Daria/rus_authors huggingface dataset:
, алкоголику-повару : « Потише , отец дьякон , подрясник лопнет ! » — Смотри не напейся , — рассеянно , волнуясь из-за предводителя , сказал Герваське Петр Петрович.— С отроду не пил , — как равному кинул ему Герваська . — Не антересно.И потом , при гостях , Петр Петрович даже заискивающе кричал на весь дом : — Гервасий ! Не пропадай ты , пожалуйста . Без тебя как без рук.А Герваська вежливейше и с достоинством отзывался : — Не извольте , сударь , беспокоиться . Не посмею отлучиться.Он служил , как никогда . Он вполне оправдывал слова Петра Петровича , вслух говорившего гостям : — До чего дерзок этот дылда , вы и представить себе не можете ! Но положительно гений ! Золотые руки ! Мог ли он предположить , что роняет в чашу именно ту каплю , которая переполнит ее ? Дедушка услыхал его слова . Он затеребил на груди казакин и вдруг через весь стол закричал предводителю : — Ваше превосходительство ! Подайте руку помощи ! Как к отцу , прибегаю к вам с жалобой на слугу моего ! Вот на этого , на этого — на Гервасия Афанасьева Куликова ! Он на каждом шагу уничтожает меня ! Он ... Его прервали , уговорили , успокоили . Взволновался дедушка до слез , но его стали успокаивать так дружно и с таким почтением , конечно насмешливым , что он сдался и почувствовал себя опять детски-счастливым . Герваська стоял у стены строго , с опущенными глазами и слегка поворотив голову . Дедушка видел , что у этого великана чересчур мала голова , что она была бы еще меньше , если бы остричь ее , что затылок у него острый и что особенно много волос именно на затылке , — крупных , черных , грубо подрубленных и образующих выступ над тонкой шеей . От загара , от ветра на охоте темное лицо Герваськи местами шелушилось , было в бледно-лиловых пятнах . И дедушка со страхом и тревогой кидал взгляды на Герваську , но все-таки радостно кричал гостям : — Хорошо , я прощаю его ! Только за это я не отпущу вас , дорогие гости , целых три дня . Ни за что не отпущу ! Особливо же прошу , не уезжайте на вечер . Как дело на вечер , я сам не свой : такая тоска , такая жуть ! Тучки заходят , в Трошином лесу , говорят , опять двух французов бонапартишкиных поймали ... Я беспременно помру вечером , — попомните мое слово ! Мне Мартын Задека предсказал ... Но умер он рано утром.Он настоял-таки : « ради него » много народу осталось ночевать ; весь вечер пили чай , варенья было страшно много и все разное , так что можно было подходить и пробовать , подходить и пробовать ; затем наставили столов , зажгли столько спермацетовых свечей , что они отражались во всех зеркалах , и по комнатам , полным дыма душистого жуковского табаку , шума и говора , был золотистый блеск , как в церкви . Главное же , многие ночевать остались . И , значит , впереди был не только новый веселый день , но и большие хлопоты , заботы : ведь если бы не он , не Петр Кириллыч , никогда не сошел бы так отлично праздник , никогда не было бы такого оживленного и богатого обеда. « Да , да , — волнуясь , думал дедушка ночью ,
и стоя в своей спальне перед аналоем , перед зажженными на нем восковыми свечечками , глядя на черный образ Меркурия . — Да , да , смерть грешнику люта ... Да не за́йдет солнце в гневе нашем ! » Но тут он вспомнил , что хотел подумать что-то другое ; горбясь и шепча пятидесятый псалом , прошелся по комнате , поправил тлевшую на ночном столике курительную монашку , взял в руки псалтирь и , развернув , снова с глубоким , счастливым вздохом поднял глаза на безглавого святого . И вдруг напал на то , что хотел подумать , и засиял улыбкой : — Да , да : есть старик — убил бы его , нет старика — купил бы его ! Боясь проспать , не распорядиться о чем-то , он почти не спал . А рано утром , когда в комнатах , еще не убранных и пахнущих табаком , стояла та особенная тишина , что бывает только после праздника , осторожно , на босу ногу вышел он в гостиную , заботливо поднял несколько мелков , валявшихся у раскрытых зеленых столов , и слабо ахнул от восторга , взглянув на сад за стеклянными дверями : на яркий блеск холодной лазури , на серебро утренника , покрывшего и балкон и перила , на коричневую листву в голых зарослях под балконом . Он отворил дверь и потянул носом : еще горько и спиртуозно пахло из кустов осенним тлением , но этот запах терялся в зимней свежести . И все было неподвижно , успокоенно , почти торжественно . Чуть показавшееся сзади , за деревней , солнце озаряло вершины картинной аллеи , полуголых , осыпанных редким и мелким золотом , белоствольных берез , и прелестный , радостный , неуловимо-лиловатый тон был в этих белых с золотом вершинах , сквозивших на лазури . Пробежала собака в холодной тени под балконом , хрустя по сожженной морозом и точно солью осыпанной траве . Хруст этот напомнил зиму — и , с удовольствием передернув плечами , дедушка вернулся в гостиную и , затаивая дыхание , стал передвигать , расставлять тяжелую , рычащую по полу мебель , изредка поглядывая в зеркало , где отражалось небо . Вдруг неслышно и быстро вошел Герваська — без казакина , заспанный , « злой , как черт » , как он сам же про себя рассказывал потом.Он вошел и строго крикнул шепотом : — Тише ты ! Чего лезешь не в свое дело ? Дедушка поднял возбужденное лицо и , с той нежностью , которая не покидала его весь вчерашний день и всю ночь , шепотом ответил : — Вот видишь , какой ты , Гервасий ! Я простил тебя вчерась , а ты , заместо благодарности барину ... — Надоел ты мне , слюнтяй , хуже осени ! — перебил Герваська . — Пусти.Дедушка со страхом взглянул на его затылок , еще более выступавший теперь над тонкой шеей , торчавшей из ворота белой рубахи , но вспыхнул и загородил собою ломберный стол , который хотел тащить в угол.— Ты пусти ! — мгновение подумав , негромко крикнул он . — Это ты должо́н уступить барину . Ты доведешь меня : я тебе кинжал в бок всажу ! — А ! — досадливо сказал Герваська , блеснув зубами , — и наотмашь ударил его в грудь.Дедушка поскользнулся на гладком дубовом полу , взмахнул руками — и как раз виском ударился об острый угол стола.
кровь , бессмысленно-раскосившиеся глаза и разинутый рот , Герваська сорвал с еще теплой дедушкиной шеи золотой образок и ладанку на заношенном шнуре ... оглянулся , сорвал и бабушкино обручальное кольцо с мизинца ... Затем неслышно и быстро вышел из гостиной — и как в воду канул.Единственным человеком из всего Суходола , видевшим его после этого , была Наталья.Пока жила она в Сошках , произошло в Суходоле еще два крупных события : женился Петр Петрович и отправились братья « Охотниками » в Крымскую кампанию.Вернулась она только через два года : о ней забыли . И , вернувшись , не узнала Суходола , как не узнал ее и Суходол.В тот летний вечер , когда телега , присланная с барского двора , заскрипела возле хуторской хаты и Наташка выскочила на порог , Евсей Бодуля удивленно воскликнул : — Ужли это ты , Наташка ? — А то кто же ? — ответила Наташка с чуть заметной улыбкой.И Евсей покачал головою : — Добре́ ты не хороша-то стала ! А стала она только не похожа на прежнюю : из стриженой девчонки , круглоликой и ясноглазой , превратилась в невысокую , худощавую , стройную девку , спокойную , сдержанную и ласковую . Она была в плахте и вышитой сорочке , хотя покрыта темным платочком по-нашему , немного смугла от загара и вся в мелких веснушках цвета проса . А Евсею , истому суходольцу , и темный платок , и загар , и веснушки , конечно , казались некрасивыми.На пути в Суходол Евсей сказал : — Ну , вот , девка , и невестой ты стала . Хочется замуж-то ? Она только головой помотала : — Нет , дядя Евсей , никогда не пойду.— Это с какой же радости ? — спросил Евсей и даже трубку изо рта вынул.И не спеша она пояснила : не всем же замужем быть ; отдадут ее , верно , барышне , а барышня обрекла себя богу и , значит , замуж ее не пустит ; да и сны уж очень явственные снились ей не раз ... — Что ж ты видела ? — спросил Евсей.— Да так , пустое , — сказала она . — Напугал меня тогда Герваська до смерти , наговорил новостей , раздумалась я ... Ну , вот и снилось.— А ужли правда , завтракал он у вас , Герваська-то ? Наташка подумала : — Завтракал . Пришел и говорит : пришел я к вам от господ по большому делу , только дайте сперва поесть мне . Ему и накрыли , как путному . А он наелся , вышел из избы и мне моргнул . Я выскочила , он рассказал мне за углом все дочиста , да и пошел себе ... — Да что ж ты хозяев-то не кликнула ? — Эко-ся . Он убить пригрозил . До вечера не велел сказывать . А им сказал , — спать под анбар иду ... В Суходоле с большим любопытством глядела на нее вся дворня , приставали с расспросами подруги и сверстницы по девичьей . Но и подругам отвечала она все так же кратко и точно любуясь какой-то ролью , взятой на себя.— Хорошо было , — повторяла она.А раз сказала тоном богомолки : — У бога всего много . Хорошо было.И просто , без промедлений вступила в рабочую , будничную жизнь , как бы совсем не дивясь тому , что нет дедушки , что ушли молодые господа на войну « Охотниками » , что барышня « тронулась » и бродит по комнатам , подражая дедушке ,
Суходолом новая , всем чужая барыня , — маленькая , полная , очень живая , беременная ... Барыня крикнула за обедом : — Позовите же сюда эту ... как ее ? — Наташку.И Наташка быстро и неслышно вошла , перекрестилась , поклонилась в угол , образам , потом барыне и барышне — и стала , ожидая расспросов и приказаний . Расспрашивала , конечно , только барыня , — барышня , очень выросшая , похудевшая , востроносая , глядя своими неправдоподобно-черными глазами пристально-тупо , ни слова не проронила . Барыня же и определила ее состоять при барышне . И она поклонилась и просто сказала : — Слушаю-с.Барышня , глядя все так же внимательно-равнодушно , внезапно кинулась на нее вечером и , яростно раскосив глаза , жестоко и с наслаждением изорвала ей волосы — за то , что она неумело дернула с ее ноги чулок . Наташка по-детски заплакала , но смолчала ; а выйдя в девичью , сев на коник и выбирая вырванные волосы , даже улыбнулась сквозь висевшие на ресницах слезы.— Ну , люта-а ! — сказала она . — Трудно мне будет.Барышня , проснувшись утром , долго лежала в постели , а Наташка стояла у порога и , опустив голову , искоса поглядывала на ее бледное лицо.— Что ж видела во сне ? — спросила барышня так равнодушно , точно кто-то другой говорил за нее.Она ответила : — Кажись , ничего-с.И тогда барышня , опять так же внезапно , как вчера , вскочила с постели , бешено запустила в нее чашку с чаем и , упав на постель , горько , с криком зарыдала . От чашки Наташка увернулась — и вскоре научилась увертываться с необыкновенной ловкостью . Оказалось , что глупым девкам , отвечавшим на вопрос о снах : « Ничего-с не видала » , — барышня кричала иногда : « Ну , полги что-нибудь ! » Но так как лгать Наташка была не мастерица , то и пришлось ей развивать в себе другое уменье : увертываться.Наконец к барышне привезли лекаря . Лекарь дал много пилюль , капель . Боясь , что ее отравят , барышня заставила перепробовать эти пилюли и капли Наташку — и та без отказа перепробовала их все подряд . Вскоре после приезда узнала она , что барышня ждала ее « как света белого » : барышня-то и вспомнила о ней — все глаза проглядела , не едут ли из Сошек , горячо уверяла всех , что будет совсем здорова , как только вернется Наташка . Наташка вернулась — и встречена была совершенно равнодушно . Но не были ли слезы барышни слезами горького разочарования ? У Наташки дрогнуло сердце , когда она сообразила все это . Она вышла в коридор , села на рундук и опять заплакала.— Что ж , лучше тебе ? — спросила барышня , когда она вошла к ней потом с опухшими глазами.— Лучше-с , — шепотом сказала Наташка , хотя от лекарств у нее замирало сердце и кружилась голова , и , подойдя , горячо поцеловала руку барышни.И долго после того ходила с опущенными ресницами , боясь поднять их на барышню , умиленная жалостью к ней.— У , хохлушка подколодная ! — крикнула раз одна из подруг ее по девичьей , Солошка , чаще всех пытавшаяся стать наперсницей всех тайн и чувств ее и постоянно натыкавшаяся на краткие ,
, исключавшие всякую прелесть девичьей дружбы.Наташка грустно усмехнулась.— А что ж , — сказала она задумчиво . — И то правда . С кем поведешься , от того и наберешься . Я иной раз по отцу-матери не жалкую так-то , как по хохлам своим ... В Сошках она сперва совсем не придала значения тому новому , что окружало ее . Приехали под утро — и странным показалось ей в это утро только то , что хата очень длинна и бела , далеко видна среди окрестных равнин , что хохлушка , топившая печь , поздоровалась приветливо , а хохол не слушал Евсея . Евсей молол без умолку — и о господах , и о Демьяне , и о жаре в пути , и о том , что ел он в городе , и о Петре Петровиче , и , уж конечно , о зеркальце , — а хохол , Шарый , или , как звали его в Суходоле , Барсук , только головой мотал и вдруг , когда Евсей смолк , рассеянно глянул на него и превесело заныл под нос : « Круть , верть , метелиця ... » Потом стала она понемногу приходить в себя — и дивоваться на Сошки , находить в них все больше прелести и несходства с Суходолом . Одна хата хохлацкая чего стоила — ее белизна , ее гладкая , ровная , очеретёная крыша . Как богато казалось в этой хате внутреннее убранство по сравнению с неряшливым убожеством суходольских изб ! Какие дорогие фольговые образа висели в углу ее , что за дивные бумажные цветы окружали их , как красиво пестрели полотенца , висевшие над ними ! А узорчатая скатерть на столе ! А ряды сизых горшков и махоточек на полках возле печи ! Но удивительнее всего были хозяева.Чем они удивительны , она не совсем понимала , но чувствовала постоянно . Никогда еще не видала она таких опрятных , спокойных и ладных мужиков , как Шарый . Был он невысок , голову имел клином , стриженую , в густом крепком серебре , усы , — он только усы носил , — тоже серебряные , узкие , татарские , лицо и шею черные от загара , в глубоких морщинах , но тоже каких-то ладных , определенных , нужных почему-то . Ходил он неловко , — тяжелы были его сапоги , — в сапоги заправлял порты из грубого беленого холста , в порты — такую же рубаху , широкую под мышками , с отложным воротом . На ходу гнулся слегка . Но ни эта манера , ни морщины , ни седины не старили его : не было ни усталости нашей , ни вялости в его лице ; небольшие глаза глядели остро , тонко-насмешливо . Старика-серба , откуда-то заходившего однажды в Суходол с мальчиком , игравшим на скрипке , напомнил он Наташке.А хохлушку Марину суходольцы прозвали копьем . Стройна была эта высокая пятидесятилетняя женщина . Желтоватый загар ровно покрывал тонкую , не суходольскую кожу ее широкоскулого лица , грубоватого , но почти красивого своей прямотой и строгой живостью глаз — не то агатовых , не то янтарно-серых , менявшихся , как у кошки . Высоким тюрбаном лежал на ее голове большой черно-золотой , в красном горошке , платок ; черная , короткая плахта , резко оттенявшая белизну сорочки , плотно облегала удлиненные бедра и голени . Обувалась она на босу ногу , в башмаки с подковками , голые берцы ее были тонки , но округлы ,
от солнца как полированное желто-коричневое дерево . И когда она порою пела за работой , сдвинув брови , сильным грудным голосом , песню об осаде неверными Почаева , о том , Як зiйшла зоря вечiровая Та над Почаевом стала , как сама божья матерь святой монастырь « рятува́ла » , в голосе ее было столько безнадежности , завывания , но вместе с тем столько величия , силы , угрозы , что Наташка не спускала в жутком восторге глаз с нее.Детей хохлы не имели ; Наташка была сирота . И живи она у суходольцев , звали бы ее дочкой приемной , а порой и воровкой , то жалели бы ее , то глаза кололи . А хохлы были почти холодны , но ровны в обращении , совсем не любопытны и не многоречивы . Осенью пригоняли на косьбу , на молотьбу калужских баб и девок , которых звали за их пестрые сарафаны « распашонками » . Но распашонок Наташка чуждалась : слыли они распутными , дурноболезными , были грудасты , охальны и дерзки , ругались скверно и с наслаждением , прибаутками так и сыпали , на лошадь садились по-мужичьи , скакали как угорелые . Рассеялось бы ее горе в привычном быту , в откровенностях , в слезах и песнях . Да с кем было откровенничать или песни петь ? Распашонки затягивали своими грубыми голосами , подхватывали их не в меру дружно и зычно , с ёканьем и свистом . Шарый пел только насмешливо-плясовое что-то . А Марина в своих песнях , даже любовных , была строга , горда и задумчиво-сумрачна.В кiнцi греблi шумлять верби , Що я посадила , — тоскливо-протяжно рассказывала она — и прибавляла , понижая голос , твердо и безнадежно : Нема мого́ Миленького , Що я полюбила ... И в одиночестве , медленно испила Наташка первую , горько-сладкую отраву неразделенной любви , перестрадала свой стыд , ревность , страшные и милые сны , часто снившиеся ей по ночам , несбыточные мечты и ожидания , долго томившие ее в молчаливые степные дни . Часто жгучая обида сменялась в ее сердце нежностью , страсть и отчаяние — покорностью , желанием самого скромного , незаметного существования близ него , любви , навеки скрытой от всех и ничего не ждущей , ничего не требующей . Вести , новости , доходившие из Суходола , отрезвляли . Но не было долго вестей , не было ощущения будничной суходольской жизни — и начинал казаться Суходол таким прекрасным , таким желанным , что не хватало сил терпеть одиночество и горе ... Вдруг явился Герваська . Он торопливо-резко выкинул ей все суходольские новости , в полчаса рассказал то , что другой не сумел бы и в день рассказать , — вплоть до того , как он насмерть « толконул » деда , и твердо сказал : — Ну , а теперь прощай до́веку ! Он , прожигая ее , ошеломленную , своими глазищами , крикнул , выходя на дорогу : — А дурь из головы пора вон выбить ! Он вот-вот женится , ты ему и в любовницы не годишься ... Образумься ! И она образумилась . Пережила страшные новости , пришла в себя — и образумилась.Дни потянулись после того мерно , скучно , как те богомолки , что шли и шли по шоссе мимо хутора , вели , отдыхая , долгие беседы с ней ,
на господа бога , имя которого произносилось тупо , жалобно , а пуще всего правилу : не думать.— Думай не думай — по-нашему не будет , — говорили богомолки , перевязывая лапти , морща измученные лица и расслабленно глядя в степную даль . — У господа бога всего много ... Сорви-ка ты нам , деушка , лучку украдкой ... А иные , как водится , и стращали — грехами , тем светом , сулили еще и не такие беды и страхи . И однажды приснилось ей чуть не подряд два ужасных сна . Все думала она о Суходоле , — трудно было сначала не думать-то ! — думала о барышне , о дедушке , о своем будущем , гадала , выйдет ли она замуж , и если выйдет , то когда , за кого ... Думы так незаметно перешли однажды в сон , что совершенно явственно увидала она предвечернее время знойного , пыльного , тревожно-ветреного дня и то , что бежит она на пруд с ведрами — и вдруг видит на глинисто-сухом косогоре безобразного , головастого мужика-карлика в разбитых сапогах , без шапки , со всклоченными ветром рыжими кудлами , в распоясанной , развевающейся огненно-красной рубахе . « Дедушка ! — крикнула она в тревоге и ужасе . — Ай пожар ? » — « До шпенту все слетит сейчас ! — тоже криком , заглушаемым горячим ветром , отозвался карлик . — Туча́ идет несказанная ! И думать не моги замуж собираться ! » — А другой сон был и того страшнее : стояла она будто бы в полдень в жаркой пустой избе , припертая кем-то снаружи , замирала , ждала чего-то — и вот выпрыгнул из-за печки громадный серый козел , вскинулся на дыбы — и прямо к ней , непристойно возбужденный , с горящими , как уголья , радостно-бешеными и молящими глазами . « Я твой жених ! » — крикнул он человечьим голосом , быстро и неловко подбегая , мелко топоча маленькими задними копытцами — и с размаху упал ей на грудь передними ... Вскакивая после таких снов на своей постели в сенцах , чуть не умирала она от сердцебиения , от страха темноты и мысли , что не к кому кинуться ей.— Господи Исусе , — скороговоркой шептала она . — Матушка царица небесная ! Угодники божии ! Но оттого , что все угодники представлялись ей коричневыми и безглавыми , как Меркурий , делалось еще страшнее.Когда же стала она обдумывать сны , то в голову стало приходить , что девичьи годы ее кончены , что судьба ее уже определилась , — недаром выпало ей на долю нечто необычное , любовь к барину ! — что ждут ее еще какие-то испытания , что надо подражать хохлам в сдержанности , а богомолкам — в простоте и смирении . И так как любят суходольцы играть роли , внушать себе непреложность того , что будто бы должно быть , хотя сами же они и выдумывают это должное , то взяла на себя роль и Наташка.У нее ноги отнялись от радости , когда , выскочив на порог накануне Петрова дня , поняла она , что Бодуля — за нею , когда увидала она запыленную , растрепанную суходольскую телегу , увидала рваную шапку на лохматой голове Бодули , его выцветшую на солнце путаную бороду , его лицо , усталое и возбужденное , до времени состарившееся и безобразное ,
и несоразмерности черт , увидала знакомого кобеля , тоже лохматого , имеющего какое-то сходство не только с Бодулей , но со всем Суходолом , — мутно-серого на спине , а спереди , с груди , с густо-опушенной шеи , точно прокопченного темным дымом курной избы . Но она быстро овладела собою . Бодуля по пути домой плел , что в голову влезет , о Крымской войне , то как будто радовался ей , то сокрушался , и Наташка рассудительно говорила : — Что ж , видно , надобно окоротить их , французов-то ... Весь долгий день на пути к Суходолу прошел в жутком ощущении — смотреть новыми глазами на старое , знакомое , переживать , приближаясь к родному углу , прежнюю самое себя , замечать перемены , узнавать встречных . При повороте в Суходол с большой дороги , на парах , заросших сергибусом , бегал третьяк жеребенок : мальчишка , став на веревочный повод босой ногой , уцепился за шею жеребенка и силился закинуть другую на спину , а жеребенок не давался , бегал , тряс его . И Наташка радостно взволновалась , признав в мальчишке Фомку Пантюхина . Повстречался столетний Назарушка , сидевший в пустой телеге уже не по-мужичьи , а по-бабьи , — с прямо вытянутыми ногами , — с напряженно , высоко и слабосильно поднятыми плечами , с бесцветными , жалко-грустными глазами , исхудевший до того , что « нечего в гроб положить » , без шапки и в длинной ветхой рубахе , сизой от золы , от постоянного лежания в печке . И опять содрогнулось сердце , — вспомнилось , как года три тому назад добрейший и беззаботнейший Аркадий Петрович хотел пороть этого Назарушку , пойманного на огороде с хвостиком редьки и плакавшего среди дворни , окружившей его , еле живого от страха , и с хохотом кричавшей : — Нет , дед , не калянься : видно , уж придется подгузники скидавать ! Не минуешь ! А как забилось сердце , когда увидала она выгон , ряд изб — и усадьбу : сад , высокую крышу дома , задние стены людских , амбаров , конюшен . Желтое ржаное поле , полное васильков , вплотную подходило к этим стенам , к бурьянам , татаркам ; чей-то белый в коричневых пятнах теленок тонул среди овсов , стоял в них , объедая кисти . Все вокруг было мирно , просто , обычно — все необычнее , все тревожнее становилось только в ее уме , который и совсем помутился , когда шибко покатила телега по широкому двору , белевшему спящими борзыми , как погост камнями , когда , впервые после двухлетнего пребывания в избе , вошла она в прохладный дом , так знакомо пахнущий восковыми свечами , липовым цветом , буфетной , казацким седлом Аркадия Петровича , валявшимся на лавке в прихожей , опустевшими перепелиными клетками , висевшими над окном , — и робко взглянула на Меркурия , перенесенного из дедушкиных покоев в угол прихожей ... По-прежнему весело озарен был сумрачный зал солнцем , светившим из сада в маленькие окна . Цыпленок , неизвестно зачем попавший в дом , сиротливо пищал , бродя по гостиной . Липовый цвет сох и благоухал на горячих , ярких подоконниках ... Казалось , — все старое , что окружало ее , помолодело ,
бывает это в домах после покойника . Во всем , во всем — и особенно в запахе цветов — чувствовалась часть ее собственной души , ее детства , отрочества , первой любви . И жаль было выросших , умерших , изменившихся — самое себя , барышню . Выросли ее сверстники и сверстницы . Многие старики и старухи , качавшие от дряхлости головами и порою тупо выглядывавшие с порогов людских на мир божий , навсегда исчезли из этого мира . Исчезла Дарья Устиновна . Исчез дедушка , так по-детски боявшийся смерти , думавший , что смерть будет овладевать им медленно , приуготовляя его к страшному часу , и так неожиданно , молниеносно скошенный ее косою . И не верилось , что нет его , что под могильным бугром возле церкви села Черкизова истлел именно он . Не верилось , что эта черная , худая , востроносая женщина , то равнодушная , то бешеная , то тревожно-болтливая и откровенная с ней , как с равной , то вырывающая ей волосы , — барышня Тонечка . Непонятно было , почему хозяйствует в доме какая-то Клавдия Марковна , маленькая , крикливая , с черными усиками ... Раз робко заглянула Наташка в ее спальню , увидала роковое зеркальце в серебряной оправе — и сладостно прихлынули к ее сердцу все ее прежние страхи , радости , нежность , ожидание стыда и счастья , запах росистых лопухов на вечерней заре ... Но все чувства , все помыслы затаивала , подавляла она в себе . Старая , старая суходольская кровь текла в ней ! Слишком пресный хлеб ела она с того суглинка , что окружал Суходол . Слишком пресную воду пила из тех прудов , что изрыли ее деды в русле иссякнувшей речки . Не пугали ее изнуряющие будни — пугало необычное . Не страшила даже смерть ; но в трепет приводили сны , ночная темнота , буря , гром и — огонь . Как ребенка под сердцем , носила она смутное ожидание каких-то неминуемых бед ... Это ожидание старило ее . Да и неустанно внушала она себе , что молодость миновала , во всем искала доказательства тому . И не сровнялось года с приезда ее в Суходол , как уже следа не осталось от того молодого чувства , с которым перешагнула она порог суходольского дома.Родила Клавдия Марковна . Федосью-птичницу произвели в няньки — и Федосья , женщина еще молодая , надела темное старушечье платье , стала смиренной , богобоязненной . Еще едва таращил молочные бессмысленные глазки , пускал пузырями слюну , беспомощно падал вперед , одолеваемый тяжестью собственной головы , и свирепо орал новый Хрущев . А его уже называли барчуком , — уже слышались из детской старые , старые причитания : — Вон он , вон он , старик-то с мешком ... Старик , старик ! Не ходи к нам , мы не дадим тебе барчука , он не будет кричать ... И Наташка подражала Федосье , считая себя тоже нянькой — нянькой и подругой больной барышни . Зимой умерла Ольга Кирилловна — и она выпросилась ехать со старухами , доживавшими свой век в людских , на похороны , ела там кутью , которая внушала ей отвращение своим пресным и приторным вкусом , а воротясь в Суходол , с умилением рассказывала ,
как живая » , хотя даже старухи не решались глядеть на гроб с этим чудовищным телом.А весной привозили к барышне колдуна из села Чермашного , знаменитого Клима Ерохина , благообразного , богатого однодворца , с сивой большой бородой , с сивыми кудрями , расчесанными на прямой ряд , очень дельного хозяина и очень разумного , простого в речах обычно , но преображавшегося в волхва возле болящих . На редкость крепка и опрятна была его одежда — поддевка из сермяги железного цвета , красная подпояска , сапоги . Хитры и зорки были его маленькие глаза , истово искал он ими образа , осторожно , немного согнув свой ладный стан , входил он в дом , деловито начинал разговор . Говорил он сперва о хлебах , о дождях и засухе , потом долго , аккуратно пил чай , потом опять крестился — и уже после всего этого , сразу меняя тон , спрашивал о болящем.— Зорька ... темняет ... пора , — говорил он таинственно.Барышню била лихорадка , она готова была покатиться в судорогах на пол , когда , сидя в сумерках в спальне , ожидала она появления на пороге Клима . С ног до головы была охвачена жутью и Наталья , стоявшая возле нее . Стихал весь дом , — даже барыня набивала девками свою комнату и разговаривала шепотом . Ни единого огня не смел никто зажечь , ни единого голоса возвысить . У веселой Солошки , дежурившей в коридоре , — на случай зова , приказаний Клима , — мутилось в глазах и колотилось в горле сердце . И вот он проходил мимо нее , развязывая на ходу платочек с какими-то колдовскими косточками . Затем из спальни раздавался в гробовой тишине его громкий , необычный голос : — Встань , раба божия ! Затем показывалась его сивая голова из-за двери.— Доску , — кидал он безжизненно.И на доску , положенную на пол , ставили барышню , с выкатившимися от ужаса глазами , похолодевшую , как покойник . Уже так темно было , что едва различала Наталья лицо Клима . И вдруг он зачинал странным , отдаленным каким-то голосом : — Взыдет Филат ... Окна откроет ... Двери растворит ... Кликнет и скажет : тоска , тоска ! — Тоска , тоска ! — восклицал он с внезапной силой и грозной властью . — Ты иди , тоска , во темные леса , — там твои мяста ! На море , на окияне , — бормотал он глухой зловещей скороговоркой , — на море , на окияне , на острове Буяне лежит сучнища , на ей серая рунища ... И чувствовала Наталья , что нет и не может быть более ужасных слов , чем эти , сразу переносящие всю ее душу куда-то на край дикого , сказочного , первобытно-грубого мира . И нельзя было не верить в силу их , как не мог не верить в нее и сам Клим , делавший порою прямо чудеса над одержимыми недугом , — тот же Клим , что так просто и скромно говорил , сидя после волхвования в прихожей , вытирая потный лоб платочком и опять принимаясь за чай : — Ну , теперь еще две зорьки осталось ... Авось , бог даст , полегчает маленько ... Сеяли гречишку-то в нонешнем годе , сударыня ? Хороши , говорят , нонче гречихи ! Дюже хороши ! Летом ждали из Крыма хозяев .
требованием денег и вестью , что раньше начала осени нельзя им вернуться — по причине небольшой , но требующей долгого покоя раны Петра Петровича . Послали к пророчице Даниловне в Черкизово спросить , благополучно ли кончится болезнь . Даниловна заплясала , защелкала пальцами , что , конечно , означало : благополучно . И барыня успокоилась . А барышне и Наталье не до них было . Барышне сперва полегчало . Но с конца Петровок опять началось : опять тоска и такой страх гроз , пожаров и еще чего-то , что́ она затаивала , что не до братьев ей было . Не до них стало и Наталье . На каждой молитве она поминала Петра Петровича за здравие , как потом всю жизнь свою , до гробовой доски , поминала его за упокой . Но барышня была ей уже ближе всех . И барышня все больше заражала ее своими страхами , ожиданиями бед — и тем , что́ держала она в тайне.Лето же было знойное , пыльное , ветреное , с каждодневными грозами . По народу бродили темные , тревожные слухи — о какой-то новой войне , о каких-то бунтах и пожарах . Одни говорили , что вот-вот отойдут все мужики на волю , другие , что , напротив , будут с осени забривать в солдаты всех мужиков поголовно . И , как водится , появились в несметном количестве бродяги , дурачки , монахи . И барышня чуть не в драку лезла с барыней из-за них , оделяла их хлебом , яйцами . Приходил Дроня , длинный , рыжий , не в меру оборванный . Был он просто пьяница , но играл блаженного . Он так задумчиво шел по двору прямо к дому , что стукался головой в стену и с радостным лицом отскакивал.— Птушечки мои ! — фальцетом вскрикивал он , подпрыгивая , изламывая все тело и правую руку , делая из нее как бы щиток от солнца . — Полетели , полетели по поднебесью мои птушечки ! И Наталья , подражая бабам , смотрела на него так , как и полагается смотреть на божьих людей : тупо и жалостно . А барышня кидалась к окну и кричала со слезами , жалким голосом : — Угодниче божий Дроние , моли бога за мя , грешную ! И при этом крике у Наташки глаза останавливались от страшных предположений.Ходил из села Кличина Тимоша Кличинский : маленький , женоподобно-жирный , с большими грудями , с лицом косого младенца , одуревшего и задыхающегося от полноты , желтоволосый , в белой коленкоровой рубахе и коротеньких коленкоровых порточках . Торопливо , мелко и с носка ступал он маленькими налитыми ножками , приближаясь к крыльцу , и узенькие глазки его смотрели так , точно из воды выскочил он или спасся от неминуемой гибели.— Бяда ! — бормотал он , задыхаясь . — Бяда ... Его успокаивали , кормили , ждали от него чего-то . Но он молчал , сопел и жадно чавкал . А начавкавшись , опять вскидывал мешок за спину и тревожно искал свою длинную палку.— Когда ж еще придешь , Тимоша ? — кричала ему барышня.И он отзывался тоже криком , нелепо высоким альтом , зачем-то коверкая отчество барышни : — О святой , Лукьяновна ! И жалостно вопила вослед ему барышня : — Угодниче божий ! Моли бога за мя , грешную , Марию Египетскую !
о грозах и пожарах . И все возрастал в Суходоле древний страх огня . Чуть только начинало меркнуть песчано-желтое море зреющих хлебов под заходящей из-за усадьбы тучей , чуть только взвивался первый вихрь по выгону и тяжело прокатывался отдаленный гром , кидались бабы выносить на порог темные дощечки икон , готовить горшки молока , которым , как известно , скорей всего усмиряется огонь . А в усадьбе летели в крапиву ножницы , вынималось страшное заветное полотенце , завешивались окна , зажигались дрожащими руками восковые свечки ... Не то притворялась , не то и впрямь заразилась страхом даже барыня . Прежде она говорила , что гроза — « явление природы » . Теперь она тоже крестилась и жмурилась , вскрикивала при молниях , а чтобы увеличить и свой страх , и страх окружающих , все рассказывала о какой-то необыкновенной грозе , разразившейся в 1771-м году в Тироле и сразу убившей сто одиннадцать человек . А слушательницы подхватывали — торопились рассказать свое : то о ветле , дотла сожженной на большой дороге молнией , то о бабе , пришибленной на днях в Черкизове громом , то о какой-то тройке , столь оглушенной в пути , что вся она упала на колени ... Наконец , к этим радениям пристрял некто Юшка , « провинёный монах » , как он называл себя.Родом Юшка был мужик . Но палец о палец не ударил он никогда , а жил , где бог пошлет , платя за хлеб , за соль рассказами о своем полнейшем безделье и о своей « провинности » . — « Я , брат , мужик , да умен и на горбатого похож , — говорил он . — Что ж мне работать ! » И правда , смотрел он как горбун — едко и умно , растительности на лице не имел , плечи , по причине рахитизма грудной клетки , держал приподнятыми , грыз ногти , пальцы его , которыми он поминутно закидывал назад длинные красно-бронзовые волосы , были тонки и сильны . Пахать показалось ему « непристойно и скучно » . Вот он и пошел в Киевскую лавру , « подрос там » — и был изгнан « за провинность » . Тогда , сообразив , что прикидываться странником по святым местам , человеком , спасающим душу , — старо , а может оказаться и неприбыльно , попробовал прикинуться иначе : не снимая подрясника , стал открыто хвастаться своим бездельем и похотливостью , курить и пить сколько влезет , — он никогда не пьянел , — издеваться над лаврой и пояснять , за что именно изгнан он оттуда , при посредстве непристойнейших жестов и телодвижений.— Ну , известно , — рассказывал он мужикам , подмигивая , — известно , сейчас меня , раба божья , за это за самое по шее . Я и закатился домой , на Русь ... Не пропаду , мол ! И точно — не пропал : Русь приняла его , бесстыжего грешника , с не меньшим радушием , чем спасающих души : кормила , поила , пускала ночевать , с восторгом слушала его.— Так и зарекся ты навек работать ? — спрашивали мужики , блестя глазами в ожидании едких откровенностей.— Черт меня теперь заставит работать ! — отзывался Юшка . — Набалован , брат ! Яровит я пуще козла лаврского . Девки эти самые , — мне бабы и даром не надобны !
, а любят . Да что ж ! Я и сам хоть куда : пёрушком не хорош , зато косточкой строён ! Явившись в суходольскую усадьбу , он , как человек бывалый , прямо вошел в дом , в прихожую . Там на лавке сидела Наташка , напевая : « Я мела , млада , сенюшки , нашла себе сахарцу ... » Увидев его , она в ужасе вскочила.— Да кто-й-то ? — крикнула она.— Человек , — ответил Юшка , быстро оглядывая ее с ног до головы . — Доложи барыне.— Кто это ? — крикнула и барыня из зала.Но Юшка в одну минуту успокоил ее : сказал , что он бывший монах , а вовсе не беглый солдат , как она , верно , подумала , что он возвращается на родину — и просит обыскать его , а затем разрешить ему переночевать , отдохнуть немного . И так поразил своей прямотой барыню , что на другой же день мог перебраться в лакейскую и стать совсем своим человеком в доме . Шли грозы , а он без устали забавлял хозяек рассказами , придумал забить слуховые окна , чтобы обезопасить крышу от молний , выбегал под самые страшные удары на крыльцо , чтобы показать , как они не страшны , помогал девкам ставить самовары . Девки косились на него , чувствуя на себе его быстрые , похотливые взгляды , но смеялись его шуткам , а Наташка , которую он уже не раз останавливал в темном коридоре быстрым шепотом : « Влюбился я в тебя , девка ! » — глаз не смела на него поднять . Он был и гадок ей запахом махорки , пропитавшим весь его подрясник , и страшен , страшен.Она уже твердо знала , что будет . Она спала одна , в коридоре , возле двери в спальню барышни , а Юшка уже отрубил ей : « Приду . Хоть зарежь , приду . А закричишь — дотла вас сожгу » . Но что пуще всего лишало ее сил , так это сознание , что совершается нечто неминучее , что близко осуществление страшного сна ее , — в Сошках , про козла , — что , видно , на роду написано ей погибать вместе с барышней . Уже все понимали теперь : по ночам вселяется в дом сам дьявол . Все понимали , что́ именно , помимо гроз и пожаров , с ума сводило барышню , что заставляло ее сладко и дико стонать во сне , а затем вскакивать с такими ужасными воплями , перед которыми ничто самые оглушительные удары грома . Она вопила : « Змий эдемский , иерусалимский душит мя ! » А кто же этот змий , как не черт , не тот серый козел , что входит по ночам к женщинам и девушкам ? И есть ли что-либо в мире более страшное , чем приходы его в темноте , в ненастные ночи с немолчными перекатами грома и отблесками молний по черным иконам ? Та страсть , та похоть , с которой шептал Наташке проходимец , была тоже нечеловеческая : как же можно было противиться ей ? Думая о своем роковом , неминучем часе , сидя ночью на полу в коридоре , на своей попонке , и с бьющимся сердцем вглядываясь в темноту , прислушиваясь к каждому малейшему треску и шороху в спящем доме , уже чувствовала она первые приступы той тяжкой болезни , что долго мучила ее впоследствии : внезапно возникал зуд в ее ступне , проходила по ней острая , колючая судорога , гнула , крючила все пальцы к подошве — и бежала , изуверски ,
крутя жилы , по ногам , по всему телу , вплоть до глотки , до того момента , когда хотелось вскрикнуть еще неистовее , еще сладостнее и мучительнее , чем вскрикивала барышня ... И неминучее свершилось . Юшка пришел — как раз в страшную ночь конца лета , в ночь под Илью Наделящего , древнего Огнеметателя . Не было грома в ту ночь , и не было сна у Наташки . Она задремала — и вдруг , как от толчка , очнулась . Было самое глухое время — она поняла это своим безумно колотившимся сердцем . Она вскочила , глянула в один конец коридора , в другой : со всех сторон вспыхивало , воспламенялось , трепетало и слепило золотыми и бледно-голубыми сполохами молчаливое , полное огня и таинств небо . В прихожей поминутно делалось светло , как днем . Она побежала — и остановилась как вкопанная : осиновые бревна , давно лежавшие на дворе за окном , ослепительно белели при вспышках . Она сунулась в зал : там было одно окно поднято , слышался ровный шум сада , было темнее , но тем ярче сверкал огонь за всеми стеклами , мраком заливалось все , но тотчас же опять вздрагивало , загоралось то там , то тут , — и мелькал , рос , трепетал и сквозил на огромном , то золотом , то бело-фиолетовом небосклоне весь сад своими кружевными вершинами , призраками бледно-зеленых берез и тополей.— На море , на окияне , на острове Буяне ... — зашептала она , кидаясь назад и чувствуя , что совсем губит себя колдовскими заклинаниями . — Там лежит сучнища , серая рунища ... И лишь только сказала эти первобытно-грозные слова , как увидала , обернувшись , Юшку , с поднятыми плечами стоявшего в двух шагах от нее . Озарилось лицо его молнией — бледное , с черными кругами глаз . Неслышно подбежал он к ней , быстро обхватил ее длинными руками за талию — и , сдавив , одним махом кинул сперва на колени , потом навзничь , на холодный пол прихожей ... Пришел к ней Юшка и на следующую ночь . Ходил и еще много ночей , — и она , теряя сознание от ужаса и отвращения , покорно отдавалась ему : и думать не смела она ни противиться , ни просить защиты у господ , у дворни , как не смела противиться барышня дьяволу , по ночам наслаждавшемуся ею , как , говорят , не смела противиться даже сама бабушка , властная красавица , своему дворовому Ткачу , отчаянному негодяю и вору , сосланному , в конце концов , в Сибирь , на поселение ... Наконец наскучила Наташка Юшке , наскучил и Суходол — и он так же внезапно исчез , как внезапно и явился.Через месяц после того она почувствовала себя матерью . А в сентябре , на другой день по возвращении молодых господ с войны , загорелся и долго , страшно пылал суходольский дом : исполнилось и второе ее сновидение . Загорелся он в сумерки , в проливной дождь , от молнии , от золотого клубка , который , как говорила Солошка , выскочил из печки в дедушкиной спальне и помчался , подпрыгивая , по всем комнатам . А Наталья , которая , увидав дым и огонь , со всех ног бежала от бани , — от бани , где она проводила целые дни и ночи в слезах , — рассказывала потом ,
саду на кого-то , одетого в красный жупан и высокую казацкую шапку с позументом : он тоже бежал со всех ног по мокрым кустам и лопухам ... Было ли все это или только померещилось , Наталья не могла ручаться . Достоверно только то , что ужас , поразивший ее , освободил ее от будущего ребенка.И с этой осени она поблекла . Жизнь ее вошла в ту будничную колею , из которой она уже не выходила до самого конца своего . Тетю Тоню свозили к мощам угодника в Воронеж . Дьявол после того уже не смел приближаться к ней ; и она успокоилась , стала жить , как все , — расстройство ума и души ее сказывалось только в блеске диких глаз , в крайней неряшливости , в бешеной раздражительности и тоске при дурной погоде . Была с нею у мощей и Наталья — и тоже обрела в этой поездке спокойствие , разрешение всего , из чего , казалось , уж нет выхода . В какой трепет приводила ее одна мысль о встрече с Петром Петровичем ! Как ни приготовлялась она к ней , представить ее себе спокойно она была не в силах . А Юшка , а ее позор , гибель ! Но самая исключительность этой гибели , необычная глубина ее страданий , то роковое , что было в ее несчастии , — ведь недаром же почти совпал с ним ужас пожара ! — и паломничество к угоднику дали ей право просто и спокойно глядеть в глаза не только всем окружающим , но даже и Петру Петровичу : сам бог отметил их с барышней губительным перстом своим — им ли было бояться людей ! Черничкой , смиренной и простой слугой всех , легкой и чистой , точно после предсмертного причастия , вошла она в суходольский дом , возвратясь из Воронежа , смело подошла к руке Петра Петровича . И только на мгновение дрогнуло ее сердце молодо , нежно , по-девичьи , когда коснулась она губами его маленькой смуглой руки с бирюзовым перстнем ... Буднично стало в Суходоле . Пришли определенные слухи о воле — и вызвали даже тревогу и на дворне и в деревне : что-то будет впереди , не хуже ли ? Легко сказать — начинать жить по-новому ! По-новому жить предстояло и господам , а они и по-старому-то не умели . Смерть дедушки , потом война , комета , наводившая ужас на всю страну , потом пожар , потом слухи о воле — все это быстро изменило лица и души господ , лишило их молодости , беззаботности , прежней вспыльчивости и отходчивости , а дало злобу , скуку , тяжелую придирчивость друг к другу : начались « нелады » , как говорил отец , дошло до татарок за столом ... Нужда стала напоминать о настоятельной необходимости поправить как-нибудь дела , вконец испорченные Крымом , пожаром , долгами . А в хозяйстве братья только мешали друг другу . Один был нелепо жаден , строг и подозрителен , другой — нелепо щедр , добр и доверчив . Столковавшись кое-как , решились они на предприятие , долженствовавшее принести большой доход : заложили имение и скупили около трехсот захудавших лошадей , — собрали их чуть не со всего уезда при помощи какого-то Ильи Самсонова , цыгана . Лошадей они хотели выправить за зиму и с барышом распродать весной . Но , истребив огромное количество муки и соломы ,
лошади почти все , одна за другою , к весне почему-то поколели ... И все рос раздор между братьями . Доходило иногда до того , что они хватались за ножи и ружья . И неизвестно , чем бы все это кончилось , если бы новое несчастие не свалилось на Суходол . Зимой , на четвертый год после возвращения своего из Крыма , Петр Петрович уехал однажды в Лунево , где была у него любовница . Он прожил на хуторе двое суток , все время пил там , хмельной и домой поехал . Было очень снежно ; в розвальни , покрытые ковром , была запряжена пара лошадей . Петр Петрович приказал отстегнуть пристяжную , молодую , горячую лошадь , по брюхо тонувшую в рыхлом снегу , и привязать ее к розвальням сзади , а сам лег , — будто бы головой к ней , — спать . Наступали туманные , сизые сумерки . И , засыпая , Петр Петрович крикнул Евсею Бодуле , которого он часто брал с собой вместо кучера Васьки Казака , боясь , что Васька убьет его , сильно озлобившего против себя дворню побоями , — крикнул : « Пошел ! » — и ударил Евсея в спину ногой . И сильный гнедой коренник , уже мокрый , дымясь и екая селезенкой , понес их по тяжелой снежной дороге , в туманную муть глухого поля , навстречу все густеющей , хмурой зимней ночи ... А в полночь , когда уже мертвым сном спали все в Суходоле , в окно прихожей , где ночевала Наталья , быстро и тревожно застучал кто-то . Она вскочила с лавки , босиком выбежала на крыльцо . У крыльца смутно темнели лошади , розвальни и с кнутом в руках стоявший Евсей.— Беда , девка , беда , — забормотал он глухо , странно , как во сне , — барина лошадь убила ... пристяжная ... Набежала , осунулась и — копытом ... Все лицо раздавила . Он уж холодеть стал ... Не я , не я , вот те Христос , не я ! Молча сойдя с крыльца , утопая в снегу босыми ногами , Наталья подошла к розвальням , перекрестилась , упала на колени , обхватила ледяную окровавленную голову , стала целовать ее и на всю усадьбу кричать дико-радостным криком , задыхаясь от рыданий и хохота ... Когда случалось нам отдыхать от городов в тихой и пищей глуши Суходола , снова и снова рассказывала Наталья повесть своей погибшей жизни . И порою глаза ее темнели , останавливались , голос переходил в строгий , ладный полушепот . И все вспоминался мне грубый образ святого , висевший в углу лакейской старого нашего дома . Обезглавленный , пришел святой к согражданам , на руках принес свою мертвую голову — во свидетельство своего повествования ... Уже исчезали и те немногие вещественные следы прошлого , что застали мы когда-то в Суходоле . Ни портретов , ни писем , ни даже простых принадлежностей своего обихода не оставили нам наши отцы и деды . А что и было , погибло в огне . Долго стоял в прихожей какой-то сундук , в клоках задеревеневшей и лысой тюленьей кожи , которой был обшит он чуть не сто лет тому назад , — дедовский сундук с выдвижными ящичками из карельской березы , набитый обгорелыми французскими вокабулами да церковными книгами , донельзя закапанными воском . Потом исчез и он . Изломалась ,