья просить.Овсяников покачал головою.— Ну , подите вы , — продолжал он , обращаясь ко мне , — что прикажете делать с сродственниками ? И отказаться от них невозможно ... Вот и меня тоже бог наградил племянничком . Малый он с головой , бойкий малый , спору нет ; учился хорошо , только проку мне от него не дождаться . На службе казенной состоял — бросил службу : вишь , ему ходу не было ... Да разве он дворянин ? И дворян-то не сейчас в генералы жалуют . Вот теперь и живет без дела ... Да это бы еще куда ни шло , — а то в ябедники пустился ! Крестьянам просьбы сочиняет , доклады пишет , сотских научает , землемеров на чистую воду выводит , по питейным домам таскается , с бессрочными , с мещанами городскими да с дворниками на постоялых дворах знается . Долго ли тут до беды ? Уж и становые и исправники ему не раз грозились . Да он , благо , балагурить умеет : их же рассмешит , да им же потом и наварит кашу ... Да полно , не сидит ли он у тебя в каморке ? — прибавил он , обращаясь к жене . — Я ведь тебя знаю : ты ведь сердобольная такая ,
покровительство ему оказываешь.Татьяна Ильинична потупилась , улыбнулась и покраснела.— Ну , так и есть , — продолжал Овсяников ... — Ох ты , баловница ! Ну , вели ему войти , — уж так и быть , ради дорогого гостя , прощу глупца ... Ну , вели , вели ... Татьяна Ильинична подошла к двери и крикнула : « Митя ! » Митя , малый лет двадцати восьми , высокий , стройный и кудрявый , вошел в комнату и , увидев меня , остановился у порога . Одежда на нем была немецкая , но одни неестественной величины буфы на плечах служили явным доказательством тому , что кроил ее не только русский — российский портной.— Ну , подойди , подойди , — заговорил старик , — чего стыдишься ? Благодари тетку : прощен ... Вот , батюшка , рекомендую , — продолжал он , показывая на Митю , — и родной племянник , а не слажу никак . Пришли последние времена ! ( Мы друг другу поклонились . ) Ну , говори , что ты там такое напутал ? За что на тебя жалуются , сказывай.Мите , видимо , не хотелось объясняться и оправдываться при мне.— После , дядюшка , — пробормотал он.— Нет , не после , а теперь , — продолжал старик ... — Тебе , я знаю , при господине помещике совестно : тем лучше — казнись . Изволь , изволь-ка говорить ... Мы послушаем.— Мне нечего стыдиться , — с живостью начал Митя и тряхнул головой . — Извольте сами , дядюшка , рассудить . Приходят ко мне решетиловские однодворцы и говорят : « Заступись , брат » . — « Что такое ? » — « А вот что : магазины хлебные у нас в исправности , то есть лучше быть не может ; вдруг приезжает к нам чиновник : приказано-де осмотреть магазины . Осмотрел и говорит : „ В беспорядке ваши магазины , упущенья важные , начальству обязан донести “ . — „ Да в чем упущенья ? “ — „ А уж про это я знаю “ , говорит ... Мы было собрались и решили : чиновника как следует отблагодарить , — да старик Прохорыч помешал ; говорит : этак их только разлакомишь . Что , в самом деле ? или уж нет нам расправы никакой ? .. Мы старика-то и послушались , а чиновник-то осерчал и жалобу подал , донесение написал . Вот теперь и требуют нас к ответу » . — « Да точно ли у вас магазины в исправности ? » — спрашиваю я . « Видит бог , в исправности , и законное количество хлеба имеется ... » — « Ну , говорю , так вам робеть нечего » , — и написал им бумагу ... И еще неизвестно , в чью пользу дело решится ... А что вам на меня по этому случаю нажаловались , — дело понятное : всякому своя рубашка к телу ближе.— Всякому , да , видно , не тебе , — сказал старик вполголоса ... — А что у тебя там за каверзы с шутоломовскими крестьянами ? — А вы почему знаете ? — Стало быть , знаю.— И тут я прав , — опять-таки извольте рассудить . У шутоломовских крестьян сосед Беспандин четыре десятины земли запахал . Моя , говорит , земля . Шутоломовцы-то на оброке , помещик их за границу уехал — кому за них заступиться , сами посудите ? А земля их бесспорная , крепостная , испокон веку . Вот и пришли ко мне , говорят : напиши просьбу . Я и написал . А Беспандин узнал и грозиться начал : « Я , говорит ,
этому Митьке задние лопатки из вертлюгов повыдергаю , а не то и совсем голову с плеч снесу ... » Посмотрим , как-то он ее снесет : до сих пор цела.— Ну , не хвастайся : несдобровать ей , твоей голове , — промолвил старик , — человек-то ты сумасшедший вовсе ! — А что ж , дядюшка , не вы ли сами мне говорить изволили ... — Знаю , знаю , что ты мне скажешь , — перебил его Овсяников , — точно : по справедливости должен человек жить и ближнему помогать обязан есть . Бывает , что и себя жалеть не должен ... Да ты разве всё так поступаешь ? Не водят тебя в кабак , что ли ? не поят тебя , не кланяются , что ли : « Дмитрий Алексеич , — дескать , — батюшка , помоги , а благодарность мы уж тебе предъявим » , — да целковенький или синенькую из-под полы в руку ? А ? не бывает этого ? сказывай , не бывает ? — В этом я точно виноват , — отвечал , потупившись , Митя , — но с бедных я не беру и душой не кривлю.— Теперь не берешь , а самому придется плохо — будешь брать . Душой не кривишь ... эх , ты ! Знать , за святых всё заступаешься ! .. А Борьку Переходова забыл ? .. Кто за него хлопотал ? кто покровительство ему оказывал ? а ? — Переходов по своей вине пострадал , точно ... — Казенные деньги потратил ... Шутка ! — Да вы , дядюшка , сообразите : бедность , семейство ... — Бедность , бедность ... Человек он пьющий , азартный — вот что ! — Пить он с горя начал , — заметил Митя , понизив голос.— С горя ! Ну , помог бы ему , коли сердце в тебе такое ретивое , а не сидел бы с пьяным человеком в кабаках сам . Что он красно говорит , — вишь невидаль какая ! — Человек-то он добрейший ... — У тебя все добрые ... А что , — продолжал Овсяников , обращаясь к жене , — послали ему ... ну , там , ты знаешь ... Татьяна Ильинична кивнула головой.— Где ты эти дни пропадал ? — заговорил опять старик.— В городе был.— Небось всё на биллиарде играл да чайничал , на гитаре бренчал , по присутственным местам шмыгал , в задних комнатках просьбы сочинял , с купецкими сынками щеголял ? Так ведь ? .. Сказывай ! — Оно , пожалуй , что так , — с улыбкой сказал Митя ... — Ах , да ! чуть было не забыл : Фунтиков , Антон Парфеныч , к себе вас в воскресенье просит откушать.— Не поеду я к этому брюхачу . Рыбу даст сотенную , а масло положит тухлое . Бог с ним совсем ! — А то я Федосью Михайловну встретил.— Какую это Федосью ? — А Гарпенченки помещика , вот что Микулино сукциону купил . Федосья-то из Микулина . В Москве на оброке жила в швеях и оброк платила исправно , сто восемьдесят два рубля с полтиной в год .... И дело свое знает : в Москве заказы получала хорошие . А теперь Гарпенченко ее выписал , да вот и держит так , должности ей не определяет . Она бы и откупиться готова , и барину говорила , да он никакого решенья не объявляет . Вы , дядюшка , с Гарпенченкой-то знакомы , — так не можете ли вы замолвить ему словечко ? .. А Федосья выкуп за себя даст хороший.— Не на твои ли деньги ? ась ? Ну , ну , хорошо , скажу ему , скажу . Только не знаю , — продолжал старик с недовольным лицом ,