Daria/rus_authors huggingface dataset:
; красно-бурая белка резво прыгала от дерева к дереву и вдруг садилась , поднявши хвост над головой . В траве , около высоких муравейников , под легкой тенью вырезных красивых листьев папоротника , цвели фиалки и ландыши , росли сыроежки , волвянки , грузди , дубовики , красные мухоморы ; на лужайках , между широкими кустами , алела земляника ... А что за тень в лесу была ! В самый жар , в полдень — ночь настоящая : тишина , запах , свежесть ... Весело проводил я время в Чаплыгине , и оттого , признаюсь , не без грустного чувства въехал я теперь в слишком знакомый мне лес . Губительная , бесснежная зима 40-го года не пощадила старых моих друзей — дубов и ясеней ; засохшие , обнаженные , кое-где покрытые чахоточной зеленью , печально высились они над молодой рощей , которая « сменила их , не заменив » ... * Иные , еще обросшие листьями внизу , словно с упреком и отчаянием поднимали кверху свои безжизненные , обломанные ветви ; у других из листвы , еще довольно густой , хотя не обильной , не избыточной по-прежнему , торчали толстые , сухие , мертвые сучья ; с иных уже кора долой спадала ; иные , наконец , вовсе повалились и гнили , словно трупы , на земле . Кто бы мог это предвидеть — тени , в Чаплыгине тени нигде нельзя было найти ! Что , думал я , глядя на умирающие деревья : чай , стыдно и горько вам ? .. Вспомнился мне Кольцов : Где ж девалася Речь высокая , Сила гордая , Доблесть царская ? Где ж теперь твоя Мочь зеленая ? .. — Как же это , Ардалион Михайлыч , — начал я , — отчего ж эти деревья на другой же год не срубили ? Ведь за них теперь против прежнего десятой доли не дадут.Он только плечами пожал.— Спросили бы тетушку , — а купцы приходили , деньги приносили , приставали.— Mein Gott ! Mein Gott ! — восклицал на каждом шагу фон-дер-Кок . — Што са шалость ! што са шалость ! — Какая шалость ? — с улыбкой заметил мой сосед.— То ист как шалко , я скасать хотеллл . ( Известно , что все немцы , одолевшие наконец нашу букву « люди » , удивительно на нее напирают . ) Особенно возбуждали его сожаление лежавшие на земле дубы — и действительно : иной бы мельник дорого за них заплатил . Зато десятский Архип сохранял спокойствие невозмутимое и не горевал нисколько ; напротив , он даже не без удовольствия через них перескакивал и кнутиком по ним постегивал.Мы пробирались на место рубки , как вдруг , вслед за шумом упавшего дерева , раздался крик и говор , и через несколько мгновений нам навстречу из чащи выскочил молодой мужик , бледный и растрепанный.— Что такое ? куда ты бежишь ? — спросил его Ардалион Михайлыч.Он тотчас остановился.— Ах батюшка , Ардалион Михайлыч , беда ! — Что такое ? — Максима , батюшка , деревом пришибло.— Каким это образом ? .. Подрядчика Максима ? — Подрядчика , батюшка . Стали мы ясень рубить , а он стоит да смотрит ... Стоял , стоял , да и пойди за водой к колодцу : слыть , пить захотелось . Как вдруг ясень затрещит да прямо на него . Мы кричим ему : беги , беги , беги ... Ему бы в сторону броситься ,
побеги ... заробел , знать . Ясень-то его верхними сучьями и накрыл . И отчего так скоро повалился , — господь его знает ... Разве сердцевина гнила была.— Ну , и убило Максима ? — Убило , батюшка.— До смерти ? — Нет , батюшка , еще жив , — да что : ноги и руки ему перешибло . Я вот за Селиверстычем бежал , за лекарем.Ардалион Михайлыч приказал десятскому скакать в деревню за Селиверстычем , а сам крупной рысью поехал вперед на ссечки ... Я за ним.Мы нашли бедного Максима на земле . Человек десять мужиков стояло около него . Мы слезли с лошадей . Он почти не стонал , изредка раскрывал и расширял глаза , словно с удивлением глядел кругом и покусывал посипевшие губы ... Подбородок у него дрожал , волосы прилипли ко лбу , грудь поднималась неровно : он умирал . Легкая тень молодой липы тихо скользила по его лицу.Мы нагнулись к нему . Он узнал Ардалиона Михайлыча.— Батюшка , — заговорил он едва внятно , — за попом ... послать ... прикажите ... Господь ... меня наказал ... ноги , руки , всё перебито ... сегодня ... воскресенье ... а я ... а я ... вот ... ребят-то не распустил.Он помолчал . Дыханье ему спирало.— Да деньги мои ... жене ... жене дайте ... за вычетом ... вот Онисим знает ... кому я ... что должен ... — Мы за лекарем послали , Максим , — заговорил мой сосед , — может быть , ты еще и не умрешь.Он раскрыл было глаза и с усилием поднял брови и веки.— Нет , умру . Вот ... вот подступает , вот она , вот ... Простите мне , ребята , коли в чем ... — Бог тебя простит , Максим Андреич , — глухо заговорили мужики в один голос и шапки сняли , — прости ты нас.Он вдруг отчаянно потряс головой , тоскливо выпятил грудь и опустился опять.— Нельзя же ему , однако , тут умирать , — воскликнул Ардалион Михайлыч . — ребята , давайте-ка вон с телеги рогожку , снесемте его в больницу.Человека два бросились к телеге.— Я у Ефима ... сычовского ... — залепетал умирающий , — лошадь вчера купил ... задаток дал ... так лошадь-то моя ... жене ее ... тоже ... Стали его класть на рогожу ... Он затрепетал весь , как застреленная птица , и выпрямился.— Умер , — пробормотали мужики.Мы молча сели на лошадей и отъехали.Смерть бедного Максима заставила меня призадуматься . Удивительно умирает русский мужик ! Состоянье его перед кончиной нельзя назвать ни равнодушием , ни тупостью ; он умирает , словно обряд совершает : холодно и просто.Несколько лет тому назад у другого моего соседа в деревне мужик в овине обгорел . ( Он так бы и остался в овине , да заезжий мещанин его полуживого вытащил : окунулся в кадку с водой , да с разбега и вышиб дверь под пылавшим навесом . ) Я зашел к нему в избу . Темно в избе , душно , дымно . Спрашиваю : где больной ? « А вон , батюшка , на лежанке » , — отвечает мне нараспев подгорюнившаяся баба . Подхожу — лежит мужик , тулупом покрылся , дышит тяжко . « Что , как ты себя чувствуешь ? » Завозился больной на печи , подняться хочет , а весь в ранах , при смерти . « Лежи , лежи , лежи ... Ну , что ? как ? » — « Вестимо , плохо » , — говорит .
тебе ? » Молчит . « Не нужно ли чего ? » Молчит . « Не прислать ли тебе чаю , что ли ? » — « Не надо » . Я отошел от него , присел на лавку . Сижу четверть часа , сижу полчаса — гробовое молчание в избе . В углу , за столом под образами , прячется девочка лет пяти , хлеб ест . Мать изредка грозится на нее . В сенях ходят , стучат , разговаривают : братнина жена капусту рубит . « А , Аксинья ! » — проговорил , наконец , больной . « Чего ? » — « Квасу дай » . Подала ему Аксинья квасу . Опять молчанье . Спрашиваю шёпотом : « Причастили его ? » — « Причастили » . Ну , стало быть , и всё в порядке : ждет смерти , да и только . Я не вытерпел и вышел ... А то , помнится , завернул я однажды в больницу села Красногорья , к знакомому мне фельдшеру Капитону , страстному охотнику.Больница эта состояла из бывшего господского флигеля ; устроила ее сама помещица , то есть велела прибить над дверью голубую доску с надписью белыми буквами : « Красногорская больница » , и сама вручила Капитону красивый альбом для записывания имен больных . На первом листке этого альбома один из лизоблюдов и прислужников благодетельной помещицы начертал следующие стишки : Dans ces beaux lieux , où règne l'allégresse , Ce temple fut ouvert par la Beauté ; De vos seigneurs admirez la tendresse . Bons habitants de Krasnogorié ! 1 — а другой господин внизу приписал : Et moi aussi j'aime la nature ! Jean Kobyliatnikoff 2.Фельдшер купил на свои деньги шесть кроватей и пустился , благословясь , лечить народ божий . Кроме его , при больнице состояло два человека : подверженный сумасшествию резчик Павел и сухорукая баба Меликитриса , занимавшая должность кухарки . Они оба приготовляли лекарства , сушили и настаивали травы ; они же укрощали горячечных больных . Сумасшедший резчик был на вид угрюм и скуп на слова ; по ночам пел песню « о прекрасной Венере » и к каждому проезжему подходил с просьбой позволить ему жениться на какой-то девке Маланье , давно уже умершей . Сухорукая баба била его и заставляла стеречь индюшек . Вот , сижу я однажды у фельдшера Капитона . Начали мы было разговаривать о последней нашей охоте , как вдруг на двор въехала телега , запряженная необыкновенно толстой сивой лошадью , какие бывают только у мельников . В телеге сидел плотный мужик в новом армяке , с разноцветной бородой . — « А , Василий Дмитрич , — закричал из окна Капитон , — милости просим ... Лыбовшинский мельник » , — шепнул он мне . Мужик , покряхтывая , слез с телеги , вошел в фельдшерову комнату , поискал глазами образа и перекрестился . « Ну что , Василий Дмитрич , что новенького ? .. Да вы , должно быть , нездоровы : лицо у вас нехорошо » . — « Да , Капитон Тимофеич , неладно что-то » . — « Что с вами ? » — « Да вот что , Капитон Тимофеич . Недавно купил я в городе жернова ; ну , привез их домой , да как стал их с телеги-то выкладывать , понатужился , знать , что ли , в череве-то у меня так ёкнуло , словно оборвалось что ... да вот с тех пор всё и нездоровится . Сегодня даже больно неладно » .
Гм , — промолвил Капитон и понюхал табаку , — значит , грыжа . А давно с вами это приключилось ? » — « Да десятый денек пошел » . — « Десятый ? ( Фельдшер потянул в себя сквозь зубы воздух и головой покачал . ) Позволь-ка себя пощупать . Ну , Василий Дмитрич , — проговорил он наконец , — жаль мне тебя , сердечного , а ведь дело-то твое неладно ; ты болен не на шутку ; оставайся-ка здесь у меня ; я с своей стороны всё старание приложу , а впрочем , ни за что не ручаюсь » . — « Будто так худо ? » — пробормотал изумленный мельник . « Да , Василий Дмитрич , худо ; пришли бы вы ко мне деньками двумя пораньше — и ничего бы , как рукой бы снял ; а теперь у вас воспаление , вон что ; того и гляди аптонов огонь сделается » . — « Да быть не может , Капитон Тимофеич » . — « Уж я вам говорю » . — « Да как же это ! ( Фельдшер плечами пожал . ) И умирать мне из-за этакой дряни ? » — « Этого я не говорю ... а только оставайтесь здесь » . Мужик подумал , подумал , посмотрел на пол , потом на нас взглянул , почесал в затылке да за шапку . « Куда же вы , Василий Дмитрич ? » — « Куда ? вестимо куда — домой , коли так плохо . Распорядиться следует , коли так » . — « Да вы себе беды наделаете , Василий Дмитрич , помилуйте ; я и так удивляюсь , как вы доехали ? останьтесь » . — « Нет , брат Капитон Тимофеич , уж умирать , так дома умирать ; а то что ж я здесь умру , — у меня дома и господь знает что приключится » . — « Еще неизвестно , Василий Дмитрич , как дело-то пойдет ... Конечно , опасно , очень опасно , спору нет ... да оттого-то и следует вам остаться » . ( Мужик головой покачал . ) « Нет , Капитон Тимофеич , не останусь ... а лекарствицо разве пропишите » . — « Лекарство одно не поможет » . — « Не останусь , говорят » . — « Ну , как хочешь ... чур потом не пенять ! » Фельдшер вырвал страничку из альбома и , прописав рецепт , посоветовал , что еще делать . Мужик взял бумажку , дал Капитону полтинник , вышел из комнаты и сел на телегу . « Ну , прощайте , Капитон Тимофеич , не поминайте лихом да сироток не забывайте , коли что ... » — « Эй , останься , Василий ! » Мужик только головой тряхнул , ударил вожжой по лошади и съехал со двора . Я вышел на улицу и поглядел ему вслед . Дорога была грязная и ухабистая ; мельник ехал осторожно , не торопясь , ловко правил лошадью и со встречными раскланивался ... На четвертый день он умер.Вообще удивительно умирают русские люди . Много покойников приходит мне теперь на память . Вспоминаю я тебя , старинный мой приятель , недоучившийся студент Авенир Сорокоумов , прекрасный , благороднейший человек ! Вижу снова твое чахоточное зеленоватое лицо , твои жидкие русые волосики , твою кроткую улыбку , твой восторженный взгляд , твои длинные члены ; слышу твой слабый , ласковый голос . Жил ты у великороссийского помещика Гура Крупяникова , учил его детей Фофу и Зёзю русской грамоте , географии и истории , терпеливо сносил тяжелые шутки самого Гура , грубые любезности дворецкого , пошлые шалости злых мальчишек ,
, но и без ропота исполнял прихотливые требования скучающей барыни ; зато , бывало , как ты отдыхал , как ты блаженствовал вечером , после ужина , когда , отделавшись наконец от всех обязанностей и занятий , ты садился перед окном , задумчиво закуривал трубку или с жадностью перелистывал изуродованный и засаленный нумер толстого журнала , занесенный из города землемером , таким же бездомным горемыкою , как ты ! Как нравились тебе тогда всякие стихи и всякие повести , как легко навертывались слезы на твои глаза , с каким удовольствием ты смеялся , какою искреннею любовью к людям , каким благородным сочувствием ко всему доброму и прекрасному проникалась твоя младенчески чистая душа ! Должно сказать правду : не отличался ты излишним остроумием ; природа не одарила тебя ни памятью , ни прилежанием ; в университете считался ты одним из самых плохих студентов ; на лекциях ты спал , на экзаменах — молчал торжественно ; но у кого сияли радостью глаза , у кого захватывало дыхание от успеха , от удачи товарища ? У Авенира ... Кто слепо веровал в высокое призвание друзей своих , кто превозносил их с гордостью , защищал их с ожесточением ? Кто не знал ни зависти , ни самолюбия , кто бескорыстно жертвовал собою , кто охотно подчинялся людям , не стоившим развязать ремень от сапог его ? .. Всё ты , всё ты , наш добрый Авенир ! Помню : с сокрушенным сердцем расставался ты с товарищами , уезжая на « кондицию » ; злые предчувствия тебя мучили ... И точно : в деревне плохо тебе пришлось ; в деревне тебе некого было благоговейно выслушивать , некому удивляться , некого любить ... И степняки и образованные помещики обходились с тобою , как с учителем : одни — грубо , другие — небрежно . Притом же ты и фигурой не брал ; робел , краснел , потел , заикался ... Даже здоровья твоего не поправил сельский воздух : истаял ты , как свечка , бедняк ! Правда : комнатка твоя выходила в сад ; черемухи , яблони , липы сыпали тебе на стол , на чернильницу , на книги свои легкие цветки ; на стене висела голубая шёлковая подушечка для часов , подаренная тебе в прощальный час добренькой чувствительной немочкой , гувернанткой с белокурыми кудрями и синими глазками ; иногда заезжал к тебе старый друг из Москвы и приводил тебя в восторг чужими или даже своими стихами ; но одиночество , но невыносимое рабство учительского звания , невозможность освобождения , но бесконечные осени и зимы , но болезнь неотступная ... Бедный , бедный Авенир ! Я посетил Сорокоумова незадолго до его смерти . Он уже почти ходить не мог . Помещик Гур Крупяников не выгонял его из дому , но жалованье перестал ему выдавать и другого учителя нанял Зёзе ... Фофу отдали в кадетский корпус . Авенир сидел возле окна в старых вольтеровских креслах . Погода была чудная . Светлое осеннее небо весело синело над темно-бурою грядой обнаженных лип ; кое-где шевелились и лепетали на них последние , ярко-золотые листья .
; в воздухе чудился легкий треск ; ясно и внятно звучали в саду голоса работников . На Авенире был ветхий бухарский халат ; зеленый шейный платок бросал мертвенный оттенок на его страшно исхудавшее лицо . Он весьма мне обрадовался , протянул руку , заговорил и закашлялся . Я дал ему успокоиться , подсел к нему ... На коленях у Авенира лежала тетрадка стихотворений Кольцова , тщательно переписанных ; он с улыбкой постучал по ней рукой . « Вот поэт » , — пролепетал он , с усилием сдерживая кашель , и пустился было декламировать едва слышным голосом : Аль у сокола Крылья связаны ? Аль пути ему Все заказаны ? Я остановил его : лекарь запретил ему разговаривать . Я знал , чем ему угодить . Сорокоумов никогда , как говорится , не « следил » за наукой , но любопытствовал знать , что , дескать , до чего дошли теперь великие умы ? Бывало , поймает товарища где-нибудь в углу и начнет его расспрашивать : слушает , удивляется , верит ему на слово и уж так потом за ним и повторяет . Особенно немецкая философия его сильно занимала . Я начал толковать ему о Гегеле ( дела давно минувших дней , как видите ) . Авенир качал утвердительно головой , поднимал брови , улыбался , шептал : « Понимаю , понимаю ! .. а ! хорошо , хорошо ! .. » Детская любознательность умирающего , бесприютного и заброшенного бедняка , признаюсь , до слез меня трогала . Должно заметить , что Авенир , в противность всем чахоточным , нисколько не обманывал себя насчет своей болезни ... и что ж ? — он не вздыхал , не сокрушался , даже ни разу не намекнул на свое положение ... Собравшись с силами , заговорил он о Москве , о товарищах , о Пушкине , о театре , о русской литературе ; вспоминал наши пирушки , жаркие прения нашего кружка , с сожалением произнес имена двух-трех умерших приятелей ... — Помнишь Дашу ? — прибавил он наконец , — вот золотая была душа ! вот было сердце ! И как она меня любила ! .. Что с ней теперь ? Чай , иссохла , исчахла , бедняжка ? Я не посмел разочаровать больного — и в самом деле , зачем ему было знать , что Даша его теперь поперек себя толще , водится с купцами — братьями Кондачковыми , белится и румянится , пищит и бранится.Однако , подумал я , глядя на его изнеможенное лицо , нельзя ли его вытащить отсюда ? Может быть , еще есть возможность его вылечить ... Но Авенир не дал мне докончить мое предложение.— Нет , брат , спасибо , — промолвил он , — всё равно где умереть . Я ведь до зимы не доживу ... К чему понапрасну людей беспокоить ? Я к здешнему дому привык . Правда , господа-то здешние ... — Злые , что ли ? — подхватил я.— Нет , не злые : деревяшки какие-то . А впрочем , я не могу на них пожаловаться . Соседи есть : у помещика Касаткина дочь , образованная , любезная , добрейшая девица ... не гордая ... Сорокоумов опять раскашлялся.— Всё бы ничего , — продолжал он , отдохнувши , — кабы трубочку выкурить позволили ... А уж я так не умру , выкурю трубочку ! — прибавил он , лукаво подмигнув глазом . — Слава богу , пожил довольно ; с хорошими людьми знался ...
ты бы хоть к родным написал , — перебил я его.— Что к родным писать ? Помочь — они мне не помогут ; умру — узнают . Да что об этом говорить ... Расскажи-ка мне лучше , что ты за границей видел ? Я начал рассказывать . Он так и впился в меня . К вечеру я уехал , а дней через десять получил следующее письмо от г. Крупяникова : « Сим честь имею известить вас , милостивый государь мой , что приятель ваш , у меня в доме проживавший студент , г. Авенир Сорокоумов , четвертого дня в два часа пополудни скончался и сегодня на мой счет в приходской моей церкви похоронен . Просил он меня переслать к вам приложенные при сем книги и тетради . Денег у него оказалось 22 рубля с полтиной , которые , вместе с прочими его вещами , доставятся по принадлежности родственникам . Скончался ваш друг в совершенной памяти и , можно сказать , с таковою же бесчувственностию , не изъявляя никаких знаков сожаления , даже когда мы целым семейством с ним прощались . Супруга моя Клеопатра Александровна вам кланяется . Смерть вашего приятеля не могла не подействовать на ее нервы ; что же до меня касается , то я , слава богу , здоров и честь имею пребытьВашим покорнейшим слугою.Г . Крупяников » .Много других еще примеров в голову приходит , — да всего не перескажешь . Ограничусь одним.Старушка помещица при мне умирала . Священник стал читать над ней отходную , да вдруг заметил , что больная-то действительно отходит , и поскорее подал ей крест . Помещица с неудовольствием отодвинулась . « Куда спешишь , батюшка , — проговорила она коснеющим языком , — успеешь ... » Она приложилась , засунула было руку под подушку и испустила последний вздох . Под подушкой лежал целковый : она хотела заплатить священнику за свою собственную отходную ... Да , удивительно умирают русские люди ! В 40-м году , при жесточайших морозах , до самого конца декабря не выпало снегу ; зеленя все вымерзли , и много прекрасных дубовых лесов погубила эта безжалостная зима . Заменить их трудно : производительная сила земли видимо скудеет ; на « заказанных » ( с образами обойденных ) пустырях , вместо прежних благородных деревьев , сами собою вырастают березы да осины ; а иначе разводить рощи у нас не умеют.В прекрасных местах , где царствует веселье , Сама красота воздвигла этот храм ; Восхищайтесь щедростью ваших господ , Добрые обитатели Красногорья ! ( Франц . ) И я тоже люблю природу ! Иван Кобылятников ( франц . ) .Небольшое сельцо Колотовка , принадлежавшее некогда помещице , за лихой и бойкий нрав прозванной в околотке Стрыганихой ( настоящее имя ее осталось неизвестным ) , а ныне состоящее за каким-то петербургским немцем , лежит на скате голого холма , сверху донизу рассеченного страшным оврагом , который , зияя как бездна , вьется , разрытый и размытый , по самой середине улицы и пуще реки , — через реку можно по крайней мере навести мост , — разделяет обе стороны бедной деревушки . Несколько тощих ракит боязливо спускаются по песчаным его бокам ; на самом дне , сухом и желтом , как медь ,
плиты глинистого камня . Невеселый вид , нечего сказать , — а между тем всем окрестным жителям хорошо известна дорога в Колотовку : они ездят туда охотно и часто.У самой головы оврага , в нескольких шагах от той точки , где он начинается узкой трещиной , стоит небольшая четвероугольная избушка , стоит одна , отдельно от других . Она крыта соломой , с трубой ; одно окно , словно зоркий глаз , обращено к оврагу и в зимние вечера , освещенное изнутри , далеко виднеется в тусклом тумане мороза и не одному проезжему мужичку мерцает путеводной звездою . Над дверью избушки прибита голубая дощечка : эта избушка — кабак , прозванный « Притынным » * . В этом кабаке вино продается , вероятно , не дешевле положенной цены , но посещается он гораздо прилежнее , чем все окрестные заведения такого же рода . Причиной этому целовальник Николай Иваныч.Николай Иваныч — некогда стройный , кудрявый и румяный парень , теперь же необычайно толстый , уже поседевший мужчина с заплывшим лицом , хитро-добродушными глазками и жирным лбом , перетянутым морщинами , словно нитками , — уже более двадцати лет проживает в Колотовке . Николай Иваныч человек расторопный и сметливый , как бо́льшая часть целовальников . Не отличаясь ни особенной любезностью , ни говорливостью , он обладает даром привлекать и удерживать у себя гостей , которым как-то весело сидеть перед его стойкой , под спокойным и приветливым , хотя зорким взглядом флегматического хозяина . У него много здравого смысла ; ему хорошо знаком и помещичий быт , и крестьянский , и мещанский ; в трудных случаях он мог бы подать неглупый совет , но , как человек осторожный и эгоист , предпочитает оставаться в стороне и разве только отдаленными , словно без всякого намерения произнесенными намеками наводит своих посетителей — и то любимых им посетителей — на путь истины . Он знает толк во всем , что важно или занимательно для русского человека : в лошадях и в скотине , в лесе , и кирпичах , в посуде , в красном товаре и в кожевенном , в песнях и в плясках . Когда у него нет посещения , он обыкновенно сидит , как мешок , на земле перед дверью своей избы , подвернув под себя свои тонкие ножки , и перекидывается ласковыми словцами со всеми прохожими . Много видал он на своем веку , пережил не один десяток мелких дворян , заезжавших к нему за « очищенным » , знает всё , что делается на сто верст кругом , и никогда не пробалтывается , не показывает даже виду , что ему и то известно , чего не подозревает самый проницательный становой . Знай себе помалчивает , да посмеивается , да стаканчиками пошевеливает . Его соседи уважают : штатский генерал Щерепетенко , первый по чину владелец в уезде , всякий раз снисходительно ему кланяется , когда проезжает мимо его домика . Николай Иваныч человек со влиянием : он известного конокрада заставил возвратить лошадь , которую тот свел со двора у одного из его знакомых , образумил мужиков соседней деревни , не хотевших принять нового управляющего , и т. д. Впрочем , не должно думать ,
делал из любви к справедливости , из усердия к ближним — нет ! Он просто старается предупредить всё то , что может как-нибудь нарушить его спокойствие . Николай Иваныч женат , и дети у него есть . Жена его , бойкая , востроносая и быстроглазая мещанка , в последнее время тоже несколько отяжелела телом , подобно своему мужу . Он во всем на нее полагается , и деньги у ней под ключом . Пьяницы-крикуны ее боятся ; она их не любит : выгоды от них мало , а шуму много ; молчаливые , угрюмые ей скорее по сердцу . Дети Николая Иваныча еще малы ; первые все перемерли , но оставшиеся пошли в родителей : весело глядеть на умные личики этих здоровых ребят.Был невыносимо жаркий июльский день , когда я , медленно передвигая ноги , вместе с моей собакой поднимался вдоль Колотовского оврага в направлении Притынного кабачка . Солнце разгоралось на небе , как бы свирепея ; парило и пекло неотступно ; воздух был весь пропитан душной пылью . Покрытые лоском грачи и вороны , разинув носы , жалобно глядели на проходящих , словно прося их участья ; одни воробьи не горевали и , распуша перышки , еще яростнее прежнего чирикали и дрались по заборам , дружно взлетали с пыльной дороги , серыми тучками носились над зелеными конопляниками . Жажда меня мучила . Воды не было близко : в Колотовке , как и во многих других степных деревнях , мужики , за неименьем ключей и колодцев , пьют какую-то жидкую грязцу из пруда ... Но кто же назовет это отвратительное пойло водою ? Я хотел спросить у Николая Иваныча стакан пива или квасу.Признаться сказать , ни в какое время года Колотовка не представляет отрадного зрелища ; но особенно грустное чувство возбуждает она , когда июльское сверкающее солнце своими неумолимыми лучами затопляет и бурые полуразметанные крыши домов , и этот глубокий овраг , и выжженный , запыленный выгон , по которому безнадежно скитаются худые , длинноногие курицы , и серый осиновый сруб с дырами вместо окон , остаток прежнего барского дома , кругом заросший крапивой , бурьяном и полынью , и покрытый гусиным пухом , черный , словно раскаленный пруд , с каймой из полувысохшей грязи и сбитой набок плотиной , возле которой на мелко истоптанной , пепеловидной земле овцы , едва дыша и чихая от жара , печально теснятся друг к дружке и с унылым терпеньем наклоняют головы как можно ниже , как будто выжидая , когда ж пройдет , наконец , этот невыносимый зной . Усталыми шагами приближался я к жилищу Николая Иваныча , возбуждая , как водится , в ребятишках изумление , доходившее до напряженно-бессмысленного созерцания , в собаках — негодование , выражавшееся лаем , до того хриплым и злобным , что , казалось , у них отрывалась вся внутренность , и они сами потом кашляли и задыхались , — как вдруг на пороге кабачка показался мужчина высокого роста , без шапки , во фризовой шинели , низко подпоясанной голубым кушачком . На вид он казался дворовым ; густые седые волосы в беспорядке вздымались над сухим и сморщенным его лицом . Он звал кого-то , торопливо действуя руками ,
, очевидно , размахивались гораздо далее , чем он сам того желал . Заметно было , что он уже успел выпить.— Иди , иди же ! — залепетал он , с усилием поднимая густые брови , — иди , Моргач , иди ! Экой ты , братец , ползешь , право слово . Это нехорошо , братец . Тут ждут тебя , а ты вот ползешь ... Иди.— Ну , иду , иду , — раздался дребезжащий голос , и из-за избы направо показался человек низенький , толстый и хромой . На нем была довольно опрятная суконная чуйка , вдетая на один рукав ; высокая остроконечная шапка , прямо надвинутая на брови , придавала его круглому , пухлому лицу выражение лукавое и насмешливое . Его маленькие желтые глазки так и бегали , с тонких губ не сходила сдержанная , напряженная улыбка , а нос , острый и длинный , нахально выдвигался вперед , как руль . — Иду , любезный , — продолжал он , ковыляя в направлении питейного заведенья , — зачем ты меня зовешь ? .. Кто меня ждет ? — Зачем я тебя зову ? — сказал с укоризной человек во фризовой шинели . — Экой ты , Моргач , чудной , братец : тебя зовут в кабак , а ты еще спрашиваешь , зачем . А ждут тебя всё люди добрые : Турок-Яшка , да Дикий-Барин , да рядчик с Жиздры . Яшка-то с рядчиком об заклад побились : осьмуху пива поставили — кто кого одолеет , лучше споет то есть ... понимаешь ? — Яшка петь будет ? — с живостью проговорил человек , прозванный Моргачом . — И ты не врешь , Обалдуй ? — Я не вру , — с достоинством отвечал Обалдуй , — а ты брешешь . Стало быть , будет петь , коли об заклад побился , божья коровка ты этакая , плут ты этакой , Моргач ! — Ну , пойдем , простота , — возразил Моргач.— Ну , поцелуй же меня по крайней мере , душа ты моя , — залепетал Обалдуй , широко раскрыв объятия.— Вишь , Езоп изнеженный , — презрительно ответил Моргач , отталкивая его локтем , и оба , нагнувшись , вошли в низенькую дверь.Слышанный мною разговор сильно возбудил мое любопытство . Уже не раз доходили до меня слухи об Яшке-Турке как о лучшем певце в околотке , и вдруг мне представился случай услышать его в состязании с другим мастером . Я удвоил шаги и вошел в заведение.Вероятно , не многие из моих читателей имели случай заглядывать в деревенские кабаки : но наш брат , охотник , куда не заходит ! Устройство их чрезвычайно просто . Они состоят обыкновенно из темных сеней и белой избы , разделенной надвое перегородкой , за которую никто из посетителей не имеет права заходить . В этой перегородке , над широким дубовым столом , проделано большое продольное отверстие . На этом столе , или стойке , продается вино . Запечатанные штофы разной величины рядком стоят на полках , прямо против отверстия . В передней части избы , предоставленной посетителям , находятся лавки , две-три пустые бочки , угловой стол . Деревенские кабаки большей частью довольно темны , и почти никогда не увидите вы на их бревенчатых стенах каких-нибудь ярко раскрашенных лубочных картин , без которых редкая изба обходится.Когда я вошел в Притынный кабачок , в нем уже собралось довольно многочисленное общество.
стойкой , как водится , почти во всю ширину отверстия , стоял Николай Иваныч , в пестрой ситцевой рубахе , и , с ленивой усмешкой на пухлых щеках , наливал своей полной и белой рукой два стакана вина вошедшим приятелям , Моргачу и Обалдую ; а за ним , в углу , возле окна , виднелась его востроглазая жена . Посередине комнаты стоял Яшка-Турок , худой и стройный человек лет двадцати трех , одетый в долгополый нанковый кафтан голубого цвета . Он смотрел удалым фабричным малым и , казалось , не мог похвастаться отличным здоровьем . Его впалые щеки , большие беспокойные серые глаза , прямой нос с тонкими , подвижными ноздрями , белый покатый лоб с закинутыми назад светло-русыми кудрями , крупные , но красивые , выразительные губы — всё его лицо изобличало человека впечатлительного и страстного . Он был в большом волненье : мигал глазами , неровно дышал , руки его дрожали , как в лихорадке , — да у него и точно была лихорадка , та тревожная , внезапная лихорадка , которая так знакома всем людям , говорящим или поющим перед собранием . Подле него стоял мужчина лет сорока , широкоплечий , широкоскулый , с низким лбом , узкими татарскими глазами , коротким и плоским носом , четвероугольным подбородком и черными блестящими волосами , жесткими , как щетина . Выражение его смуглого с свинцовым отливом лица , особенно его бледных губ , можно было бы назвать почти свирепым , если б оно не было так спокойно-задумчиво . Он почти не шевелился и только медленно поглядывал кругом , как бык из-под ярма . Одет он был в какой-то поношенный сюртук с медными гладкими пуговицами ; старый черный шёлковый платок окутывал его огромную шею . Звали его Диким-Барином . Прямо против него , на лавке под образами , сидел соперник Яшки — рядчик из Жиздры . Это был невысокого роста плотный мужчина лет тридцати , рябой и курчавый , с тупым вздернутым носом , живыми карими глазами и жидкой бородкой . Он бойко поглядывал кругом , подсунув под себя руки , беспечно болтал и постукивал ногами , обутыми в щегольские сапоги с оторочкой . На нем был новый тонкий армяк из серого сукна с плисовым воротником , от которого резко отделялся край алой рубахи , плотно застегнутой вокруг горла . В противоположном углу , направо от двери , сидел за столом какой-то мужичок в узкой изношенной свите , с огромной дырой на плече . Солнечный свет струился жидким желтоватым потоком сквозь запыленные стекла двух небольших окошек и , казалось , не мог победить обычной темноты комнаты : все предметы были освещены скупо , словно пятнами . Зато в ней было почти прохладно , и чувство духоты и зноя , словно бремя , свалилось у меня с плеч , как только я переступил порог.Мой приход — я это мог заметить — сначала несколько смутил гостей Николая Иваныча ; но , увидев , что он поклонился мне , как знакомому человеку , они успокоились и уже более не обращали на меня внимания . Я спросил себе пива и сел в уголок , возле мужичка в изорванной свите.— Ну , что ж ! — возопил вдруг Обалдуй ,
свое восклицание теми странными размахиваниями рук , без которых он , по-видимому , не произносил ни одного слова . — Чего еще ждать ? Начинать так начинать . А ? Яша ? .. — Начинать , начинать , — одобрительно подхватил Николай Иваныч.— Начнем , пожалуй , — хладнокровно и с самоуверенной улыбкой промолвил рядчик , — я готов.— И я готов , — с волнением произнес Яков.— Ну , начинайте , ребятки , начинайте , — пропищал Моргач.Но , несмотря на единодушно изъявленное желание , никто не начинал ; рядчик даже не приподнялся с лавки , — все словно ждали чего-то.— Начинай ! — угрюмо и резко проговорил Дикий-Барин.Яков вздрогнул . Рядчик встал , осунул кушак и откашлялся.— А кому начать ? — спросил он слегка изменившимся голосом у Дикого-Барина , который всё продолжал стоять неподвижно посередине комнаты , широко расставив толстые ноги и почти по локоть засунув могучие руки в карманы шаровар.— Тебе , тебе , рядчик , — залепетал Обалдуй , — тебе , братец.Дикий-Барин посмотрел на него исподлобья . Обалдуй слабо пискнул , замялся , глянул куда-то в потолок , повел плечами и умолк.— Жеребий кинуть , — с расстановкой произнес Дикий-Барин , — до осьмуху на стойку.Николай Иваныч нагнулся , достал , кряхтя , с полу осьмуху и поставил ее на стол.Дикий-Барин глянул на Якова и промолвил : « Ну ! » Яков зарылся у себя в карманах , достал грош и наметил его зубом . Рядчик вынул из-под полы кафтана новый кожаный кошелек , не торопясь распутал шнурок и , насыпав множество мелочи на руку , выбрал новенький грош . Обалдуй подставил свой затасканный картуз с обломанным и отставшим козырьком ; Яков кинул в него свой грош , рядчик — свой.— Тебе выбирать , — проговорил Дикий-Барин , обратившись к Моргачу.Моргач самодовольно усмехнулся , взял картуз в обе руки и начал его встряхивать.Мгновенно воцарилась глубокая тишина : гроши слабо звякали , ударяясь друг о друга . Я внимательно поглядел кругом : все лица выражали напряженное ожидание ; сам Дикий-Барин прищурился ; мой сосед , мужичок в изорванной свитке , и тот даже с любопытством вытянул шею . Моргач запустил руку в картуз и достал рядчиков грош ; все вздохнули . Яков покраснел , а рядчик провел рукой по волосам.— Ведь я же говорил , что тебе , — воскликнул Обалдуй , — я ведь говорил.— Ну , ну , не « циркай » ! * * — презрительно заметил Дикий-Барин . — Начинай , — продолжал он , качнув головой на рядчика.— Какую же мне песню петь ? — спросил рядчик , приходя в волненье.— Какую хочешь , — отвечал Моргач . — Какую вздумается , ту и пой.— Конечно , какую хочешь , — прибавил Николай Иваныч , медленно складывая руки на груди . — В этом тебе указу нету . Пой какую хочешь ; да только пой хорошо ; а мы уж потом решим по совести.— Разумеется , по совести , — подхватил Обалдуй и полизал край пустого стакана.— Дайте , братцы , откашляться маленько , — заговорил рядчик , перебирая пальцами вдоль воротника кафтана.— Ну , ну , не прохлаждайся — начинай ! — решил Дикий-Барин и потупился.Рядчик подумал немного ,
вперед . Яков впился в него глазами ... Но прежде чем я приступлю к описанию самого состязания , считаю не лишним сказать несколько слов о каждом из действующих лиц моего рассказа . Жизнь некоторых из них была уже мне известна , когда я встретился с ними в Притынном кабачке ; о других я собрал сведения впоследствии.Начнем с Обалдуя . Настоящее имя этого человека было Евграф Иванов ; но никто во всем околотке не звал его иначе как Обалдуем , и он сам величал себя тем же прозвищем : так хорошо оно к нему пристало . И действительно , оно как нельзя лучше шло к его незначительным , вечно встревоженным чертам . Это был загулявший , холостой дворовый человек , от которого собственные господа давным-давно отступились и который , не имея никакой должности , не получая ни гроша жалованья , находил , однако , средство каждый день покутить на чужой счет . У него было множество знакомых , которые поили его вином и чаем , сами не зная зачем , потому что он не только не был в обществе забавен , но даже , напротив , надоедал всем своей бессмысленной болтовней , несносной навязчивостью , лихорадочными телодвижениями и беспрестанным неестественным хохотом . Он не умел ни петь , ни плясать ; отроду не сказал не только умного , даже путного слова : все « лотошил » да врал что ни попало — прямой Обалдуй ! И между тем ни одной попойки на сорок верст кругом не обходилось без того , чтобы его долговязая фигура не вертелась тут же между гостями , — так уж к нему привыкли и переносили его присутствие как неизбежное зло . Правда , обходились с ним презрительно , но укрощать его нелепые порывы умел один Дикий-Барин.Моргач нисколько не походил на Обалдуя . К нему тоже шло названье Моргача , хотя он глазами не моргал более других людей ; известное дело : русский народ на прозвища мастер . Несмотря на мое старанье выведать пообстоятельнее прошедшее этого человека , в жизни его остались для меня — и , вероятно , для многих других — темные пятна , места , как выражаются книжники , покрытые глубоким мраком неизвестности . Я узнал только , что он некогда был кучером у старой бездетной барыни , бежал со вверенной ему тройкой лошадей , пропадал целый год и , должно быть , убедившись на деле в невыгодах и бедствиях бродячей жизни , вернулся сам , но уже хромой , бросился в ноги своей госпоже и , в течение нескольких лет примерным поведеньем загладив свое преступленье , понемногу вошел к ней в милость , заслужил наконец ее полную доверенность , попал в приказчики , а по смерти барыни , неизвестно каким образом , оказался отпущенным на волю , приписался в мещане , начал снимать у соседей бакши , разбогател и живет теперь припеваючи . Это человек опытный , себе на уме , не злой и не добрый , а более расчетливый ; это тертый калач , который знает людей и умеет ими пользоваться . Он осторожен и в то же время предприимчив , как лисица ; болтлив , как старая женщина , и никогда не проговаривается , а всякого другого заставит высказаться ; впрочем , не прикидывается простачком ,
иные хитрецы того же десятка , да ему и трудно было бы притворяться : я никогда не видывал более проницательных и умных глаз , как его крошечные , лукавые « гляделки » * * * . Они никогда не смотрят просто — всё высматривают да подсматривают . Моргач иногда по целым неделям обдумывает какое-нибудь , по-видимому , простое предприятие , а то вдруг решится на отчаянно смелое дело ; кажется , тут ему и голову сломить ... смотришь — всё удалось , всё как по маслу пошло . Он счастлив и верит в свое счастье , верит приметам . Он вообще очень суеверен . Его не любят , потому что ему самому ни до кого дела нет , но уважают . Всё его семейство состоит из одного сынишки , в котором он души не чает и который , воспитанный таким отцом , вероятно , пойдет далеко . « А Моргачонок в отца вышел » , — уже и теперь говорят о нем вполголоса старики , сидя на завалинках и толкуя меж собой в летние вечера ; и все понимают , что это значит , и уже не прибавляют ни слова.Об Якове-Турке и рядчике нечего долго распространяться . Яков , прозванный Турком , потому что действительно происходил от пленной турчанки , был по душе — художник во всех смыслах этого слова , а по званию — черпальщик на бумажной фабрике у купца ; что же касается до рядчика , судьба которого , признаюсь , мне осталась неизвестной , то он показался мне изворотливым и бойким городским мещанином . Но о Диком-Барине стоит поговорить несколько поподробнее.Первое впечатление , которое производил на вас вид этого человека , было чувство какой-то грубой , тяжелой , но неотразимой силы . Сложен он был неуклюже , « сбитнем » , как говорят у нас , но от него так и несло несокрушимым здоровьем , и — странное дело — его медвежеватая фигура не была лишена какой-то своеобразной грации , происходившей , может быть , от совершенно спокойной уверенности в собственном могуществе . Трудно было решить с первого разу , к какому сословию принадлежал этот Геркулес ; он не походил ни на дворового , ни на мещанина , ни на обеднявшего подьячего в отставке , ни на мелкопоместного разорившегося дворянина — псаря и драчуна : он был уж точно сам по себе . Никто не знал , откуда он свалился к нам в уезд ; поговаривали , что происходил он от однодворцев и состоял будто где-то прежде на службе ; но ничего положительного об этом не знали ; да и от кого было и узнавать , — не от него же самого : не было человека более молчаливого и угрюмого . Также никто не мог положительно сказать , чем он живет ; он никаким ремеслом не занимался , ни к кому не ездил , не знался почти ни с кем , а деньги у него водились ; правда , небольшие , но водились . Вел он себя не то что скромно , — в нем вообще не было ничего скромного , — но тихо ; он жил , словно никого вокруг себя не замечал и решительно ни в ком не нуждался . Дикий-Барин ( так его прозвали ; настоящее же его имя было Перевлесов ) пользовался огромным влиянием во всем округе ; ему повиновались тотчас и с охотой , хотя он не только не имел никакого права приказывать кому бы то ни было ,
сам не изъявлял малейшего притязания на послушание людей , с которыми случайно сталкивался . Он говорил — ему покорялись ; сила всегда свое возьмет . Он почти не пил вина , не знался с женщинами и страстно любил пение . В этом человеке было много загадочного ; казалось , какие-то громадные силы угрюмо покоились в нем , как бы зная , что раз поднявшись , что сорвавшись раз на волю , они должны разрушить и себя и всё , до чего ни коснутся ; и я жестоко ошибаюсь , если в жизни этого человека не случилось уже подобного взрыва , если он , наученный опытом и едва спасшись от гибели , неумолимо не держал теперь самого себя в ежовых рукавицах . Особенно поражала меня в нем смесь какой-то врожденной , природной свирепости и такого же врожденного благородства , — смесь , которой я не встречал ни в ком другом.Итак , рядчик выступил вперед , закрыл до половины глаза и запел высочайшим фальцетом . Голос у него был довольно приятный и сладкий , хотя несколько сиплый ; он играл и вилял этим голосом , как юлою , беспрестанно заливался и переливался сверху вниз и беспрестанно возвращался к верхним нотам , которые выдерживал и вытягивал с особенным стараньем , умолкал и потом вдруг подхватывал прежний напев с какой-то залихватской , заносистой удалью . Его переходы были иногда довольно смелы , иногда довольно забавны : знатоку они бы много доставили удовольствия ; немец пришел бы от них в негодование . Это был русский tenore di grazia , ténor léger 1 . Пел он веселую , плясовую песню , слова которой , сколько я мог уловить сквозь бесконечные украшения , прибавленные согласные и восклицания , были следующие : Распашу я , молода-молоденька , Землицы маленько ; посею , молода-молоденька , Цветика аленька.Он пел ; все слушали его с большим вниманьем . Он , видимо , чувствовал , что имеет дело с людьми сведущими , и потому , как говорится , просто лез из кожи . Действительно , в наших краях знают толк в пении , и недаром село Сергиевское , на большой орловской дороге , славится во всей России своим особенно приятным и согласным напевом . Долго рядчик пел , не возбуждая слишком сильного сочувствия в своих слушателях ; ему недоставало поддержки , хора ; наконец , при одном особенно удачном переходе , заставившем улыбнуться самого Дикого-Барина , Обалдуй не выдержал и вскрикнул от удовольствия . Все встрепенулись . Обалдуй с Моргачем начали вполголоса подхватывать , подтягивать , покрикивать : « Лихо ! .. Забирай , шельмец ! .. Забирай , вытягивай , аспид ! Вытягивай еще ! Накаливай еще , собака ты этакая , пес ! .. Погуби Ирод твою душу ! » и пр . Николай Иваныч из-за стойки одобрительно закачал головой направо и налево . Обалдуй , наконец , затопал , засеменил ногами и задергал плечиком , а у Якова глаза так и разгорелись , как уголья , и он весь дрожал как лист и беспорядочно улыбался . Один Дикий-Барин не изменился в лице и по-прежнему не двигался с места ; но взгляд его , устремленный на рядчика , несколько смягчился , хотя выражение губ оставалось презрительным .
знаками всеобщего удовольствия , рядчик совсем завихрился , и уж такие начал отделывать завитушки , так защелкал и забарабанил языком , так неистово заиграл горлом , что , когда , наконец , утомленный , бледный и облитый горячим потом , он пустил , перекинувшись назад всем телом , последний замирающий возглас , — общий , слитный крик ответил ему неистовым взрывом . Обалдуй бросился ему на шею и начал душить его своими длинными , костлявыми руками ; на жирном лице Николая Иваныча выступила краска , и он словно помолодел ; Яков , как сумасшедший , закричал : « Молодец , молодец ! » Даже мой сосед , мужик в изорванной свите , не вытерпел и , ударив кулаком по столу , воскликнул : « А-га ! хорошо , чёрт побери , хорошо ! » — и с решительностью плюнул в сторону.— Ну , брат , потешил ! — кричал Обалдуй , не выпуская изнеможенного рядчика из своих объятий , — потешил , нечего сказать ! Выиграл , брат , выиграл ! Поздравляю — осьмуха твоя ! Яшке до тебя далеко ... Уж я тебе говорю : далеко ... А ты мне верь ! ( И он снова прижал рядчика к своей груди . ) — Да пусти же его ; пусти , неотвязная ... — с досадой заговорил Моргач , — дай ему присесть на лавку-то ; вишь , он устал ... Экой ты фофан , братец , право , фофан ! Что пристал , словно банный лист ? — Ну что ж , пусть садится , а я за его здоровье выпью , — сказал Обалдуй и подошел к стойке . — На твой счет , брат , — прибавил он , обращаясь к рядчику.Тот кивнул головой , сел на лавку , достал из шапки полотенце и начал утирать лицо ; а Обалдуй с торопливой жадностью выпил стакан и , по привычке горьких пьяниц , крякая , принял грустно-озабоченный вид.— Хорошо поешь , брат , хорошо , — ласково заметил Николай Иваныч . — А теперь за тобой очередь , Яша : смотри , не сробей . Посмотрим , кто кого , посмотрим ... А хорошо поет рядчик , ей-богу хорошо.— Очинна хорошо , — заметила Николай Иванычева жена и с улыбкой поглядела на Якова.— Хорошо-га ! — повторил вполголоса мой сосед.— А , заворотень-полеха ! * * * * — завопил вдруг Обалдуй и , подойдя к мужичку с дырой на плече , уставился на него пальцем , запрыгал и залился дребезжащим хохотом . — Полеха ! полеха ! Га , баде паняй * * * * * , заворотень ! Зачем пожаловал , заворотень ? — кричал он сквозь смех.Бедный мужик смутился и уже собрался было встать да уйти поскорей , как вдруг раздался медный голос Дикого-Барина : — Да что ж это за несносное животное такое ? — произнес он , скрыпнув зубами.— Я ничего , — забормотал Обалдуй , — я ничего ... я так ... — Ну , хорошо , молчать же ! — возразил Дикий-Барин . — Яков , начинай ! Яков взялся рукой за горло.— Что , брат , того ... что-то ... Гм ... Не знаю , право , что-то того ... — Ну , полно , не робей . Стыдись ! .. чего вертишься ? .. Пой , как бог тебе велит.И Дикий-Барин потупился , выжидая.Яков помолчал , взглянул кругом и закрылся рукой . Все так и впились в него глазами , особенно рядчик , у которого на лице , сквозь обычную самоуверенность и торжество успеха , проступило невольное ,