Daria/rus_authors huggingface dataset:
и с ним , и с Натальей , и с нами в губы . Они привозили в подарок мед , яйца , полотенца . И мы , выросшие в поле , чуткие к запахам , жадные до них не менее , чем до песен , преданий , навсегда запомнили тот особый , приятный , конопляный какой-то запах , что ощущали , целуясь с суходольцами ; запомнили и то , что старой степной деревней пахли их подарки : мед — цветущей гречей и дубовыми гнилыми ульями , полотенца — пуньками , курными избами времен дедушки ... Мужики суходольские ничего не рассказывали . Да что им и рассказывать-то было ! У них даже и преданий не существовало . Их могилы безыменны . А жизни так похожи друг на друга , так скудны и бесследны ! Ибо плодами трудов и забот их был лишь хлеб , самый настоящий хлеб , что съедается . Копали они пруды в каменистом ложе давно иссякнувшей речки Каменки . Но пруды ведь ненадежны — высыхают . Строили они жилища . Но жилища их недолговечны : при малейшей искре дотла сгорают они ... Так что же тянуло нас всех даже к голому выгону , к избам и оврагам , к разоренной усадьбе Суходола ? В усадьбу , породившую душу Натальи , владевшую всей ее жизнью , в усадьбу , о которой так много слышали мы , довелось нам попасть уже в позднем отрочестве.Помню так , точно вчера это было . Разразился ливень с оглушительными громовыми ударами и ослепительно-быстрыми , огненными змеями молний , когда мы под вечер подъезжали к Суходолу . Черно-лиловая туча тяжко свалилась к северо-западу , величаво заступила полнеба напротив . Плоско , четко и мертвенно-бледно зеленела равнина хлебов под ее огромным фоном , ярка и необыкновенно свежа была мелкая мокрая трава на большой дороге . Мокрые , точно сразу похудевшие лошади шлепали , блестя подковами , по синей грязи , тарантас влажно шуршал ... И вдруг , у самого поворота в Суходол , увидали мы в высоких мокрых ржах высокую и престранную фигуру в халате и шлыке , фигуру не то старика , не то старухи , бьющую хворостиной пегую комолую корову . При нашем приближении хворостина заработала сильнее , и корова неуклюже , крутя хвостом , выбежала на дорогу . А старуха , что-то крича , направилась к тарантасу и , подойдя , потянулась к нам бледным лицом . Со страхом глядя в черные безумные глаза , чувствуя прикосновение острого холодного носа и крепкий запах избы , поцеловались мы с подошедшей . Не сама ли это Баба-Яга ? Но высокий шлык из какой-то грязной тряпки торчал на голове Бабы-Яги , на голое тело ее был надет рваный и по пояс мокрый халат , не закрывавший тощих грудей . И кричала она так , точно мы были глухие , точно с целью затеять яростную брань . И по крику мы поняли : это тетя Тоня.Закричала , но весело , институтски-восторженно и Клавдия Марковна , толстая , маленькая , с седенькой бородкой , с необыкновенно живыми глазками , сидевшая у открытого окна в доме с двумя большими крыльцами , вязавшая нитяный носок и , подняв очки на лоб , глядевшая на выгон , слившийся с двором . Низко , с тихой улыбкой поклонилась стоявшая на правом крыльце Наталья — дробненькая ,
, в лаптях , в шерстяной красной юбке и в серой рубахе с широким вырезом вокруг темной , сморщенной шеи . Взглянув на эту шею , на худые ключицы , на устало-грустные глаза , помню , подумал я : это она росла с нашим отцом — давным-давно , но вот именно здесь , где от дедовского дубового дома , много раз горевшего , остался вот этот , невзрачный , от сада — кустарники да несколько старых берез и тополей , от служб и людских — изба , амбар , глиняный сарай да ледник , заросший полынью и подсвекольником ... Запахло самоваром , посыпались расспросы ; стали появляться из столетней горки хрустальные вазочки для варенья , золотые ложечки , истончившиеся до кленового листа , сахарные сушки , сбереженные на случай гостей . И , пока разгорался разговор , усиленно дружелюбный после долгой ссоры , пошли мы бродить по темнеющим горницам , ища балкона , выхода в сад.Все было черно от времени , просто , грубо в этих пустых , низких горницах , сохранивших то же расположение , что и при дедушке , срубленных из остатков тех самых , в которых обитал он . В углу лакейской чернел большой образ святого Меркурия Смоленского , того , чьи железные сандалии и шлем хранятся на солее в древнем собореСмоленска . Мы слышали : был Меркурий муж знатный , призванный к спасению от татар Смоленского края гласом иконы божьей матери Одигитрии Путеводительницы . Разбив татар , святой уснул и был обезглавлен врагами . Тогда , взяв свою главу в руки , пришел он к городским воротам , дабы поведать бывшее ... И жутко было глядеть на суздальское изображение безглавого человека , держащего в одной руке мертвенно-синеватую голову в шлеме , а в другой икону Путеводительницы , — на этот , как говорили , заветный образ дедушки , переживший несколько страшных пожаров , расколовшийся в огне , толсто окованный серебром и хранивший на оборотной стороне своей родословную Хрущевых , писанную под титлами . Точно в лад с ним , тяжелые железные задвижки и вверху и внизу висели на тяжелых половинках дверей . Доски пола в зале были непомерно широки , темны и скользки , окна малы , с подъемными рамами . По залу , уменьшенному двойнику того самого , где Хрущевы садились за стол с татарками , мы прошли в гостиную . Тут , против дверей на балкон , стояло когда-то фортепиано , на котором играла тетя Тоня , влюбленная в офицера Войткевича , товарища Петра Петровича . А дальше зияли раскрытые двери в диванную , в угольную , — туда , где были когда-то дедушкины покои ... Вечер же был сумрачный . В тучах , за окраинами вырубленного сада , за полуголой ригой и серебристыми тополями , вспыхивали зарницы , раскрывавшие на мгновение облачные розово-золотистые горы . Ливень , верно , не захватил Трошина леса , что темнел далеко за садом , на косогорах за оврагами . Оттуда доходил сухой , теплый запах дуба , мешавшийся с запахом зелени , с влажным мягким ветром , пробегавшим по верхушкам берез , уцелевших от аллеи , по высокой крапиве , бурьянам и кустарникам вокруг балкона . И глубокая тишина вечера , степи ,
царила надо всем ... — Чай кушать пожалуйте-с , — окликнул нас негромкий голос.Это была она , участница и свидетельница всей этой жизни , главная сказительница ее , Наталья . А за ней , внимательно глядя сумасшедшими глазами , немного согнувшись , церемонно скользя по темному гладкому полу , подвигалась госпожа ее . Шлыка она не сняла , но вместо халата на ней было теперь старомодное барежевое платье , на плечи накинута блекло-золотистая шелковая шаль.— Où êtes-vous , mes enfants ? 1 — жантильно улыбаясь , кричала она , и голос ее , четкий и резкий , как голос попугая , странно раздавался в пустых черных горницах ... Где вы , дети мои ? ( франц . ) Как в Наталье , в ее крестьянской простоте , во всей ее прекрасной и жалкой душе , порожденной Суходолом , было очарование и в суходольской разоренной усадьбе.Пахло жасмином в старой гостиной с покосившимися полами . Сгнивший , серо-голубой от времени балкон , с которого , за отсутствием ступенек , надо было спрыгивать , тонул в крапиве , бузине , бересклете . В жаркие дни , когда его пекло солнце , когда были отворены осевшие стеклянные двери и веселый отблеск стекла передавался в тусклое овальное зеркало , висевшее на стене против двери , все вспоминалось нам фортепиано тети Тони , когда-то стоявшее под этим зеркалом . Когда-то играла она на нем , глядя на пожелтевшие ноты с заглавиями в завитушках , а он стоял сзади , крепко подпирая талию левой рукой , крепко сжимая челюсти и хмурясь . Чудесные бабочки — и в ситцевых пестреньких платьицах , и в японских нарядах , и в черно-лиловых бархатных шалях — залетали в гостиную . И перед отъездом он с сердцем хлопнул однажды ладонью по одной из них , трепетно замиравшей на крышке фортепиано . Осталась только серебристая пыль . Но , когда девки , по глупости , через несколько дней стерли ее , с тетей Тоней сделалась истерика . Мы выходили из гостиной на балкон , садились на теплые доски — и думали , думали . Ветер , пробегая по саду , доносил до нас шелковистый шелест берез с атласно-белыми , испещренными чернью стволами и широко раскинутыми зелеными ветвями , ветер , шумя и шелестя , бежал с полей — и зелено-золотая иволга вскрикивала резко и радостно , колом проносясь над белыми цветами за болтливыми галками , обитавшими с многочисленным родством в развалившихся трубах и в темных чердаках , где пахнет старыми кирпичами и через слуховые окна полосами падает на бугры серо-фиолетовой золы золотой свет ; ветер замирал , сонно ползали пчелы по цветам у балкона , совершая свою неспешную работу , — и в тишине слышался только ровный , струящийся , как непрерывный мелкий дождик , лепет серебристой листвы тополей ... Мы бродили по саду , забирались в глушь окраин . Там , на этих окраинах , слившихся с хлебами , в прадедовской бане с провалившимся потолком , в той самой бане , где Наталья хранила украденное у Петра Петровича зеркальце , жили белые трусы . Как они мягко выпрыгивали на порог , как странно , шевеля усами и раздвоенными губами ,
, выпученные глаза на высокие татарки , кусты белены и заросли крапивы , глушившей терн и вишенник ! А в полураскрытой риге жил филин . Он сидел на перемете , выбрав место посумрачнее , торчком подняв уши , выкатив желтые слепые зрачки — и вид у него был дикий , чертовский . Опускалось солнце далеко за садом , в море хлебов , наступал вечер , мирный и ясный , куковала кукушка в Трошином лесу , жалобно звенели где-то над лугами жалейки старика-пастуха Степы ... Филин сидел и ждал ночи . Ночью все спало — и поля , и деревня , и усадьба . А филин только и делал , что ухал и плакал . Он неслышно носился вкруг риги , по саду , прилетал к избе тети Тони , легко опускался на крышу — и болезненно вскрикивал ... Тетя просыпалась на лавке у печки.— Исусе сладчайший , помилуй мя , — шептала она , вздыхая.Мухи сонно и недовольно гудели по потолку жаркой , темной избы . Каждую ночь что-нибудь будило их . То корова чесалась боком о стену избы ; то крыса пробегала по отрывисто звенящим клавишам фортепиано и , сорвавшись , с треском падала в черепки , заботливо складываемые тетей в угол ; то старый черный кот с зелеными глазами поздно возвращался откуда-то домой и лениво просился в избу ; или же прилетал вот этот филин , криками своими пророчивший беду . И тетя , пересиливая дремоту , отмахиваясь от мух , в темноте лезших в глаза , вставала , шарила по лавкам , хлопала дверью — и , выйдя на порог , наугад запускала вверх , в звездное небо , скалку . Филин , с шорохом , задевая крыльями солому , срывался с крыши — и низко падал куда-то в темноту . Он почти касался земли , плавно доносился до риги и , взмыв , садился на ее хребет . И в усадьбу опять доносился его плач . Он сидел , как будто что-то вспоминая , — и вдруг испускал вопль изумления ; смолкал — и внезапно принимался истерически ухать , хохотать и взвизгивать ; опять смолкал — и разражался стонами , всхлипываниями , рыданиями ... А ночи , темные , теплые , с лиловыми тучками , были спокойны , спокойны . Сонно бежал и струился лепет сонных тополей . 3арница осторожно мелькала над темным Трошиным лесом — и тепло , сухо пахло дубом . Возле леса , над равнинами овсов , на прогалине неба среди туч , горел серебряным треугольником , могильным голубцом Скорпион ... Поздно возвращались мы в усадьбу . Надышавшись росой , свежестью степи , полевых цветов и трав , осторожно поднимались мы на крыльцо , входили в темную прихожую . И часто заставали Наталью на молитве перед образом Меркурия . Босая , маленькая , поджав руки , стояла она перед ним , шептала что-то , крестилась , низко кланялась ему , невидному в темноте , — и все это так просто , точно беседовала она с кем-то близким , тоже простым , добрым , милостивым.— Наталья ? — тихо окликали мы.— Я-с ? — тихо и просто отзывалась она , прерывая молитву.— Что же ты не спишь до сих пор ? — Да авось еще в могиле-с наспимся ... Мы садились на коник , раскрывали окно ; она стояла , поджав руки . Таинственно мелькали зарницы ,
далеко в росистой степи . Предостерегающе-тревожно крякала проснувшаяся на пруде утка ... — Гуляли-с ? — Гуляли.— Что ж , дело молодое ... Мы , бывалыча , так-то все ночи напролет прогуливали ... Одна заря выгонит , другая загонит ... — Хорошо жилось прежде ? — Хорошо-с ... И наступало долгое молчание.— Чего это , нянечка , филин кричит ? — говорила сестра.— Не судом кричит-с , пропасти на него нету . Хоть бы из ружья постращать . А то прямо жуть , все думается : либо к беде какой ? И все барышню пугает . А она ведь до смерти пуглива ! — А как захворала она ? — Да известно-с : все слезы , слезы , тоска ... Потом молиться зачали ... Да все лютее с нами , с девками , да все сердитей с братцами ... И , вспоминая арапники , мы спрашивали : — Не дружно , значит , жили ? — Куда как дружно ! А уж особливо после того , как заболели-то оне , как дедушка померли , как вошли в силу молодые господа и женился покойник Петр Петрович . Горячие все были — чистый порох ! — А пороли дворовых часто ? — Этого у нас и в заведенье не было-с . Я как провинилась-то ! А и было-то всего-навсего , что приказали Петр Петрович голову мне овечьими ножницами оболванить , затрапезную рубаху надеть да на хутор отправить ... — А чем же ты провинилась ? Но ответ далеко не всегда следовал прямой и скорый . Рассказывала Наталья порою с удивительной прямотой и тщательностью ; но порою запиналась , что-то думала ; потом легонько вздыхала , и по голосу , не видя лица в сумраке , мы понимали , что она грустно усмехается : — Да тем и провинилась ... Я ведь уж сказывала ... Молода-глупа была-с . « Пел на грех , на беду соловей во саду ... » А , известно , дело мое было девичье ... Сестра ласково просила ее : — Ты уж скажи , нянечка , стихи эти до конца.И Наталья смущалась.— Это не стихи-с , а песня ... Да я ее и не упомню-с теперь.— Неправда , неправда ! — Ну , извольте-с ... И скороговоркой кончала : — « Как на грех , на беду ... » То бишь : « Пел на грех , на беду соловей во саду — песню томную ... Глупой спать не давал — в ночку темную ... » Пересиливая себя , сестра спрашивала : — А ты очень была влюблена в дядю ? И Наталья тупо и кратко шептала : — Очень-с.— Ты всегда поминаешь его на молитве ? — Всегда-с.— Ты , говорят , в обморок упала , когда тебя везли в Сошки ? — В оморок-с . Мы , дворовые , страшные нежные были ... жидки на расправу ... не сравнять же с серым однодворцем ! Как повез меня Евсей Бодуля , отупела я от горя и страху ... В городе чуть не задвохнулась с непривычки . А как выехали в степь , таково мне нежно да жалостно стало ! Метнулся офицер навстречу , похожий на них , — крикнула я , да и замертво ! А пришедчи в себя , лежу этак в телеге и думаю : хорошо мне теперь , ровно в царстве небесном ! — Строг он был ? — Не приведи господи ! — Ну , а все-таки своенравнее всех тетя была ? — Оне-с , оне-с . Докладываю же вам : их даже к угоднику возили . Натерпелись мы страсти с ними ! Им бы жить да поживать теперь , как надобно , а оне погордилися , да и тронулись ...
их Войткевич-то ! Ну , да вот поди ж ты ! — Ну , а дедушка ? — Те что ж ? Те слабы умом были . А , конечно , и с ними случалось . Все в ту пору были пылкие ... Да зато прежние-то господа нашим братом не брезговали . Бывалыча , папаша ваш накажут Герваську в обед , — энтого и следовало ! — а вечером , глядь , уж на дворне жируют , на балалайках с ним жундят ... — А скажи , — он хорош был , Войткевич-то ? Наталья задумывалась.— Нет-с , не хочу соврать : вроде калмыка был . А сурьезный , настойчивый . Все стихи ей читал , все напугивал : мол , помру и приду за тобой ... — Ведь и дед от любви с ума сошел ? — Те по бабушке . Это дело иное , сударыня . Да и дом у нас был сумрачен , — не веселый , бог с ним . Вот извольте послушать мои глупые слова ... И неторопливым шепотом начинала Наталья долгое , долгое повествование ... Если верить преданиям , прадед наш , человек богатый , только под старость переселился из-под Курска в Суходол : не любил наших мест , их глуши , лесов . Да , ведь это вошло в пословицу : « В старину везде леса были ... » Люди , пробиравшиеся лет двести тому назад по нашим дорогам , пробирались сквозь густые леса . В лесу терялись и речка Каменка , и те верхи , где протекала она , и деревня , и усадьба , и холмистые поля вокруг . Однако уже не то было при дедушке . При дедушке картина была иная : полустепной простор , голые косогоры , на полях — рожь , овес , греча , на большой дороге — редкие дуплистые ветлы , а по суходольскому верху — только белый голыш . От лесов остался один Трошин лесок . Только сад был , конечно , чудесный : широкая аллея в семьдесят раскидистых берез , вишенники , тонувшие в крапиве , дремучие заросли малины , акации , сирени и чуть не целая роща серебристых тополей на окраинах , сливавшихся с хлебами . Дом был под соломенной крышей , толстой , темной и плотной . И глядел он на двор , по сторонам которого шли длиннейшие службы и людские в несколько связей , а за двором расстилался бесконечный зеленый выгон и широко раскидывалась барская деревня , большая , бедная и — беззаботная.— Вся в господ-с ! — говорила Наталья . — И господа беззаботны были — не хозяйственны , не жадны . Семен Кириллыч , братец дедушки , разделились с нами : себе взяли что побольше да полутче , престольную вотчину , нам только Сошки , Суходол да четыреста душ прикинули . А из четырех-то сот чуть не половина разбежалася ... Дедушка Петр Кириллыч умер лет сорока пяти . Отец часто говорил , что помешался он после того , как на него , заснувшего на ковре в саду , под яблоней , внезапно сорвавшийся ураган обрушил целый ливень яблок . А на дворне , по словам Натальи , объясняли слабоумие деда иначе : тем , что тронулся Петр Кириллыч от любовной тоски после смерти красавицы бабушки , что великая гроза прошла над Суходолом перед вечером того дня . И доживал Петр Кириллыч , — сутулый брюнет , с черными , внимательно-ласковыми глазами , немного похожий на тетю Тоню , — в тихом помешательстве . Денег , по словам Натальи ,
, и вот он , в сафьяновых сапожках и пестром архалуке , заботливо и неслышно бродил по дому и , оглядываясь , совал в трещины дубовых бревен золотые.— Это я для Тонечки в приданое , — бормотал он , когда захватывали его . — Надежнее , друзья мои , надежнее ... Ну , а за всем тем — воля ваша : не хочете — я не буду ... И опять совал . А не то переставлял тяжелую мебель в зале , в гостиной , все ждал чьего-то приезда , хотя соседи почти никогда не бывали в Суходоле ; или жаловался на голод и сам мастерил себе тюрю — неумело толок и растирал в деревянной чашке зеленый лук , крошил туда хлеб , лил густой пенящийся суровец и сыпал столько крупной серой соли , что тюря оказывалась горькой и есть ее было не под силу . Когда же , после обеда , жизнь в усадьбе замирала , все разбредались по излюбленным углам и надолго засыпали , не знал куда деваться одинокий , даже и по ночам мало спавший Петр Кириллыч . И , не выдержав одиночества , начинал заглядывать в спальни , прихожие , девичьи и осторожно окликать спящих : — Ты спишь , Аркаша ? Ты спишь , Тонюша ? И , получив сердитый окрик : « Да отвяжитесь вы , ради бога , папенька ! » — торопливо успокаивал : — Ну , спи , спи , душа моя . Я тебя будить не буду ... И уходил дальше , — минуя только лакейскую , ибо лакеи были народ очень грубый , — а через десять минут снова появлялся на пороге и снова еще осторожнее окликал , выдумывая , что по деревне кто-то проехал с ямщицкими колокольчиками , — « уж не Петенька ли из полка в побывку » , — или что заходит страшная градовая туча.— Они , голубчики , уж очень грозы боялись , — рассказывала Наталья . — Я-то еще девчонкой простоволосой была , ну , а все-таки помню-с . Дом у нас какой-то черный был ... невеселый , господь с ним . А день летом — год . Дворни девать было некуды ... одних лакеев пять человек ... Да , известно , започивают после обеда молодые господа , а за ними и мы , холопы верные , слуги примерные . И тут уж Петр Кириллыч не приступайся к нам , — особливо к Герваське . « Лакеи ! Лакеи ! Вы спите ? » А Герваська подымет голову с ларя , да и спрашивает : « А хочешь , я тебе сейчас крапивы в мотню набью ? » — « Да ты кому ж это говоришь-то , бездельник ты этакий ? » — « Домовому , сударь : спросонья ... » Ну вот , Петр Кириллыч и пойдут опять по залу , по гостиной и все в окна , в сад заглядывают : не видно ли тучи ? А гро́зы , и правда , куда как часто в старину сбирались . Да и грозы-то великие . Как , бывалыча , дело после обеда , так и почнет орать иволга , и пойдут из-за саду тучки ... потемнеет в доме , зашуршит бурьян да глухая крапива , попрячутся индюшки с индюшатами под балкон ... прямо жуть , скука-с ! А они , батюшка , вздыхают , крестятся , лезут свечку восковую у образов зажигать , полотенце заветное с покойника прадедушки вешать , — боялась я того полотенца до смерти ! — али ножницы за окошко выкидывают . Это уж первое дело-с , ножницы-то : очень хорошо против грозы ... Было веселее в суходольской доме , когда жили в нем французы ,
какой-то Луи Иванович , мужчина в широчайших , книзу узких панталонах , с длинными усами и мечтательными голубыми глазами , накладывавший на лысину волосы от уха к уху , а потом пожилая , вечно зябнувшая мадмазель Сизи , — когда по всем комнатам гремел голос Луи Ивановича , оравшего на Аркашу : « Идьите и больше не вернитесь ! » — когда слышалось в классной : « Maоtre corbeau sur un arbre perchй » 1 — и на фортепиано училась Тонечка . Восемь лет жили французы в Суходоле , оставались в нем , чтобы не скучно было Петру Кириллычу , и после того , как увезли детей в губернский город , покинули же его перед самым возвращением их домой на третьи каникулы . Когда прошли эти каникулы , Петр Кириллыч уже никуда не отправил ни Аркашу , ни Тонечку : достаточно было , по его мнению , отправить одного Петеньку . И дети навсегда остались и без ученья и без призора ... Наталья говаривала : — Я-то была моложе их всех . Ну , а Герваська с папашей вашим почти однолетки были и , значит , первые друзья-приятели-с . Только , правда говорится , — волк коню не свойственник . Подружились они это , поклялись в дружбе на вечные времена , поменялись даже крестами , а Герваська вскорости же и начереди : чуть было вашего папашу в пруде не утопил ! Коростовый был , а уж на каторжные затеи мастер . « Что ж , — говорит раз барчуку , — ты подрастете , будете меня пороть ? » — « Буду » . — « Ан нет » . — « Как так ? » — « А так ... » И надумал : стояла у нас бочка над прудами , на самом косогоре , а он и заприметь ее , да и подучи Аркадь Петровича залезть в нее и покатиться вниз . « Перва , говорит , ты , барчук , прожжете , а там я ... » Ну , а барчук-то и послушайся : залез , толкнулся , да как пошел греметь под гору , в воду , как пошел ... Матушка царица небесная ! Только пыль столбом завихрилась ! .. Уж спасибо вблизи пастухи оказалися ... Пока жили французы в суходольском доме , дом сохранял еще жилой вид . При бабушке еще были в нем и господа , и хозяева , и власть , и подчинение , и парадные покои , и семейные , и будни , и праздники . Видимость всего этого держалась и при французах . Но французы уехали , и дом остался совсем без хозяев . Пока дети были малы , на первом месте был как будто Петр Кириллыч . Но что он мог ? Кто кем владел : он дворовыми или дворовые им ? Фортепиано закрыли , скатерть с дубового стола исчезла , — обедали без скатерти и когда попало , в сенцах проходу не было от борзых собак . Заботиться о чистоте стало некому , — и темные бревенчатые стены , темные полы и потолки , темные тяжелые двери и притолки , старые образа , закрывавшие своими суздальскими ликами весь угол в зале , скоро и совсем почернели . По ночам , особенно в грозу , когда бушевал под дождем сад , поминутно озарялись в зале лики образов , раскрывалось , распахивалось над садом дрожащее розово-золотое небо , а потом , в темноте , с треском раскалывались громовые удары , — по ночам в доме было страшно . А днем — сонно , пусто и скучно . С годами Петр Кириллыч все слабел ,
незаметнее , хозяйкой же дома являлась дряхлая Дарья Устиновна , кормилица дедушки . Но власть ее почти равнялась его власти , а староста Демьян не вмешивался в управление домом : он знал только полевое хозяйство , с ленивой усмешкой говоря иногда : « Что ж , я своих господ не обиждаю ... » Отцу , юноше , не до Суходола было : его с ума сводила охота , балалайка , любовь к Герваське , который числился в лакеях , но по целым дням пропадал с ним на каких-то Мещерских болотцах или в каретном сарае за изучением балалаечных и жалеечных хитростей.— Так уж мы и знали-с , — говорила Наталья , — в доме только почивают . А не почивают , — значит , либо на деревне , либо в каретном , либо на охоте : зимою — зайцы , осенью — лисицы , летом — перепела , утки либо дряхвы ; сядут на дрожки беговые , перекинут ружьецо за плечи , кликнут Дианку , да и с господом : нынче на Середнюю мельницу , завтра на Мещерские , послезавтра на степя . И все с Герваськой . Тот первый коновод всему был , а прикидывался , что это барчук его таскает . Любил его , врага своего , Аркадь Петрович истинно как брата , а он , чем дальше , тем все злей измывался над ним . Бывалыча , скажут : « Ну , давай . Гервасий , на балалайках ! Выучи ты меня , за ради бога , „ Закатилось солнце красное за лес ... “ » . А Герваська посмотрит на них , пустит в ноздри дым и этак с усмешечкой : « Поцелуйте перва ручку у меня » . Побелеют весь Аркадь Петрович , вскочут с места , бац его , что есть силы , по щеке , а он только головой мотнет и еще черней сделается , насупится , как разбойник какой . « Встать , негодяй ! » Встанет , вытянется , как борзой , портки плисовые висят ... молчит . « Проси прощенья » . — « Виноват , сударь » . А барчук задвохнутся — и уж не знают , что дальше сказать . « То-то „ сударь “ ! — кричат . — Я , мол , норовлю с тобой , с негодяем , как с равным обойтиться , я , мол , иной раз думаю : я для него души не пожалею ... А ты что ? Ты нарочно меня озлобляешь ? » — Диковинное дело ! — говорила Наталья . — Над барчуком и дедушкой Герваська измывался , а надо мной — барышня . Барчук , — а , по правде-то сказать , и сами дедушка , — в Герваське души не чаяли , а я — в ней ... как из Сошек-то вернулась я да маленько образумилась посля своей провинности ... « Ворон , взобравшись на дерево » ( франц . ) .С арапниками садились за стол уже после смерти дедушки , после бегства Герваськи и женитьбы Петра Петровича , после того как тетя Тоня , тронувшись , обрекла себя в невесты Иисусу сладчайшему , а Наталья возвратилась из этих самых Сошек . Тронулась же тетя Тоня и в ссылке побывала Наталья — из-за любви.Скучные , глухие времена дедушки сменились временем молодых господ . Возвратился в Суходол Петр Петрович , неожиданно для всех вышедший в отставку . И приезд его оказался гибельным и для Натальи и для тети Тони.Они обе влюбились . Не заметили , как влюбились . Им казалось сперва , что « просто стало веселее жить » .
на праздничный и барский . Он приехал с товарищем , Войткевичем , привез с собой повара , бритого алкоголика , с пренебрежением косившегося на позеленевшие рубчатые формы для желе , на грубые ножи , вилки . Петр Петрович желал показать себя перед товарищем радушным , щедрым , богатым — и делал это неумело , по-мальчишески . Да он и был почти мальчиком , очень нежным и красивым с виду , но по натуре резким и жестоким , мальчиком как будто самоуверенным , но легко и чуть не до слез смущающимся , а потом надолго затаивающим злобу на того , кто смутил его.— Помнится , брат Аркадий , — сказал он за столом в первый же день своего пребывания в Суходоле , — помнится , была у нас мадера недурная ? Дедушка покраснел , хотел что-то сказать , но не насмелился и только затеребил на груди архалук . Аркадий Петрович изумился : — Какая мадера ? А Герваська нагло поглядел на Петра Петровича и ухмыльнулся.— Вы изволили забыть , сударь , — сказал он Аркадию Петровичу , даже и не стараясь скрыть насмешки . — У нас , и правда , девать некуда было этой самой мадеры . Да все мы , холопы , потаскали . Вино барское , а мы ее дуром , заместо квасу.— Это еще что такое ? — крикнул Петр Петрович , заливаясь своим темным румянцем . — Молчать ! Дедушка восторженно подхватил.— Так , так , Петенька ! Фо́ра ! — радостно , тонким голосом воскликнул он и чуть не заплакал . — Ты и представить себе не можешь , как он меня уничтожает ! Я уж не однажды думал : подкрадусь и проломлю ему голову толкачом медным ... Ей-богу , думал ! Я ему кинжал в бок по эфес всажу ! А Герваська и тут нашелся.— Я , сударь , слышал , что за это больно наказывают , — возразил он , насупясь . — А то и мне все лезет в голову : пора барину в царство небесное ! Говорил Петр Петрович , что после такого неожиданно-дерзкого ответа сдержался он только ради чужого человека . Он сказал Герваське только одно : « Сию минуту выйди вон ! » А потом даже устыдился своей горячности — и , торопливо извиняясь перед Войткевичем , поднял на него с улыбкой те очаровательные глаза , которых долго не могли забыть все знавшие Петра Петровича.Слишком долго не могла забыть этих глаз и Наталья.Счастье ее было необыкновенно кратко — и кто бы мог думать , что разрешится оно путешествием в Сошки , самым замечательным событием всей ее жизни ? Хутор Сошки цел и доныне , хотя уже давно перешел к тамбовскому купцу . Это — длинная изба среди пустой равнины , амбар , журавль колодца и гумно , вокруг которого бахчи . Таким , конечно , был хутор и в дедовские времена ; да мало изменился и город , что на пути к нему из Суходола . А провинилась Наташка тем , что , совершенно неожиданно для самой себя , украла складное , оправленное в серебро , зеркальце Петра Петровича.Увидела она это зеркальце — и так была поражена красотой его , — как , впрочем , и всем , что принадлежало Петру Петровичу , — что не устояла . И несколько дней , пока не хватились зеркальца , прожила ошеломленная своим преступлением ,
, как в сказке об аленьком цветочке . Ложась спать , она молила бога , чтобы скорее прошла ночь , чтобы скорее наступило утро : празднично было в доме , который ожил , наполнился чем-то новым , чудесным с приездом красавца барчука , нарядного , напомаженного , с высоким красным воротом мундира , с лицом смуглым , но нежным , как у барышни ; празднично было даже в прихожей , где спала Наташка и где , вскакивая с рундука на рассвете , она сразу вспоминала , что в мире — радость , потому что у порога стояли , ждали чистки такие легонькие сапожки , что их впору было царскому сыну носить ; и всего страшнее и праздничнее было за садом , в заброшенной бане , где хранилось двойное зеркальце в тяжелой серебряной оправе , — за садом , куда , пока еще все спали , по росистым зарослям , тайком бежала Наташка , чтоб насладиться обладанием своего сокровища , вынести его на порог , раскрыть при жарком утреннем солнце и насмотреться на себя до головокруженья , а потом опять скрыть , схоронить и опять бежать , прислуживать все утро тому , на кого она и глаз поднять не смела , для кого она , в безумной надежде понравиться , и заглядывалась-то в зеркальце.Но сказка об аленьком цветочке кончилась скоро , очень скоро . Кончилась позором и стыдом , которому нет имени , как думала Наташка ... Кончилась тем , что сам же Петр Петрович приказал остричь , обезобразить ее , принаряжавшуюся , сурьмившую брови перед зеркальцем , создавшую какую-то сладкую тайну , небывалую близость между ним и собой . Он сам открыл и превратил ее преступление в простое воровство , в глупую проделку дворовой девчонки , которую , в затрапезной рубахе , с лицом , опухшим от слез , на глазах всей дворни , посадили на навозную телегу и , опозоренную , внезапно оторванную от всего родного , повезли на какой-то неведомый , страшный хутор , в степные дали . Она уже знала : там , на хуторе , она должна будет стеречь цыплят , индюшек и бахчи ; там она спечется на солнце , забытая всем светом ; там , как годы , будут долги степные дни , когда в зыбком мареве тонут горизонты и так тихо , так знойно , что спал бы мертвым сном весь день , если бы не нужно было слушать осторожный треск пересохшего гороха , домовитую возню наседок в горячей земле , мирно-грустную перекличку индюшек , не следить за набегающей сверху , жуткой тенью ястреба и не вскакивать , не кричать тонким протяжным голосом : « Шу-у ! .. » Там , на хуторе , чего стоила одна старуха-хохлушка , получившая власть над ее жизнью и смертью и , верно , уже с нетерпением поджидавшая свою жертву ! Единственное преимущество имела Наташка перед теми , которых везут на смертную казнь : возможность удавиться . И только одно это и поддерживало ее на пути в ссылку , — конечно , вечную , как полагала она.На пути из конца в конец уезда чего только она не насмотрелась ! Да не до того ей было . Она думала или , скорее , чувствовала одно : жизнь кончена , преступление и позор слишком велики , чтобы надеяться на возвращение к ней !
человек , Евсей Бодуля . Но что будет , когда он сдаст ее с рук на руки хохлушке , переночует и уедет , навеки покинет ее в чужой стороне ? Наплакавшись , она захотела есть . И Евсей , к удивлению ее , взглянул на это очень просто и , закусывая , разговаривал с ней так , как будто ничего не случилось . А потом она заснула — и очнулась уже в городе . И город поразил ее только скукой , сушью , духотой да еще чем-то смутно-страшным , тоскливым , что похоже было на сон , который не расскажешь . Запомнилось за этот день только то , что очень жарко летом в степи , что бесконечнее летнего дня и длиннее больших дорог нет ничего на свете . Запомнилось , что есть места на городских улицах , выложенные камнями , по которым престранно гремит телега , что издалека пахнет город железными крышами , а среди площади , где отдыхали и кормили лошадь , возле пустых под вечер « обжорных » навесов , — пылью , дегтем , гниющим сеном , клоки которого , перебитые с конским навозом , остаются на стоянках мужиков . Евсей отпряг и поставил лошадь к телеге , к корму ; сдвинул на затылок горячую шапку , вытер рукавом пот и , весь черный от зноя , ушел в харчевню . Он строго-настрого приказал Наташке « поглядывать » и , в случае чего , кричать на всю площадь . И Наташка сидела , не двигаясь , не сводила глаз с купола тогда только что построенного собора , огромной серебряной звездой горевшего где-то далеко за домами , — сидела до тех пор , пока не вернулся жующий , повеселевший Евсей и не стал , с калачом под мышкой , снова заводить лошадь в оглобли.— Припоздали мы с тобой , королевишна , маленько ! — оживленно бормотал он , обращаясь не то к лошади , не то к Наташке . — Ну , да авось не удавят ! Авось не на пожар ... Я и назад гнать не стану , — мне , брат , барская лошадь подороже твоего хайла , — говорил он , уже разумея Демьяна . — Разинул хайло : « Ты у меня смотри ! Я , в случае чего , догляжусь , что у тебя в портках-то ... » А-ах ! — думаю ... Взяла меня обида поперек живота ! С меня , мол , господа , и те еще не спускали порток-то ... не тебе чета , чернонёбому . — « Смотри ! » — А чего мне смотреть ? Авось не дурей тебя . Захочу — и совсем не ворочусь : девку доправлю , а сам перехрещусь да потуда меня и видели ... Я и на девку-то дивуюсь : чего , дура , затужила ? Ай свет клином сошелся ? Пойдут чумаки либо старчики какие мимо хуторя — только слово сказать : в один мент за Ростовым-батюшкой очутишься ... А там и поминай как звали ! И мысль : « удавлюсь » — сменилась в стриженой голове Наташки мыслью о бегстве . Телега заскрипела и закачалась . Евсей смолк и повел лошадь к колодцу среди площади . Там , откуда приехали , опускалося солнце за большой монастырский сад , и окна в желтом остроге , что стоял против монастыря , через дорогу , сверкали золотом . И вид острога на минуту еще больше возбудил мысль о бегстве . Вона , и в бегах живут ! Только вот говорят , что старчики выжигают ворованным девкам и ребятам глаза кипяченым молоком и выдают их за убогеньких ,
завозят к морю и продают нагайцам ... Случается , что и ловят господа своих беглых , забивают их в кандалы , в острог сажают ... Да авось и в остроге не быки , а мужики , как говорит Герваська ! Но окна в остроге гасли , мысли путались , — нет , бежать еще страшнее , чем удавиться ! Да смолк , отрезвел и Евсей.— Припоздали , девка , — уже беспокойно говорил он , вскакивая боком на грядку телеги.И телега , выбравшись на шоссе , опять затряслась , забилась , шибко загремела по камням ... « Ах , лучше-то всего было бы назад повернуть ее , — не то думала , не то чувствовала Наташка , — повернуть , доскакать до Суходола — и упасть господам в ноги ! » Но Евсей погонял . Звезды за домами уже не было . Впереди была белая голая улица , белая мостовая , белые дома — и все это замыкалось огромным белым собором под новым бело-жестяным куполом , и небо над ним стало бледно-синее , сухое . А там , дома , в это время уже роса падала , сад благоухал свежестью , пахло из топившейся поварской ; далеко за равнинами хлебов , за серебристыми тополями на окраинах сада , за старой заветной баней догорала заря , а в гостиной были отворены двери на балкон , алый свет мешался с сумраком в углах , и желто-смуглая , черноглазая , похожая и на дедушку и на Петра Петровича барышня поминутно оправляла рукава легкого и широкого платья из оранжевого шелка , пристально смотрела в ноты , сидя спиной к заре , ударяя по желтым клавишам , наполняя гостиную торжественно-певучими , сладостно-отчаянными звуками полонеза Огинского и как будто не обращая никакого внимания на стоявшего за нею офицера — приземистого , темноликого , подпиравшего талию левой рукою и сосредоточенно-мрачно следившего за ее быстрыми руками ... « У ней — свой , а у меня — свой » , — не то думала , не то чувствовала Наташка в такие вечера с замиранием сердца и бежала в холодный , росистый сад , забивалась в глушь крапивы и остро пахнущих , сырых лопухов и стояла , ждала несбыточного , — того , что сойдет с балкона барчук , пойдет по аллее , увидит ее и , внезапно свернув , приблизится к ней быстрыми шагами — и она не проронит от ужаса и счастья ни звука ... А телега гремела . Город был вокруг , жаркий и вонючий , тот самый , что представлялся прежде чем-то волшебным . И Наташка с болезненным удивлением глядела на разряженный народ , идущий взад и вперед по камням возле домов , ворот и лавок с раскрытыми дверями ... « И зачем поехал тут Евсей , — думала она , — как решился он греметь тут телегой ? » Но проехали мимо собора , стали спускаться к мелкой реке по ухабистым пыльным косогорам , мимо черных кузниц , мимо гнилых мещанских лачуг ... Опять знакомо запахло пресной теплой водой , илом , полевой вечерней свежестью . Первый огонек блеснул вдали , на противоположной горе , в одиноком домишке близ шлагбаума ... Вот и совсем выбрались на волю , переехали мост , поднялись к шлагбауму — и глянула в глаза каменная , пустынная дорога , смутно белеющая и убегающая в бесконечную даль , в синь степной свежей ночи .
пошла мелкой рысцой , а миновав шлагбаум , и совсем шагом . И опять стало слышно , что тихо , тихо ночью и на земле и в небе , — только где-то далеко плачет колокольчик . Он плакал все слышнее , все певучее — и слился наконец с дружным топотом тройки , с ровным стуком бегущих по шоссе и приближающихся колес ... Тройкой правил вольный молодой ямщик , а в бричке , уткнувши подбородок в шинель с капюшоном , сидел офицер . Поравнявшись с телегой , на мгновение поднял он голову — и вдруг увидела Наташка красный воротник , черные усы , молодые глаза , блеснувшие под каской , похожей на ведерко ... Она вскрикнула , помертвела , потеряла сознание ... Озарила ее безумная мысль , что это Петр Петрович , и , по той боли и нежности , которая молнией прошла ее нервное дворовое сердце , она вдруг поняла , чего она лишилась : близости к нему ... Евсей кинулся поливать ее стриженую , отвалившуюся голову водой из дорожного жбана.Тогда она очнулась от приступа тошноты — и торопливо перекинула голову за грядку телеги . Евсей торопливо подложил под ее холодный лоб ладонь ... А потом , облегченная , озябнувшая , с мокрым воротом , лежала она на спине и смотрела на звезды . Перепугавшийся Евсей молчал , думая , что она уснула , — только головой покачивал , — и погонял , погонял . Телега тряслась и убегала . А девчонке казалось , что у нее нет тела , что теперь у нее — одна душа . И душе этой было « так хорошо , ровно в царстве небесном » ... Аленьким цветочком , расцветшим в сказочных садах , была ее любовь . Но в степь , в глушь , еще более заповедную , чем глушь Суходола , увезла она любовь свою , чтобы там , в тишине и одиночестве , побороть первые , сладкие и жгучие муки ее , а потом надолго , навеки , до самой гробовой доски схоронить ее в глубине своей суходольской души.Любовь в Суходоле необычна была . Необычна была и ненависть.Дедушка , погибший столь же нелепо , как и убийца его , как и все , что гибли в Суходоле , был убит в том же году . На Покров , престольный праздник в Суходоле , Петр Петрович назвал гостей — и очень волновался : будет ли предводитель , давший слово быть ? Радостно , неизвестно чему волновался и дедушка . Предводитель приехал — и обед удался на славу . Было и шумно и весело , дедушке — веселее всех . Рано утром второго октября его нашли на полу в гостиной мертвым.Выйдя в отставку , Петр Петрович не скрыл , что он жертвует собою ради спасения чести Хрущевых , родового гнезда , родовой усадьбы . Не скрыл , что хозяйство он « поневоле » должен взять в свои руки . Должен и знакомства завести , дабы общаться с наиболее просвещенными и полезными дворянами уезда , а с прочими — просто не порывать отношений . И сначала все в точности исполнял , посетил даже всех мелкопоместных , даже хутор тетушки Ольги Кирилловны , чудовищно-толстой старухи , страдавшей сонной болезнью и чистившей зубы нюхательным табаком . К осени уже никто не дивился , что Петр Петрович правит имением единовластно . Да он и вид имел уже не красавчика-офицера ,
побывку , а хозяина , молодого помещика . Смущаясь , он не заливался таким темным румянцем , как прежде . Он выхолился , пополнел , носил дорогие архалуки , маленькие ноги свои баловал красными татарскими туфлями , маленькие руки украшал кольцами с бирюзою . Аркадий Петрович стеснялся смотреть в его карие глаза , не знал , о чем с ним говорить , первое время во всем уступал ему и пропадал на охоте.На Покров Петр Петрович хотел очаровать всех до единого своим радушием , да и показать , что именно он первое лицо в доме . Но ужасно мешал дедушка . Дедушка был блаженно-счастлив , но бестактен , болтлив и жалок в своей бархатной шапочке с мощей и в новом , не в меру широком синем казакине , сшитом домашним портным . Он тоже вообразил себя радушным хозяином и суетился с раннего утра , устраивая какую-то глупую церемонию из приема гостей . Одна половинка дверей из прихожей в залу никогда не открывалась . Он сам отодвинул железные задвижки и внизу и вверху , сам придвигал стул и , весь трясясь , влезал на него ; а распахнув двери , стал на порог и , пользуясь молчанием Петра Петровича , замиравшего от стыда и злобы , но решившегося все претерпеть , не сошел с места до приезда последнего гостя . Он не сводил глаз с крыльца , — и на крыльцо пришлось отворить двери , этого тоже будто бы требовал какой-то старинный обычай , — топтался от волнения , завидя же входящего , кидался к нему навстречу , торопливо делал па , подпрыгивал , кидая ногу за ногу , отвешивал низкий поклон и , захлебываясь , всем говорил : — Ну , как я рад ! Как я рад ! Давненько ко мне не жаловали ! Милости прошу , милости прошу ! Бесило Петра Петровича и то , что дедушка всем и каждому зачем-то докладывал об отъезде Тонечки в Лунево , к Ольге Кирилловне . « Тонечка больна тоской , уехала к тетеньке на всю осень » — что могли думать гости после таких непрошеных заявлений ? Ведь история с Войткевичем , конечно , уже всем была известна . Войткевич , может статься , и впрямь имел серьезные намерения , загадочно вздыхая возле Тонечки , играя с ней в четыре руки , глухим голосом читая ей « Людмилу » или говоря в мрачной задумчивости : « Ты мертвецу святыней слова обручена ... » Но Тонечка бешено вспыхивала при каждой его даже самой невинной попытке выразить свои чувства , — поднести , например , ей цветок , — и Войткевич внезапно уехал . Когда же уехал , Тонечка стала не спать по ночам , в темноте сидеть возле открытого окна , точно поджидая какого-то известного ей срока , чтобы вдруг громко зарыдать — и разбудить Петра Петровича . Он долго лежал , стиснув зубы , слушая эти рыдания да мелкий , сонный лепет тополей за окнами в темном саду , похожий на непрестанный дождик . Затем шел успокаивать . Шли успокаивать и заспанные девки , иногда тревожно прибегал дедушка . Тогда Тонечка начинала топать ногами , кричать : « Отвяжитесь от меня , враги мои лютые ! » — и дело кончалось безобразной бранью , чуть не дракой.— Да пойми же ты , пойми , — бешено шипел Петр Петрович , выгнав вон девок ,
, захлопнув дверь и крепко ухватясь за скобку , — пойми , змея , что́ могут вообразить ! — Ай ! — неистово взвизгивала Тонечка . — Папенька , он кричит , что я брюхата ! И , вцепившись себе в голову , Петр Петрович кидался вон из комнаты.Очень тревожил на Покров и Герваська : как бы не нагрубил при каком-нибудь неосторожном слове.Герваська страшно вырос . Огромный , нескладный , но и самый видный , самый умный из слуг , он тоже был наряжен в синий казакин , такие же шаровары и мягкие козловые сапоги без каблуков . Гарусный лиловый платок повязывал его тонкую темную шею . Черные , сухие , крупные волосы он причесал на косой ряд , но остричься под польку не пожелал — подрубил их в кружок . Брить было нечего , только два-три редких и жестких завитка чернело на его подбородке и по углам большого рта , про который говорили : « Рот до ушей , хоть завязочки пришей » . Будылястый , очень широкий в плоской костлявой груди , с маленькой головою и глубокими орбитами , тонкими пепельно-синими губами и крупными голубоватыми зубами , он , этот древний ариец , парс из Суходола , уже получил кличку : борзой . Глядя на его оскал , слушая его покашливания , многие думали : « А скоро ты , борзой , издохнешь ! » Вслух же , не в пример прочим , величали молокососа Гервасием Афанасьевичем.Боялись его и господа . У господ было в характере то же , что у холопов : или властвовать , или бояться . За дерзкий ответ дедушке в день приезда Петра Петровича Герваське , к удивлению дворни , ровно ничего не было . Аркадий Петрович сказал ему кратко : « Положительно скотина ты , брат ! » — на что и ответ получил очень краткий : « Терпеть его не могу я , сударь ! » А к Петру Петровичу Герваська сам пришел : стал на порог и , по своей манере , развязно осев на свои несоразмерно с туловищем длинные ноги в широчайших шароварах , углом выставив левое колено , попросил , чтобы его выпороли.— Очень я грубиян и горячий , сударь , — сказал он безразлично , играя черными глазищами.И Петр Петрович , почувствовав в слове « горячий » намек , струсил.— Успеется еще , голубчик ! Успеется ! — притворно-строго крикнул он . — Выйди вон ! Я тебя , дерзкого , видеть не могу.Герваська постоял , помолчал . Потом сказал : — Есть на то воля ваша.Постоял еще , крутя жесткий волос на верхней губе , поскалил по-собачьи голубоватые челюсти , не выражая на лице ни единого чувства , и вышел . Твердо убедился он с тех пор в выгоде этой манеры — ничего не выражать на лице и быть как можно более кратким в ответах . А Петр Петрович стал не только избегать разговоров с ним , но даже в глаза ему смотреть.Так же безразлично , загадочно держался Герваська и на Покров . Все сбились с ног , готовясь к празднику , отдавая и принимая распоряжения , ругаясь , споря , моя полы , чистя синеющим мелом темное тяжелое серебро икон , поддавая ногами лезущих в сенцы собак , боясь , что не застынет желе , что не хватит вилок , что пережарятся налевашники ,