Daria/rus_authors huggingface dataset:
. Он теперь в новом поколении переродился , и мы верим в юные силы , мы верим , что он явится скоро опять , но уже не в истерике , как на бале Фамусова , а победителем , гордым , могучим , кротким и любящим . Он сознает , кроме того , к тому времени , что уголок для оскорбленного чувства не в Европе , а , может быть , под носом , и найдет , что делать , и станет делать . И знаете ли что : я вот уверен , что не всё и теперь у нас одни только фельдфебеля цивилизации и европейские самодуры ; я уверен , я стою за то , что юный человек уже народился ... но об этом после . А мне хочется сказать еще два слова о Чацком . Не понимаю я только одного : ведь Чацкий был человек очень умный . Как это умный человек не нашел себе дела ? Они все ведь не нашли дела , не находили два-три поколения сряду . Это факт , против факта и говорить бы , кажется , нечего , но спросить из любопытства можно . Так вот не понимаю я , чтоб умный человек , когда бы то ни было , при каких бы ни было обстоятельствах , не мог найти себе дела . Этот пункт , говорят , спорный , но в глубине моего сердца я ему вовсе не верю . На то и ум , чтоб достичь того , чего хочешь . Нельзя версты пройти , так пройди только сто шагов , всё же лучше , всё ближе к цели , если к цели идешь . И если хочешь непременно одним шагом до цели дойти , так ведь это , по-моему , вовсе не ум . Это даже называется белоручничеством . Трудов мы не любим , по одному шагу шагать не привычны , а лучше прямо одним шагом перелететь до цели или попасть в Регулы . Ну вот это-то и есть белоручничанье . Однако ж Чацкий очень хорошо сделал , что улизнул тогда опять за границу : промешкал бы маленько — и отправился бы на восток , а не на запад . Любят у нас Запад , любят , и в крайнем случае , как дойдет до точки , все туда едут . Ну вот и я туда еду . « Mais moi c-est autre chose » . 3 Я видел их там всех , то есть очень многих , а всех и не пересчитаешь , и все-то они , кажется , ищут уголка для оскорбленного чувства . По крайней мере , чего-то ищут . Поколение Чацких обоего пола после бала у Фамусова , и вообще когда был кончен бал , размножилось там , подобно песку морскому , и даже не одних Чацких : ведь из Москвы туда они все поехали . Сколько там теперь Репетиловых , сколько Скалозубов , уже выслужившихся и отправленных к водам за негодностью . Наталья Дмитриевна с мужем там непременный член . Даже графиню Хлестову каждый год туда возят . Даже и Москва всем этим господам надоела . Одного Молчалина нет : он распорядился иначе и остался дома , он один только и остался дома . Он посвятил себя отечеству , так сказать , родине ... Теперь до него и рукой не достанешь ; Фамусова он и в переднюю теперь к себе не пустит : « Деревенские , дескать , соседи : в городе с ними не кланяются » . Он при делах и нашел себе дело . Он в Петербурге и ... и успел . « Он знает Русь , и Русь его знает » . Да , уж его-то крепко знает и долго не забудет . Он даже и не молчит теперь , напротив , только он и говорит . Ему и книги в руки ...
об нем . Я заговорил об них об всех , что ищут отрадного уголка в Европе , и , право , я думал , что им там лучше . А между тем на их лицах такая тоска ... Бедненькие ! И что за всегдашнее в них беспокойство , что за болезненная , тоскливая подвижность ! Все они ходят с гидами и жадно бросаются в каждом городе смотреть редкости и , право , точно по обязанности , точно службу продолжают отечественную : не пропустят ни одного дворца о трех окнах , если только он означен в гиде , ни одного бургомистерского дома , чрезвычайно похожего на самый обыкновенный московский или петербургский дом ; глазеют на говядину Рубенса и верят , что это три грации , потому что так велено верить по гиду ; бросаются на Сикстинскую мадонну и стоят перед ней с тупым ожиданием : вот-вот случится что-то , кто-нибудь вылезет из-под пола и рассеет их беспредметную тоску и усталость . И отходят удивленные , что ничего не случилось . Это не самодовольное и совершенно машинальное любопытство английских туристов и туристок , смотрящих более в свой гид , чем на редкости , ничего не ожидающих , ни нового , ни удивительного , и проверяющих только : так ли в гиде означено и сколько именно футов или фунтов в предмете ? Нет , наше любопытство какое-то дикое , нервное , крепко-жаждущее , а про себя заранее убежденное , что ничего никогда не случится , разумеется до первой мухи ; пролетела муха — значит , опять сейчас начинается ... Я ведь только про умных людей теперь говорю . Про других же заботиться нечего : их всегда бог хранит . И не про тех тоже , которые окончательно там поселились , забывают свой язык и начинают слушать католических патеров . Впрочем , про всю массу можно только вот что сказать : как только все мы переваливаем за Эйдткунен , тотчас же становимся разительно похожи на тех маленьких несчастных собачек , которые бегают , потерявши своего хозяина . Да вы что думаете , что я с насмешкой пишу , виню кого-нибудь , что вот-де « в настоящее время , когда и т. д. , а вы за границей ! крестьянский вопрос идет , а вы за границей ! » и т. д. и т. д. О , ничуть и нисколько . Да я-то кто такой , чтоб винить ? За что винить , кого винить ? « И рады делу , да дела нет , а что есть , так и без нас делается . Места заняты , вакансии не предвидится . Охота совать свой нос , где его не спрашивают » . Вот и отговорка , и вся недолга . Отговорку-то мы наизусть знаем . Но что это ? Куда я заехал ? Где ж это я успел перевидать за границею русских ? Ведь мы только к Эйдткунену подъезжаем ... Аль уж проехали ? И вправду , и Берлин , и Дрезден , и Кельн — всё проехали . Я , правда , всё еще в вагоне , но уж перед нами не Эйдткунен , а Аркелин , и мы въезжаем во Францию . Париж-то , Париж-то , ведь я о нем хотел говорить , да и забыл ! Уж очень про нашу русскую Европу раздумался ; простительное дело , когда сам в европейскую Европу в гости едешь . А впрочем , что ж уж очень-то прощения просить . Ведь моя глава лишняя.чистая доска ( лат . ) .чтобы выглядеть ( франц . ) .
. ) .Окончательное решение о том : действительно ли « рассудка француз не имеет » ? Но нет , однако , почему же рассудка француз не имеет , спрашивал я себя , рассматривая четырех новых пассажиров , французов , только что вошедших в наш вагон . Это были первые французы , которых я встретил на их родной почве , если не считать таможенных в Аркелине , откуда мы только что тронулись . Таможенные были чрезвычайно вежливы , свое дело сделали скоро , и я вошел в вагон , очень довольный первым шагом моим во Франции . До Аркелина , в восьмиместном отделении нашем , нас помещалось всего только двое , я и один швейцарец , простой и скромный человек , средних лет , чрезвычайно приятный собеседник , с которым мы часа два проболтали без умолку . Теперь же нас было шестеро , и , к удивлению моему , мой швейцарец , при новых четырех спутниках наших , вдруг сделался чрезвычайно несловоохотлив . Я было обратился к нему с продолжением прежнего разговора , но он видимо поспешил замять его , отвечал что-то уклончиво , сухо , чуть не с досадой , отворотился к окну и начал рассматривать виды , а через минуту вытащил свой немецкий гид и совершенно углубился в него . Я тотчас же его и оставил и молча занялся нашими новыми спутниками . Это был какой-то странный народ . Ехали они налегке и вовсе не походили на путешественников . Ни узелка , ни даже платья , которое бы сколько-нибудь напоминало человека дорожного . Все они были в каких-то легоньких сюртучках , страшно потертых и изношенных , немного лучше тех , какие носят у нас офицерские денщики или дворовые люди в деревнях у среднего рода помещиков . Белье было на всех грязное , галстуки очень ярких цветов и тоже очень грязные ; на одном из них был намотан остаток шелкового платка из таких , которые вечно носятся и пропитываются целым фунтом жира после пятнадцатилетнего соприкосновения с шеей носителя . У этого же носителя были еще какие-то запонки с фальшивыми брильянтами в орех величиною . Впрочем , держали они себя с каким-то шиком , даже молодцевато . Все четверо казались одних и тех же лет , тридцати пяти или около , и , не будучи сходны лицом , были чрезвычайно похожи один на другого . Лица их были помятые , с казенными французскими бородками , тоже очень похожими одна на другую . Видно было , что это народ , прошедший сквозь разные трубы и усвоивший себе навеки хоть и кислое , но чрезвычайно деловое выражение лица . Показалось мне тоже , что они были знакомы друг с другом , но не помню , сказали ль хоть одно слово между собою . На нас , то есть на меня и на швейцарца , они как-то , видимо , не хотели смотреть и , небрежно посвистывая , небрежно рассевшись на местах , равнодушно , но упорно поглядывали в окна кареты . Я закурил папиросу и от нечего делать их разглядывал . У меня , правда , мелькал вопрос : что ж это в самом деле за народ ? Работники не работники , буржуа не буржуа . Неужели ж отставные военные , что-нибудь à la demi-solde 1 или в этом роде ? Впрочем , я как-то не очень ими заботился .
минут , только что мы подъехали к следующей станции , они все четверо один за другим тотчас же выскочили из вагона , дверца захлопнулась , и мы полетели . На этой дороге почти не ждут на станциях : минуты две , много три — и уже летят далее . Везут прекрасно , то есть чрезвычайно быстро.Только что мы остались одни , швейцарец мигом захлопнул свой гид , отложил его в сторону и с довольным видом посмотрел на меня , с видимым желанием продолжать разговор.— Эти господа недолго посидели , — начал я , с любопытством смотря на него.— Да ведь они только на одну станцию и садились.— Вы их знаете ? — Их ? .. но ведь это полицейские ... — Как ? какие полицейские ? — спросил я с удивлением.— То-то ... я ведь тотчас же заметил давеча , что вы не догадываетесь.— И ... неужель шпионы ? ( я всё еще не хотел верить ) .— Ну да ; для нас и садились.— Вы наверно это знаете ? — О , это без сомнения ! Я уж несколько раз здесь проезжал . Нас указали им еще в таможне , когда читали наши паспорты , сообщили им наши имена и проч . Ну вот они и сели , чтобы нас проводить.— Да зачем же , однако ж , провожать , коль они нас уж видели ? Ведь вы говорите , им нас еще на той станции указали ? — Ну да , и сообщили им наши имена . Но этого мало . Теперь же они нас изучили в подробности : лицо , костюм , саквояж , одним словом , всё , чем вы смотрите . Запонки ваши приметили . Вот вы сигарочницу вынимали , ну и сигарочницу заметили , знаете , всякие мелочи , особенности , то есть как можно больше особенностей . Вы в Париже могли бы потеряться , имя переменить ( то есть если вы подозрительный ) . Ну , так эти мелочи могут способствовать розыску . Всё это с той же станции сейчас же и телеграфируется в Париж . Там и сохраняется на всякий случай , где следует . К тому же содержатели отелей должны сообщать все подробности об иностранцах , тоже до мелочи.— Но зачем же их столько было , ведь их было четверо , — продолжал я спрашивать , всё еще немного озадаченный.— О , их здесь очень много . Вероятно , на этот раз мало иностранцев , а если б больше было , они бы разбились по вагонам.— Да помилуйте , они на нас совсем и не смотрели . Они в окошки смотрели.— О , не беспокойтесь , всё рассмотрели ... Для нас и садились. « Ну-ну , — подумал я , — вот те и „ рассудка француз не имеет “ » , — и ( признаюсь со стыдом ) как-то недоверчиво накосился на швейцарца : « Да уж и ты , брат , не того ли , а только так прикидываешься » , — мелькнуло у меня в голове , но только на миг , уверяю вас . Нелепо , но что ж будешь делать ; невольно подумается ... Швейцарец не обманул меня . В отеле , в котором я остановился , немедленно описали все малейшие приметы мои и сообщили их , куда следует . По точности и мелочности , с которой рассматривают вас при описании примет , можно заключить , что и вся дальнейшая ваша жизнь в отеле , так сказать , все ваши шаги скрупулезно наблюдаются и сосчитываются . Впрочем , на первый раз в отеле меня лично не много беспокоили и описали меня втихомолку , кроме , разумеется ,
тех вопросов , какие задаются вам по книге , и в нее же вы вписываете показания ваши : кто , как , откуда , с какими помыслами ? и проч . Но во втором отеле , в котором я остановился , не найдя места в прежнем Hôtel Coquillière после восьмидневной моей отлучки в Лондон , со мной обошлись гораздо откровеннее . Этот второй Hôtel des Empereurs смотрел вообще как-то патриархальнее во всех отношениях . Хозяин и хозяйка действительно были очень хорошие люди и чрезвычайно деликатны , уже пожилые супруги , необыкновенно внимательные к своим постояльцам . В тот же день , как я у них стал , хозяйка вечером , поймав меня в сенях , пригласила в комнату , где была контора . Тут же находился и муж , но хозяйка , очевидно , заправляла всем по хозяйству.— Извините , — начала она очень вежливо , — нам надо ваши приметы.— Но ведь я сообщил ... паспорт мой у вас.— Так , но ... votre état ? 2Это : « Votre état ? » — чрезвычайно сбивчивая вещь и нигде мне не нравилось . Ну что тут написать ? Путешественник — слишком отвлеченно . Homme de lettres ? 3 — никакого уважения не будут иметь.— Напишемте лучше propriétaire , 4 как вы думаете ? — спросила меня хозяйка . — Это будет лучше всего.— О да , это будет лучше всего , — поддакнул супруг.— Написали . Ну теперь : причина вашего приезда в Париж ? — Как путешественник , проездом.— Гм , да , pour voir Paris . 5 Позвольте , мсье : ваш рост ? — То есть как это рост ? — Какого вы именно росту ? — Вы видите , среднего.— Это так , мсье ... Но желалось бы знать подробнее ... Я думаю , я думаю ... — продолжала она в некотором затруднении , советуясь глазами с мужем.— Я думаю , столько-то , — решил муж , определяя мой рост на глазомер в метрах.— Да зачем вам это нужно ? — спросил я.— Ох , это необ-хо-димо , — отвечала хозяйка , любезно протянув на слове « необходимо » и все-таки записывая в книгу мой рост . — Теперь , мсье , ваши волосы ? Блондин , гм ... довольно светлого оттенка ... прямые ... Она записала и волосы.— Позвольте , мсье , — продолжала она , кладя перо , вставая со стула и подходя ко мне с самым любезным видом , — вот сюда , два шага , к окну . Надо разглядеть цвет ваших глаз . Гм , светлые ... И она опять посоветовалась глазами с мужем . Они , видимо , чрезвычайно любили друг друга.— Более серого оттенка , — заметил муж с особенно деловым , даже озабоченным видом . — Voilà , 6 — мигнул он жене , указывая что-то над своею бровью , но я очень хорошо понял , на что он указывал . У меня маленький шрам на лбу , и ему хотелось , чтобы жена заметила и эту особую примету.— Позвольте ж теперь спросить , — сказал я хозяйке , когда кончился весь экзамен , — неужели с вас требуют такой отчетности ? — О мсье , это необ-хо-димо ! .. — Мсье ! — поддакнул муж с каким-то особенно внушительным видом.— Но в Hôtel Coquilliere меня не спрашивали.— Не может быть , — живо подхватила хозяйка . — Они за это могли очень ответить . Вероятно , они оглядели вас молча , но только непременно , непременно оглядели .
постояльцами , мы живем с ними как с родными . Вы останетесь довольны нами . Вы увидите ... — О мсье ! .. — скрепил муж с торжественностью , и даже умиление изобразилось на лице его.И это были пречестные , прелюбезные супруги , насколько , по крайней мере , я их узнал потом . Но слово « необ-хо-димо » произносилось вовсе не в каком-нибудь извинительном или уменьшительном тоне , а именно в смысле полнейшей необходимости и чуть ли не совпадающей с собственными личными их убеждениями.Итак , я в Париже ... на половинном жалованье ( франц . ) .ваше общественное положение ? ( франц . ) .Литератор ( франц . ) .собственник ( франц . ) .чтобы видеть Париж ( франц . ) .Вот ( франц . ) .Итак , я в Париже ... Но не думайте , однако , что я вам много расскажу собственно о городе Париже . Я думаю , вы столько уже перечитали о нем по-русски , что , наконец , уж и надоело читать . К тому же вы сами в нем были и , наверное , всё лучше меня заметили . Да и терпеть я не мог , за границей , осматривать по гиду , по заказу , по обязанности путешественника , а потому и просмотрел в иных местах такие вещи , что даже стыдно сказать . И в Париже просмотрел . Так и не скажу , что именно просмотрел , но зато вот что скажу : я сделал определение Парижу , прибрал к нему эпитет и стою за этот эпитет . Именно : это самый нравственный и самый добродетельный город на всем земном шаре . Что за порядок ! Какое благоразумие , какие определенные и прочно установившиеся отношения ; как всё обеспечено и разлиновано ; как все довольны , как все стараются уверить себя , что довольны и совершенно счастливы , и как все , наконец , до того достарались , что и действительно уверили себя , что довольны и совершенно счастливы , и ... и ... остановились на этом . Далее и дороги нет . Вы не поверите тому , что остановились на этом ; вы закричите , что я преувеличиваю , что это всё желчная патриотическая клевета , что не могло же всё это остановиться совсем , в самом деле . Но , друзья мои , ведь предуведомил же я вас еще в первой главе этих заметок , что , может быть , ужасно навру . Ну и не мешайте мне . Вы знаете тоже наверно , что если я и навру , то навру , будучи убежден , что не вру . А , по-моему , этого уже слишком довольно . Ну так и дайте мне свободу.Да , Париж удивительный город . И что за комфорт , что за всевозможные удобства для тех , которые имеют право на удобства , и опять-таки какой порядок , какое , так сказать , затишье порядка . Я всё возвращаюсь к порядку . Право , еще немного , и полуторамиллионный Париж обратится в какой-нибудь окаменелый в затишье и порядке профессорский немецкий городок , вроде , например , какого-нибудь Гейдельберга . Как-то тянет к тому . И будто не может быть Гейдельберга в колоссальном размере ? И какая регламентация ! Поймите меня : не столько внешняя регламентация , которая ничтожна ( сравнительно , разумеется ) , а колоссальная внутренняя , духовная , из души происшедшая . Париж суживается , как-то охотно , с любовью умаляется ,
. Куды в этом отношении , например , Лондон ! Я был в Лондоне всего восемь дней , и , по крайней мере наружно , — какими широкими картинами , какими яркими планами , своеобразными , нерегулированными под одну мерку планами оттушевался он в моих воспоминаниях . Всё так громадно и резко в своей своеобразности . Даже обмануться можно этой своеобразностью . Каждая резкость , каждое противоречие уживаются рядом с своим антитезом и упрямо идут рука об руку , противореча друг другу и , по-видимому , никак не исключая друг друга . Всё это , кажется , упорно стоит за себя и живет по-своему и , по-видимому , не мешает друг другу . А между тем и тут та же упорная , глухая и уже застарелая борьба , борьба на смерть всеобщезападного личного начала с необходимостью хоть как-нибудь ужиться вместе , хоть как-нибудь составить общину и устроиться в одном муравейнике ; хоть в муравейник обратиться , да только устроиться , не поедая друг друга — не то обращение в антропофаги ! В этом отношении , с другой стороны , замечается то же , что и в Париже : такое же отчаянное стремление с отчаяния остановиться на statu quo , 1 вырвать с мясом из себя все желания и надежды , проклясть свое будущее , в которое не хватает веры , может быть , у самих предводителей прогресса , и поклониться Ваалу . Пожалуйста , однако ж , не увлекайтесь высоким слогом : всё это замечается сознательно только в душе передовых сознающих да бессознательно инстинктивно — в жизненных отправлениях всей массы . Но буржуа , например в Париже , сознательно почти очень доволен и уверен , что всё так и следует , и прибьет даже вас , если вы усомнитесь в том , что так и следует быть , прибьет , потому что до сих пор всё что-то побаивается , несмотря на всю самоуверенность . В Лондоне хоть и так же , но зато какие широкие , подавляющие картины ! Даже наружно какая разница с Парижем . Этот день и ночь суетящийся и необъятный , как море , город , визг и вой машин , эти чугунки , проложенные поверх домов ( а вскоре и под домами ) , эта смелость предприимчивости , этот кажущийся беспорядок , который в сущности есть буржуазный порядок в высочайшей степени , эта отравленная Темза , этот воздух , пропитанный каменным углем , эти великолепные скверы и парки , эти страшные углы города , как Вайтчапель , с его полуголым , диким и голодным населением . Сити с своими миллионами и всемирной торговлей , кристальный дворец , всемирная выставка ... Да , выставка поразительна . Вы чувствуете страшную силу , которая соединила тут всех этих бесчисленных людей , пришедших со всего мира , в едино стадо ; вы сознаете исполинскую мысль ; вы чувствуете , что тут что-то уже достигнуто , что тут победа , торжество . Вы даже как будто начинаете бояться чего-то . Как бы вы ни были независимы , но вам отчего-то становится страшно . Уж не это ли , в самом деле , достигнутый идеал ? — думаете вы ; — не конец ли тут ? не это ли уж , и в самом деле , « едино стадо » . Не придется ли принять это , и в самом деле ,
окончательно ? Всё это так торжественно , победно и гордо , что вам начинает дух теснить . Вы смотрите на эти сотни тысяч , на эти миллионы людей , покорно текущих сюда со всего земного шара , — людей , пришедших с одною мыслью , тихо , упорно и молча толпящихся в этом колоссальном дворце , и вы чувствуете , что тут что-то окончательное совершилось , совершилось и закончилось . Это какая-то библейская картина , что-то о Вавилоне , какое-то пророчество из Апокалипсиса , в очию совершающееся . Вы чувствуете , что много надо вековечного духовного отпора и отрицания , чтоб не поддаться , не подчиниться впечатлению , не поклониться факту и не обоготворить Ваала , то есть не принять существующего за свой идеал ... — Ну , это вздор , — скажете вы , — болезненный вздор , нервы , преувеличение . Не остановится на этом никто , и никто не примет этого за свой идеал . К тому же голод и рабство не свой брат и лучше всего подскажут отрицание и зародят скептицизм . А сытые дилетанты , прогуливающиеся для своего удовольствия , конечно , могут создавать картины из Апокалипсиса и тешить свои нервы , преувеличивая и вымогая из всякого явления для возбуждения себя сильные ощущения ... — Так , — отвечаю я , — положим , что я был увлечен декорацией , это всё так . Но если бы вы видели , как горд тот могучий дух , который создал эту колоссальную декорацию , и как гордо убежден этот дух в своей победе и в своем торжестве , то вы бы содрогнулись за его гордыню , упорство и слепоту , содрогнулись бы и за тех , над кем носится и царит этот гордый дух . При такой колоссальности , при такой исполинской гордости владычествующего духа , при такой торжественной оконченности созданий этого духа , замирает нередко и голодная душа , смиряется , подчиняется , ищет спасения в джине и в разврате и начинает веровать , что так всему тому и следует быть . Факт давит , масса деревенеет и прихватывает китайщины , или если и рождается скептицизм , то мрачно и с проклятием ищет спасения в чем-нибудь вроде мормоновщины . А в Лондоне можно увидеть массу в таком размере и при такой обстановке , в какой вы нигде в свете ее наяву не увидите . Говорили мне , например , что ночью по субботам полмиллиона работников и работниц , с их детьми , разливаются как море по всему городу , наиболее группируясь в иных кварталах , и всю ночь до пяти часов празднуют шабаш , то есть наедаются и напиваются , как скоты , за всю неделю . Всё это несет свои еженедельные экономии , всё наработанное тяжким трудом и проклятием . В мясных и съестных лавках толстейшими пучками горит газ , ярко освещая улицы . Точно бал устраивается для этих белых негров . Народ толпится в отворенных тавернах и в улицах . Тут же едят и пьют . Пивные лавки разубраны , как дворцы . Всё пьяно , но без веселья , а мрачно , тяжело , и всё как-то странно молчаливо . Только иногда ругательства и кровавые потасовки на рушают эту подозрительную и грустно действующую на вас молчаливость . Всё это поскорей торопится напиться до потери сознания ...
не отстают от мужей и напиваются вместе с мужьями ; дети бегают и ползают между ними . В такую ночь , во втором часу , я заблудился однажды и долго таскался по улицам среди неисчислимой толпы этого мрачного народа , расспрашивая почти знаками дорогу , потому что по-английски я не знаю ни слова . Я добился дороги , но впечатление того , что я видел , мучило меня дня три после этого . Народ везде народ , но тут всё было так колоссально , так ярко , что вы как бы ощупали то , что до сих пор только воображали . Тут уж вы видите даже и не народ , а потерю сознания , систематическую , покорную , поощряемую . И вы чувствуете , глядя на всех этих париев общества , что еще долго не сбудется для них пророчество , что еще долго не дадут им пальмовых ветвей и белых одежд и что долго еще будут они взывать к престолу всевышнего : « доколе , господи » . И они сами знают это и покамест отмщают за себя обществу какими-то подземными мормонами , трясучками , странниками ... Мы удивляемся глупости идти в какие-то трясучки и странники и не догадываемся , что тут — отделение от нашей общественной формулы , отделение упорное , бессознательное ; инстинктивное отделение во что бы то ни стало для ради спасения , отделение с отвращением от нас и ужасом . Эти миллионы людей , оставленные и прогнанные с пиру людского , толкаясь и давя друг друга в подземной тьме , в которую они брошены своими старшими братьями , ощупью стучатся хоть в какие-нибудь ворота и ищут выхода , чтоб не задохнуться в темном подвале . Тут последняя , отчаянная попытка сбиться в свою кучу , в свою массу и отделиться от всего , хотя бы даже от образа человеческого , только бы быть по-своему , только бы не быть вместе с нами ... Я видел в Лондоне еще одну подобную же этой массу , которую тоже нигде не увидите в таком размере , как в Лондоне . Тоже декорация в своем роде . Кто бывал в Лондоне , тот , наверно , хоть раз сходил ночью в Гай-Маркет . Это квартал , в котором по ночам , в некоторых улицах , тысячами толпятся публичные женщины . Улицы освещены пучками газа , о которых у нас не имеют понятия . Великолепные кофейни , разубранные зеркалами и золотом , на каждом шагу . Тут и сборища , тут и приюты . Даже жутко входить в эту толпу . И так странно она составлена . Тут и старухи , тут и красавицы , перед которыми останавливаешься в изумлении . Во всем мире нет такого красивого типа женщин , как англичанки . Всё это с трудом толпится в улицах , тесно , густо . Толпа не умещается на тротуарах и заливает всю улицу . Всё это жаждет добычи и бросается с бесстыдным цинизмом на первого встречного . Тут и блестящие дорогие одежды и почти лохмотья , и резкое различие лет , всё вместе . В этой ужасной толпе толкается и пьяный бродяга , сюда же заходит и титулованный богач . Слышны ругательства , ссоры , зазыванье и тихий , призывный шепот еще робкой красавицы . И какая иногда красота ! Лица точно из кипсеков . Помню , раз я зашел в одно « Casino » . Там гремела музыка , шли танцы , толпилась бездна народу .
было великолепное . Но мрачный характер не оставляет англичан и среди веселья : они и танцуют серьезно , даже угрюмо , чуть не выделывая па и как будто по обязанности . Наверху , в галерее , я увидел одну девушку и остановился просто изумленный : ничего подобного такой идеальной красоте я еще не встречал никогда . Она сидела за столиком вместе с молодым человеком , кажется богатым джентльменом и , по всему видно , непривычным посетителем казино . Он , может быть , отыскивал ее , и наконец они свиделись или условились видеться здесь . Он мало говорил с нею и всё как-то отрывисто , как будто не о том , о чем они хотели бы говорить . Разговор часто прерывался долгим молчанием . Она тоже была очень грустна . Черты лица ее были нежны , тонки , что-то затаенное и грустное было в ее прекрасном и немного гордом взгляде , что-то мыслящее и тоскующее . Мне кажется , у ней была чахотка . Она была , она не могла не быть выше всей этой толпы несчастных женщин своим развитием : иначе что же значит лицо человеческое ? А между тем она тут же пила джин , за который заплатил молодой человек . Наконец он встал , пожал ей руку , и они расстались . Он ушел из казино , а она с румянцем , разгоревшимся от водки густыми пятнами на ее бледных щеках , пошла и затерялась в толпе промышляющих женщин . В Гай-Маркете я заметил матерей , которые приводят на промысел своих малолетних дочерей . Маленькие девочки лет по двенадцати хватают вас за руку и просят , чтоб вы шли с ними . Помню раз , в толпе народа , на улице , я увидал одну девочку , лет шести не более , всю в лохмотьях , грязную , босую , испитую и избитую : просвечивавшее сквозь лохмотья тело ее было в синяках . Она шла , как бы не помня себя , не торопясь никуда , бог знает зачем шатаясь в толпе ; может быть , она была голодна . На нее никто не обращал внимания . Но что более всего меня поразило — она шла с видом такого горя , такого безвыходного отчаяния на лице , что видеть это маленькое создание , уже несущее на себе столько проклятия и отчаяния , было даже как-то неестественно и ужасно больно . Она всё качала своей всклоченной головой из стороны в сторону , точно рассуждая о чем-то , раздвигала врозь свои маленькие руки , жестикулируя ими , и потом вдруг сплескивала их вместе и прижимала к своей голенькой груди . Я воротился и дал ей полшиллинга . Она взяла серебряную монетку , потом дико , с боязливым изумлением посмотрела мне в глаза и вдруг бросилась бежать со всех ног назад , точно боясь , что я отниму у ней деньги . Вообще предметы игривые ... И вот , раз ночью , в толпе этих потерянных женщин и развратников остановила меня женщина , торопливо пробиравшаяся сквозь толпу . Она была одета вся в черном , в шляпке , почти закрывавшей ее лицо ; я почти и не успел разглядеть его ; помню только пристальный ее взгляд . Она сказала что-то , что я не мог разобрать , ломаным французским языком , сунула мне в руку какую-то маленькую бумажку и быстро прошла далее .
был маленький квадратный лоскуток ; на одной стороне его было напечатано : « Crois-tu cela ? » . 2 На другой стороне , по-французски же : « Аз есмь воскресение и живот ... » и т. д . — несколько известных строк . Согласитесь , что это тоже довольно оригинально . Мне растолковали потом , что это католическая пропаганда , шныряющая всюду , упорная , неустанная . То раздаются эти бумажки на улицах , то книжки , состоящие из разных отдельных выдержек из Евангелия и Библии . Раздают их даром , навязывают , суют в руки . Пропагаторов бездна , и мужчин и женщин . Это пропаганда тонкая и расчетливая . Католический священник сам выследит и вотрется в бедное семейство какого-нибудь работника . Найдет он , например , больного , лежащего в отребьи на сыром полу , окруженного одичавшими с голоду и с холоду детьми , с голодной , а зачастую и пьяной женой . Он всех накормит , оденет , обогреет , начнет лечить больного , покупает лекарство , делается другом дома и под конец обращает всех в католичество . Иногда , впрочем , уже после излечения , его прогоняют с ругательствами и побоями . Он не устает и идет к другим . Его оттуда вытолкают ; он всё снесет , но уж кого-нибудь да уловит . Англиканский же священник не пойдет к бедному . Бедных и в церковь не пускают , потому что им нечем заплатить за место на скамье . Браки между работниками и вообще между бедными почти зачастую незаконные , потому что дорого стоит венчаться . Кстати , многие из этих мужей ужасно бьют своих жен , уродуют их насмерть и больше всё кочергами , которыми разворачиваются в камине уголья . Это у них какой-то уже определенный к битью инструмент . По крайней мере в газетах , при описании семейных ссор , увечий и убийств , всегда упоминается кочерга . Дети у них , чуть-чуть подросши , зачастую идут на улицу , сливаются с толпой и под конец не возвращаются к родителям . Англиканские священники и епископы горды и богаты , живут в богатых приходах и жиреют в совершенном спокойствии совести . Они большие педанты , очень образованны и сами важно и серьезно верят в свое тупонравственное достоинство , в свое право читать спокойную и самоуверенную мораль , жиреть и жить тут для богатых . Это религия богатых и уж без маски . По крайней мере рационально и без обмана . У этих убежденных до отупения профессоров религии есть одна своего рода забава : это миссионерство . Исходят всю землю , зайдут в глубь Африки , чтоб обратить одного дикого , и забывают миллион диких в Лондоне за то , что у тех нечем платить им . Но богатые англичане и вообще все тамошние золотые тельцы чрезвычайно религиозны , мрачно , угрюмо и своеобразно . Английские поэты испокон веку любят воспевать красоту пасторских жилищ в провинции , осененных столетними дубами и вязами , их добродетельных жен и идеально прекрасных белокурых дочерей с голубыми глазами.Но когда проходит ночь и начинается день , тот же гордый и мрачный дух снова царственно проносится над исполинским городом . Он не тревожится тем , что было ночью ,
, что видит кругом себя днем . Ваал царит и даже не требует покорности , потому что в ней убежден . Вера его в себя безгранична ; он презрительно и спокойно , чтоб только отвязаться , подает организованную милостыню , и затем поколебать его самоуверенность невозможно . Ваал не прячет от себя , как делают , например , в Париже , иных диких , подозрительных и тревожных явлений жизни . Бедность , страдание , ропот и отупение массы его не тревожат нисколько . Он презрительно позволяет всем этим подозрительным и зловещим явлениям жить рядом с его жизнью , подле , наяву . Он не старается трусливо , как парижанин , усиленно разуверять себя , ободрять и доносить самому себе , что всё спокойно и благополучно . Он не прячет , как в Париже , куда-то бедных , чтоб те не тревожили и не пугали напрасно его сна . Парижанин , как птица страус , любит затыкать свою голову в песок , чтоб так уж и не видать настигающих его охотников . В Париже ... Но , однако , что ж это я ! Я опять не в Париже ... Да когда ж это , господи , я приучусь к порядку ... существующее положение ( лат . ) .Веришь ли ты в это ? ( франц . ) .Отчего же здесь всё это ежится , отчего всё это хочет разменяться на мелкую монету , стесниться , стушеваться ; « нет меня , нет совсем на свете ; я спрятался , проходите , пожалуйста , мимо и не замечайте меня , сделайте вид , как будто вы меня не видите , проходите , проходите ! » — Да о ком вы говорите ? Кто ежится ? — Да буржуа.— Помилуйте , он король , он всё , le tiers état c'est tout , 1 а вы — ежится ! — Да-с , а отчего он так спрятался под императора Наполеона ? Отчего он забыл высокий слог в палате депутатов , который он так любил прежде ? Отчего он не хочет ничего вспоминать и руками машет , когда ему напомнят о чем-нибудь , что было в старину ? Отчего у него тотчас же на уме , и в глазах , и на языке тревога , когда другие чего-нибудь осмелятся пожелать в его присутствии ? Отчего , когда он сам сдуру разблажится и чего-нибудь вдруг пожелает , то тотчас же вздрогнет и начнет открещиваться : « Господи ! да что это я , наконец ! » — и долго еще после того совестливо старается загладить свое поведение старанием и послушанием ? Отчего он смотрит и чуть не говорит : « Вот , поторгую сегодня маленько в лавочке , да бог даст завтра опять поторгую , может , и послезавтра , если будет великая милость господня ... Ну , а там , а там , только бы вот поскорее накопить хоть крошечку , и — après moi le déluge ! » . 2 Отчего он куда-то прибрал всех бедных и уверяет , что их совсем нет ? Отчего он довольствуется казенной литературой ? Отчего ему ужасно хочется уверить себя , что его журналы неподкупны ? Отчего он соглашается давать столько денег на шпионов ? Отчего он не смеет пикнуть слова о мексиканской экспедиции ? Отчего в театре мужья выставляются в таком благороднейшем и денежном виде , а любовники всё такие оборванные , без места и без протекции , приказчики какие-то или художники , дрянцо в высочайшей степени ? Отчего ему мерещится ,
единой верны до последней крайности , что фойе благоденствует , pot-au-feu 3 варится на добродетельнейшем огне , а головная прическа в самом лучшем виде , в каком только можно себе представить ? Насчет прически уж это так непременно решено , так уж условлено , безо всяких разговоров , так , само собою условилось , и хотя поминутно проезжают по бульварам фиакры с опущенными сторами , хотя везде есть приюты для всех интересных надобностей , хотя туалеты эпуз даже и весьма часто дороже , чем можно было бы предположить , судя по карману супруга , но так решено , так подписано , и чего же вам более ? А почему так решено и подписано ? Как же-с : если не так , так ведь , пожалуй , подумают , что идеал не достигнут , что в Париже еще не совершенный рай земной , что можно , пожалуй , чего-нибудь еще пожелать , что , стало быть , буржуа и сам не совершенно доволен тем порядком , за который стоит и который всем навязывает ; что в обществе есть прорехи , которые надо чинить . Вот почему буржуа и замазывает дырочки на сапогах чернилами , только бы , боже сохрани , чего не заметили ! А эпузы кушают конфетки , гантируются , так что русские барыни в отдаленном Петербурге им завидуют до истерики , показывают свои ножки и преграциозно приподымают свои платья на бульварах . Чего же более для совершенного счастья ? Вот почему заглавия романов , как например « Жена , муж и любовник » , уже невозможны при теперешних обстоятельствах , потому что любовников нет и не может быть . И будь их в Париже так же много , как песку морского ( а их там , может , и больше ) , все-таки их там нет и не может быть , потому что так решено и подписано , потому что всё блестит добродетелями . Так надо чтоб всё блестело добродетелями . Если посмотреть на большой двор в Палерояле вечером , до одиннадцати часов ночи , то придется непременно пролить слезу умиления . Бесчисленные мужья прогуливаются с своими бесчисленными эпузами под руку , кругом резвятся их милые и благонравные детки , фонтанчик шумит и однообразным плеском струй напоминает вам о чем-то покойном , тихом , всегдашнем , постоянном , гейдельбергском . И ведь не один фонтанчик в Париже шумит таким образом : фонтанчиков много , и везде то же самое , так что сердце радуется.Потребность добродетели в Париже неугасима . Теперь француз серьезен , солиден и даже часто умиляется сердцем , так что я не понимаю , почему даже до сих пор он так ужасно чего-то трусит , трусит , несмотря даже на всю gloire militaire , 4 процветающую во Франции , и за которую Jacques Bonhomme 5 так дорого платит . Парижанин ужасно любит торговать , но , кажется , и торгуя и облупливая вас , как липку , в своем магазине , он облупливает не просто для барышей , как бывало прежде , а из добродетели , из какой-то священнейшей необходимости . Накопить фортуну и иметь как можно больше вещей — это обратилось в самый главный кодекс нравственности , в катехизм парижанина . Это и прежде было , но теперь , теперь это имеет какой-то , так сказать , священнейший вид .
хоть что-нибудь признавалось , кроме денег , так что человек и без денег , но с другими качествами мог рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение ; ну , а теперь ни-ни . Теперь надо накопить денежки и завести как можно больше вещей , тогда и можно рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение . И не только на уважение других , но даже на самоуважение нельзя иначе рассчитывать . Парижанин себя в грош не ставит , если чувствует , что у него карманы пусты , и это сознательно , совестливо , с великим убеждением . Вам позволяются удивительные вещи , если у вас только есть деньги . Бедный Сократ есть только глупый и вредный фразёр и уважается только разве на театре , потому что буржуа всё еще любит уважать добродетель на театре . Странный человек этот буржуа : провозглашает прямо , что деньги есть высочайшая добродетель и обязанность человеческая , а между тем ужасно любит поиграть и в высшее благородство . Все французы имеют удивительно благородный вид . У самого подлого французика , который за четвертак продаст вам родного отца , да еще сам , без спросу , прибавит вам что-нибудь в придачу , в то же время , даже в ту самую минуту , как он вам продает своего отца , такая внушительная осанка , что на вас даже нападает недоумение . Войдите в магазин купить что-нибудь , и последний приказчик раздавит , просто раздавит вас своим неизъяснимым благородством . Это то самые приказчики , которые служат моделью самого субдительного суперфлю для нашего Михайловского театра . Вы подавлены , вы просто чувствуете себя в чем-то виноватым перед этим приказчиком . Вы пришли , например , чтоб издержать десять франков , а между тем вас встречают как лорда Девоншира . Вам тотчас же делается отчего-то ужасно совестно , вам хочется поскорей уверить , что вы вовсе не лорд Девоншир , а только так себе , скромный путешественник , и вошли , чтоб купить только на десять франков . Но молодой человек самой счастливой наружности и с неизъяснимейшим благородством в душе , при виде которого вы готовы себя признать даже подлецом ( потому что уж до такой степени он благороден ! ) , начинает вам развертывать товару на десятки тысяч франков . Он в одну минуту забросал для вас весь прилавок , и как подумаешь тут же , сколько ему , бедненькому , придется после вас опять завертывать , ему , Грандисону , Алкивиаду , Моиморанси , да еще после кого ? после вас , имевшего дерзость с вашей незавидной наружностью , с вашими пороками и недостатками , с вашими отвратительными десятью франками прийти беспокоить такого маркиза , — как подумаешь всё это , то поневоле мигом , тут же за прилавком , начинаешь в высочайшей степени презирать себя . Вы раскаиваетесь и проклинаете судьбу , зачем у вас в кармане теперь только сто франков ; вы бросаете их , прося взглядом прощения . Но вам великодушно завертывают товар на ваши мизерные сто франков , прощают вам всю тревогу , всё беспокойство , которое вы произвели в магазине , и вы спешите как-нибудь поскорее стушеваться . Придя домой , вы ужасно удивляетесь ,
хотели истратить только десять франков , а истратили сто . Сколько раз , проходя бульвары или Rue Vivienne , где столько громадных магазинов с галантерейностями , я мечтал про себя : вот бы напустить сюда русских барынь и ... но о том , что следует дальше , лучше всего знают приказчики и старосты в орловских , тамбовских и разных прочих губерниях . Русским вообще ужасно хочется показать в магазинах , что у них необъятно много денег . Зато находится же на свете такое бесстыдство , как например в англичанках , которые не только не смущаются , что какой-нибудь Адонис , Вильгельм Телль забросал для них весь прилавок товарами и переворотил весь магазин , но даже начинают — о ужас ! — торговаться из-за каких-нибудь десяти франков . Но и Вильгельм Телль не промах : уж он отметит за себя и за какую-нибудь шаль в тысячу пятьсот франков слупит с миледи двенадцать тысяч , да еще так , что та остается совершенно довольна . Но , несмотря на то , буржуа до страсти любит неизъяснимое благородство . На театре подавай ему непременно бессребренников . Гюстав должен сиять только одним благородством , и буржуа плачет от умиления . Без неизъяснимого благородства он и спать не может спокойно . А что он взял двенадцать тысяч вместо тысячи пятисот франков , то это даже обязанность : он взял из добродетели . Воровать гадко , подло , — за это на галеры ; буржуа многое готов простить , но не простит воровства , хотя бы вы или дети ваши умирали с голоду . Но если вы украдете из добродетели , о , вам тогда совершенно всё прощается . Вы , стало быть , хотите faire fortune 6 и накопить много вещей , то есть исполнить долг природы и человечества . Вот почему в кодексе совершенно ясно обозначены пункты воровства из низкой цели , то есть из-за какого-нибудь куска хлеба , и воровство из высокой добродетели . Последнее в высочайшей степени обеспечено , поощряется и необыкновенно прочно организовано.Почему же , наконец , — опять-таки я всё на прежнее , — почему же , наконец , буржуа до сих пор как будто чего-то трусит , как будто не в своей тарелке сидит ? Чего ему беспокоиться ? Парлеров , фразеров ? Да ведь он их одним толчком ноги пошлет теперь к черту . Доводов чистого разума ? Да ведь разум оказался несостоятельным перед действительностью , да , сверх того , сами-то разумные , сами-то ученые начинают учить теперь , что нет доводов чистого разума , что чистого разума и не существует на свете , что отвлеченная логика неприложима к человечеству , что есть разум Иванов , Петров , Гюставов , а чистого разума совсем не бывало ; что это только неосновательная выдумка восемнадцатого столетия . Кого же бояться ? Работников ? Да ведь работники тоже все в душе собственники : весь идеал их в том , чтоб быть собственниками и накопить как можно больше вещей ; такая уж натура . Натура даром не дается . Всё это веками взращено и веками воспитано . Национальность не легко переделывается , не легко отстать от вековых привычек , вошедших в плоть и кровь . Земледельцев ?
архисобственники , самые тупые собственники , то есть самый лучший и самый полный идеал собственника , какой только можно себе представить . Коммунистов ? Социалистов , наконец ? Но ведь этот народ сильно в свое время профершпилился , и буржуа в душе глубоко его презирает ; презирает , а между тем все-таки боится . Да ; вот этого-то народа он до сих пор и боится . А чего бы , кажется , бояться ? Ведь предрек же аббат Сийес в своем знаменитом памфлете , что буржуа — это всё . « Что такое tiers état ? Ничего . Чем должно оно быть ? Всем » . Ну так и случилось , как он сказал . Одни только эти слова и осуществились из всех слов , сказанных в то время ; они одни и остались . А буржуа всё еще как-то не верит , несмотря на то , что всё , что было сказано после слов Сийеса , сбрендило и лопнуло , как мыльный пузырь . В самом деле : провозгласили вскоре после него : Liberté , égalité , fraternité . 7 Очень хорошо-с . Что такое liberté ? Свобода . Какая свобода ? Одинаковая свобода всем делать всё что угодно в пределах закона . Когда можно делать всё что угодно ? Когда имеешь миллион . Дает ли свобода каждому по миллиону ? Нет . Что такое человек без миллиона ? Человек без миллиона есть не тот , который делает всё что угодно , а тот , с которым делают всё что угодно . Что ж из этого следует ? А следует то , что кроме свободы , есть еще равенство , и именно равенство перед законом . Про это равенство перед законом можно только сказать , что в том виде , в каком оно теперь прилагается , каждый француз может и должен принять его за личную для себя обиду . Что ж остается из формулы ? Братство . Ну эта статья самая курьезная и , надо признаться , до сих пор составляет главный камень преткновения на Западе . Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается , что негде взять братства , коли его нет в действительности . Что делать ? Надо сделать братство во что бы ни стало . Но оказывается , что сделать братства нельзя , потому что оно само делается , дается , в природе находится . А в природе французской , да и вообще западной , его в наличности не оказалось , а оказалось начало личное , начало особняка , усиленного самосохранения , самопромышления , самоопределения в своем собственном Я , сопоставления этого Я всей природе и всем остальным людям , как самоправного отдельного начала , совершенно равного и равноценного всему тому , что есть кроме него . Ну , а из такого самопоставления не могло произойти братства . Почему ? Потому что в братстве , в настоящем братстве , не отдельная личность , не Я должна хлопотать о праве своей равноценности и равновесности со всем остальным , а все-то это остальное должно бы было само прийти к этой требующей права личности , к этому отдельному Я , и само , без его просьбы должно бы было признать его равноценным и равноправным себе , то есть всему остальному , что есть на свете Мало того , сама-то эта бунтующая и требующая личность прежде всего должна бы была всё свое Я ,