Daria/rus_authors huggingface dataset:
он виноват еще меньше . Прежде чем их посадили , как сельдей в бочку , на пароход и повезли в Константинополь , он и не слышал ни о России , ни о Болгарии . Ему велели идти , он и пошел . Если бы он не пошел , его стали бы бить палками , а то , быть может , какой-нибудь паша всадил бы в него пулю из револьвера . Он шел длинным , трудным походом от Стамбула до Рущука . Мы напали , он защищался . Но видя , что мы , страшные люди , не боящиеся его патентованной английской винтовки Пибоди и Мартини , всё лезем и лезем вперед , он пришел в ужас . Когда он хотел уйти , какой-то маленький человечек , которого он мог бы убить одним ударом своего черного кулака , подскочил и воткнул ему штык в сердце.Чем же он виноват ? И чем виноват я , хотя я и убил его ? Чем я виноват ? За что меня мучает жажда ? Жажда ! Кто знает , что значит это слово ! Даже тогда , когда мы шли по Румынии , делая в ужасные сорокаградусные жары переходы по пятидесяти верст , тогда я не чувствовал того , что чувствую теперь . Ах , если бы кто-нибудь пришел ! Боже мой ! Да у него в этой огромной фляге , наверно , есть вода ! Но надо добраться до него . Что это будет стоить ! Все равно доберусь.Я ползу . Ноги волочатся , ослабевшие руки едва двигают неподвижное тело . До трупа сажени две , но для меня это больше — не больше , а хуже — десятков верст . Все-таки нужно ползти . Горло горит , жжет , как огнем . Да и умрешь без воды скорее . Все-таки , может быть ... И я ползу . Ноги цепляются за землю , и каждое движение вызывает нестерпимую боль . Я кричу , кричу с воплями , а все-таки ползу . Наконец вот и он . Вот фляга ... в ней есть вода — и как много ! Кажется , больше полфляги . О ! Воды мне хватит надолго ... до самой смерти ! Ты спасаешь меня , моя жертва ! .. Я начал отвязывать флягу , опершись на один локоть , и вдруг , потеряв равновесие , упал лицом на грудь своего спасителя . От него уже был слышен сильный трупный запах . Я напился . Вода была тепла , но не испорчена , и притом ее было много . Я проживу еще несколько дней . Помнится , в « Физиологии обыденной жизни » сказано , что без пищи человек может прожить больше недели , лишь бы была вода . Да , там еще рассказана история самоубийцы , уморившего себя голодом . Он жил очень долго , потому что пил.Ну , и что же ? Если я и проживу еще дней пять-шесть , что будет из этого ? Наши ушли , болгары разбежались . Дороги близко нет . Все равно — умирать . Только вместо трехдневной агонии я сделал себе недельную . Не лучше ли кончить ? Около моего соседа лежит его ружье , отличное английское произведение . Стоит только протянуть руку ; потом — один миг , и конец . Патроны валяются тут же , кучею . Он не успел выпустить всех.Так кончать или ждать ? Чего ? Избавления ? Смерти ? Ждать , пока придут турки и начнут сдирать кожу с моих раненых ног ? Лучше уж самому ... Нет , не нужно падать духом ; буду бороться до конца , до последних сил . Ведь если меня найдут , я спасен . Быть может , кости не тронуты ; меня вылечат . Я увижу родину ,
мать , Машу ... Господи , не дай им узнать всю правду ! Пусть думают , что я убит наповал . Что будет с ними , когда они узнают , что я мучился два , три , четыре дня ! Голова кружится ; мое путешествие к соседу меня совершенно измучило . А тут еще этот ужасный запах . Как он почернел ... что будет с ним завтра или послезавтра ? И теперь я лежу здесь только потому , что нет силы оттащиться . Отдохну и поползу на старое место ; кстати , ветер дует оттуда и будет относить от меня зловоние.Я лежу в совершенном изнеможении . Солнце жжет мне лицо и руки . Накрыться нечем . Хоть бы ночь поскорее ; это , кажется , будет вторая.Мысли путаются , и я забываюсь . Я спал долго , потому что , когда проснулся , была уже ночь . Все по-прежнему : раны болят , сосед лежит , такой же огромный и неподвижный.Я не могу не думать о нем . Неужели я бросил все милое , дорогое , шел сюда тысячеверстным походом , голодал , холодал , мучился от зноя ; неужели , наконец , я лежу теперь в этих муках — только ради того , чтобы этот несчастный перестал жить ? А ведь разве я сделал что-нибудь полезное для военных целей , кроме этого убийства ? Убийство , убийца ... И кто же ? Я ! Когда я затеял идти драться , мать и Маша не отговаривали меня , хотя и плакали надо мною . Ослепленный идеею , я не видел этих слез . Я не понимал ( теперь я понял ) , что я делал с близкими мне существами.Да вспоминать ли ? Прошлого не воротишь.А какое странное отношение к моему поступку явилось у многих знакомых ! « Ну , юродивый ! Лезет , сам не зная чего ! » Как могли они говорить это ? Как вяжутся такие слова с их представлениями о геройстве , любви к родине и прочих таких вещах ? Ведь в их глазах я представлял все эти доблести . И тем не менее — я « юродивый » .И вот я еду в Кишинев ; на меня навьючивают ранец и всякие военные принадлежности . И я иду вместе с тысячами , из которых разве несколько наберется , подобно мне , идущих охотно . Остальные остались бы дома , если бы им позволили . Однако они идут так же , как и мы , « сознательные » , проходят тысячи верст и дерутся так же , как и мы , или даже лучше . Они исполняют свои обязанности , несмотря на то , что сейчас же бросили бы и ушли — только бы позволили.Понесло резким утренним ветерком . Кусты зашевелились , вспорхнула полусонная птичка . Звезды померкли . Темно-синее небо посерело , подернулось нежными перистыми облачками ; серый полумрак поднимался с земли . Наступал третий день моего ... Как это назвать ? Жизнь ? Агония ? Третий ... Сколько их еще осталось ? Во всяком случае , немного ... Я очень ослабел и , кажется , даже не смогу отодвинуться от трупа . Скоро мы поравняемся с ним и не будем неприятны друг-другу.Нужно напиться . Буду пить три раза в день : утром , в полдень и вечером . Солнце взошло . Его огромный диск , весь пересеченный и разделенный черными ветвями кустов , красен , как кровь . Сегодня будет , кажется , жарко . Мой сосед — что станется с тобой ? Ты и теперь ужасен.Да , он был ужасен .
. Его кожа , черная от природы , побледнела и пожелтела ; раздутое лицо натянуло ее до того , что она лопнула за ухом . Там копошились черви . Ноги , затянутые в штиблеты , раздулись , и между крючками штиблет вылезли огромные пузыри . И весь он раздулся горою . Что сделает с ним солнце сегодня ? Лежать так близко к нему невыносимо . Я должен отползти во что бы то ни стало . Но смогу ли я ? Я еще могу поднять руку , открыть фляжку , напиться ; но — передвинуть свое тяжелое , неподвижное тело ? Все-таки буду двигаться , хоть понемногу , хоть на полшага в час.Все утро проходит у меня в этом передвижении . Боль сильная , но что мне она теперь ? Я уже не помню , не могу представить себе ощущений здорового человека . Я даже будто привык к боли . В это утро я отполз-таки сажени на две и очутился на прежнем месте . Но я недолго пользовался свежим воздухом , если может быть свежий воздух в шести шагах от гниющего трупа . Ветер переменяется и снова наносит на меня зловоние до того сильное , что меня тошнит . Пустой желудок мучительно и судорожно сокращается ; все внутренности переворачиваются . А зловонный , зараженный воздух так и плывет на меня.Я прихожу в отчаяние и плачу ... Совсем разбитый , одурманенный , я лежал почти в беспамятстве . Вдруг ... Не обман ли это расстроенного воображения ? Мне кажется , что нет . Да , это — говор . Конский топот , людской говор . Я едва не закричал , но удержался . А что , если это турки ? Что тогда ? К этим мучениям прибавятся еще другие , более ужасные , от которых дыбом волос становится , даже когда о них читаешь в газетах . Сдерут кожу , поджарят раненые ноги ... Хорошо , если еще только это ; но ведь они изобретательны . Неужели лучше кончить жизнь в их руках , чем умереть здесь ? А если это — наши ? О проклятые кусты ! Зачем вы обросли вокруг меня таким густым забором ? Ничего я не вижу сквозь них ; только в одном месте будто окошко между ветвями открывает мне вид вдаль , в лощину . Там , кажется , есть ручеек , из которого мы пили перед боем . Да , вон и огромная песчаниковая плита , положенная через ручеек как мостик . Они , наверно , поедут через нее . Говор умолкает . Я не могу расслышать языка , на котором они говорят : у меня и слух ослабел . Господи ! Если это наши ... Я закричу им ; они услышат меня и от ручейка . Это лучше , чем рисковать попасть в лапы башибузукам . Что ж они так долго не едут ? Нетерпение томит меня ; я не замечаю даже и запаха трупа , хотя он нисколько не ослабел.И вдруг на переходе через ручей показываются казаки ! Синие мундиры , красные лампасы , пики . Их целая полусотня . Впереди , на превосходной лошади , чернобородый офицер . Только что полусотня перебралась через ручей , он повернулся на седле всем телом назад и закричал : — Ры-сью , ма-арш ! — Стойте , стойте , бога ради ! Помогите , помогите , братцы ! — кричу я ; но топот дюжих коней , стук шашек и шумный казачий говор громче моего хрипенья , — и меня не слышат ! О , проклятие !
рыдать . Из опрокинутой мною фляжки течет вода , моя жизнь , мое спасенье , моя отсрочка смерти . Но я замечаю это уже тогда , когда воды осталось не больше полстакана , а остальная ушла в жадную сухую землю.Могу ли я припомнить то оцепенение , которое овладело мною после этого ужасного случая ? Я лежал неподвижно , с полузакрытыми глазами . Ветер постоянно переменялся и то дул на меня свежим , чистым воздухом , то снова обдавал меня вонью . Сосед в этот день сделался страшнее всякого описания . Раз , когда я открыл глаза , чтобы взглянуть на него , я ужаснулся . Лица у него уже не было . Оно сползло с костей . Страшная костяная улыбка , вечная улыбка показалась мне такой отвратительной , такой ужасной , как никогда , хотя мне случалось не раз держать черепа в руках и препарировать целые головы . Этот скелет в мундире с светлыми пуговицами привел меня в содрогание . « Это война , — подумал я , — вот ее изображение » .А солнце жжет и печет по-прежнему . Руки и лицо у меня уже давно обожжены . Оставшуюся воду я выпил всю . Жажда мучила так сильно , что , решившись выпить маленький глоток , я залпом проглотил все . Ах , зачем я не закричал казакам , когда они были так близко от меня ! Если бы даже это были и турки , все-таки лучше . Ну , мучили бы час , два , а тут я и не знаю еще , сколько времени придется валяться здесь и страдать . Мать моя , дорогая моя ! Вырвешь ты свои седые косы , ударишься головою об стену , проклянешь тот день , когда родила меня , весь мир проклянешь , что выдумал на страдание людям воину ! Но вы с Машей , должно быть , и не услышите о моих муках . Прощай , мать , прощай , моя невеста , моя любовь ! Ах , как тяжко , горько ! Под сердце подходит что-то ... Опять эта беленькая собачка ! Дворник не пожалел ее , стукнул головою об стену и бросил в яму , куда бросают сор и льют помои . Но она была жива . И мучилась еще целый день . А я несчастнее ее , потому что мучаюсь целые три дня . Завтра — четвертый , потом пятый , шестой ... Смерть , где ты ? Иди , иди ! Возьми меня ! Но смерть не приходит и не берет меня . И я лежу под этим страшным солнцем , и нет у меня глотка воды , чтоб освежить воспаленное горло , и труп заражает меня . Он совсем расплылся . Мириады червей падают из него . Как они копошатся ! Когда он будет съеден и от него останутся одни кости и мундир , тогда — моя очередь . И я буду таким же.Проходит день , проходит ночь . Все то же . Наступает утро . Все то же . Проходит еще день ... Кусты шевелятся и шелестят , точно тихо разговаривают . « Вот ты умрешь , умрешь , умрешь ! » — шепчут они . « Не увидишь , не увидишь , не увидишь ! » — отвечают кусты с другой стороны.— Да тут их и не увидишь ! — громко раздается около меня.Я вздрагиваю и разом прихожу в себя . Из кустов глядят на меня добрые голубые глаза Яковлева , нашего ефрейтора.— Лопаты ! — кричит он . — Тут еще двое , наш да ихний. « Не надо лопат , не надо зарывать меня , я жив ! » — хочу я закричать , но только слабый стон выходит из запекшихся губ.
! Да никак он жив ? Барин Иванов ! Ребята ! Вали сюда , наш барин жив ! Да доктора зови ! Через полминуты мне льют в рот воду , водку и еще что-то . Потом все исчезает.Мерно качаясь , двигаются носилки . Это мерное движение убаюкивает меня . Я то проснусь , то снова забудусь . Перевязанные раны не болят ; какое-то невыразимо отрадное чувство разлито во всем теле ... — Сто-о-ой ! О-опуска-а-й ! Санитары , четвертая смена , марш ! За носилки ! Берись , поды-ма-ай ! Это командует Петр Иваныч , наш лазаретный офицер , высокий , худой и очень добрый человек . Он так высок , что , обернув глаза в его сторону , я постоянно вижу его голову с редкой длинной бородой и плечи , хотя носилки несут на плечах четыре рослые солдата.— Петр Иваныч ! — шепчу я.— Что , голубчик ? Петр Иваныч наклоняется надо мною.— Петр Иваныч , что вам сказал доктор ? Скоро я умру ? — Что вы , Иванов , полноте ! Не умрете вы . Ведь у вас все кости целы . Этакий счастливец ! Ни кости , ни артерии . Да как вы выжили эти трое с половиною суток ? Что вы ели ? — Ничего.— А пили ? — У турка взял флягу . Петр Иваныч , я не могу говорить теперь . После.— Ну , господь с вами , голубчик , спите себе.Снова сон , забытье ... Я очнулся в дивизионном лазарете . Надо мною стоят доктора , сестры милосердия , и , кроме них , я вижу еще знакомое лицо знаменитого петербургского профессора , наклонившегося над моими ногами . Его руки в крови . Он возится у моих ног недолго и обращается ко мне : — Ну , счастлив ваш бог , молодой человек ! Живы будете . Одну ножку-то мы от вас взяли ; ну , да ведь это — пустяки . Можете вы говорить ? Я могу говорить и рассказываю им все , что здесь написано .
Сегодня я чувствую себя так , как будто бы гора свалилась с моих плеч . Счастье было так неожиданно ! Долой инженерские погоны , долой инструменты и сметы ! Но не стыдно ли так радоваться смерти бедной тетки только потому , что она оставила наследство , дающее мне возможность бросить службу ? Правда , ведь она , умирая , просила меня отдаться вполне моему любимому занятию , и теперь я радуюсь , между прочим , и тому , что исполняю ее горячее желание . Это было вчера ... Какую изумленную физиономию сделал наш шеф , когда узнал , что я бросаю службу ! А когда я объяснил ему цель , с которою я делаю это , он просто разинул рот.— Из любви к искусству ? .. Мм ! .. Подавайте прошение.И не сказал больше ничего , повернулся и ушел . Но мне ничего больше и не было нужно . Я свободен , я художник ! Не верх ли это счастья ? Мне захотелось уйти куда-нибудь подальше от людей и от Петербурга ; я взял ялик и отправился на взморье . Вода , небо , сверкающий вдали на солнце город , синие леса , окаймляющие берега залива , верхушки мачт на кронштадтском рейде , десятки пролетавших мимо меня пароходов и скользивших парусных кораблей и лайб — все показалось мне в новом свете . Все это мое , все это в моей власти , все это я могу схватить , бросить на полотно и поставить перед изумленною силою искусства толпою . Правда , не следовало бы продавать шкуру еще не убитого медведя ; ведь пока я — еще не бог знает какой великий художник ... Ялик быстро разрезал гладь воды . Яличник , рослый , здоровый и красивый парень в красной рубахе , без устали работал веслами ; он то нагибался вперед , то откидывался назад , сильно подвигая лодку при каждом движении . Солнце закатывалось и так эффектно играло на его лице и на красной рубахе , что мне захотелось набросать его красками . Маленький ящик с холстиками , красками и кистями всегда при мне.— Перестань грести , посиди минутку смирно , я тебя напишу , — сказал я.Он бросил весла.— Ты сядь так , будто весла заносишь.Он взялся за весла , взмахнул ими , как птица крыльями , и так и замер в прекрасной позе . Я быстро набросал карандашом контур и принялся писать . С каким-то особенным радостным чувством я мешал краски . Я знал , что ничто не оторвет меня от них уже всю жизнь.Яличник скоро начал уставать ; его удалое выражение лица сменилось вялым и скучным . Он стал зевать и один раз даже утер рукавом лицо , для чего ему нужно было наклониться головою к веслу . Складки рубахи совсем пропали . Такая досада ! Терпеть не могу , когда натура шевелится.— Сиди , братец , смирнее ! Он усмехнулся.— Чего ты смеешься ? Он конфузливо ухмыльнулся и сказал : — Да чудно , барин ! — Чего ж тебе чудно ? — Да будто я редкостный какой , что меня писать . Будто картину какую.— Картина и будет , друг любезный.— На что ж она вам ? — Для ученья . Вот попишу , попишу маленькие , буду и большие писать.— Большие ? — Хоть в три сажени.Он замолчал и потом серьезно спросил : — Что ж , вы поэтому и образа можете ? — Могу и образа ; только я пишу картины.— Так.
задумался и снова спросил : — На что ж они ? — Что такое ? — Картины эти ... Конечно , я не стал читать ему лекции о значении искусства , а только сказал , что за эти картины платят хорошие деньги , рублей по тысяче , по две и больше . Яличник был совершенно удовлетворен и больше не заговаривал . Этюд вышел прекрасный ( очень красивы эти горячие тоны освещенного заходящим солнцем кумача ) , и я возвратился домой совершенно счастливым.Передо мною стоит в натянутом положении старик Тарас , натурщик , которому профессор Н. велел положить « рука на галава » , потому что это « ошен классишеский поза » ; вокруг меня — целая толпа товарищей , так же , как и я , сидящих перед мольбертами с палитрами и кистями в руках . Впереди всех Дедов , хотя и пейзажист , но усердно пишет Тараса . В классе запах красок , масла , терпентина и мертвая тишина . Каждые полчаса Тарасу дается отдых ; он садится на край деревянного ящика , служащего ему пьедесталом , и из « натуры » превращается в обыкновенного голого старика , разминает свои оцепеневшие от долгой неподвижности руки и ноги , обходится без помощи носового платка и прочее . Ученики теснятся около мольбертов , рассматривая работы друг друга . У моего мольберта всегда толпа ; я — очень способный ученик академии и подаю огромные надежды сделаться одним из « наших корифеев » , по счастливому выражению известного художественного критика г. В. С. , который уже давно сказал , что « из Рябинина выйдет толк » . Вот отчего все смотрят на мою работу.Через пять минут все снова усаживаются на места , Тарас влезает на пьедестал , кладет руку на голову , и мы мажем , мажем ... И так каждый день.Скучно , не правда ли ? Да я и сам давно убедился в том , что все это очень скучно . Но как локомотиву с открытою паропроводною трубою предстоит одно из двух : катиться по рельсам до тех пор , пока не истощится пар , или , соскочив с них , превратиться из стройного железно-медного чудовища в груду обломков , так и мне ... Я на рельсах ; они плотно обхватывают мои колеса , и если я сойду с них , что тогда ? Я должен во что бы то ни стало докатиться до станции , несмотря на то , что она , эта станция , представляется мне какой-то черной дырой , в которой ничего не разберешь . Другие говорят , что это будет художественная деятельность . Что это нечто художественное — спора нет , но что это деятельность ... Когда я хожу по выставке и смотрю на картины , что я вижу в них ? Холст , на который наложены краски , расположенные таким образом , что они образуют впечатления , подобные впечатлениям от различных предметов . Люди ходят и удивляются : как это они , краски , так хитро расположены ! И больше ничего . Написаны целые книги , целые горы книг об этом предмете ; многие из них я читал . Но из Тэнов , Карьеров , Куглеров и всех , писавших об искусстве , до Прудона включительно , не явствует ничего . Они все толкуют о том , какое значение имеет искусство , а в моей голове при чтении их непременно шевелится мысль : если оно имеет его .
хорошего влияния хорошей картины на человека ; зачем же мне верить , что оно есть ? Зачем верить ? Верить-то мне нужно , необходимо нужно , но как поверить ? Как убедиться в том , что всю свою жизнь не будешь служить исключительно глупому любопытству толпы ( и хорошо еще , если только любопытству , а не чему-нибудь иному , возбуждению скверных инстинктов , например ) и тщеславию какого-нибудь разбогатевшего желудка на ногах , который не спеша подойдет к моей пережитой , выстраданной , дорогой картине , писанной не кистью и красками , а нервами и кровью , пробурчит : « мм ... ничего себе » , сунет руку в оттопырившийся карман , бросит мне несколько сот рублей и унесет ее от меня . Унесет вместе с волнением , с бессонными ночами , с огорчениями и радостями , с обольщениями и разочарованиями . И снова ходишь одинокий среди толпы . Машинально рисуешь натурщика вечером , машинально пишешь его утром , возбуждая удивление профессоров и товарищей быстрыми успехами . Зачем делаешь все это , куда идешь ? Вот уже четыре месяца прошло с тех пор , как я продал свою последнюю картинку , а у меня еще нет никакой мысли для новой . Если бы выплыло что-нибудь в голове , хорошо было бы ... Несколько времени полного забвения : ушел бы в картину , как в монастырь , думал бы только о ней одной . Вопросы : куда ? зачем ? во время работы исчезают ; в голове одна мысль , одна цель , и приведение ее в исполнение доставляет наслаждение . Картина — мир , в котором живешь и перед которым отвечаешь . Здесь исчезает житейская нравственность : ты создаешь себе новую в своем новом мире и в нем чувствуешь свою правоту , достоинство или ничтожество и ложь по-своему , независимо от жизни.Но писать всегда нельзя . Вечером , когда сумерки прервут работу , вернешься в жизнь и снова слышишь вечный вопрос : « зачем ? » , не дающий уснуть , заставляющий ворочаться на постели в жару , смотреть в темноту , как будто бы где-нибудь в ней написан ответ . И засыпаешь под утро мертвым сном , чтобы , проснувшись , снова опуститься в другой мир сна , в котором живут только выходящие из тебя самого образы , складывающиеся и проясняющиеся перед тобою на полотне.— Что вы не работаете , Рябинин ? — громко спросил меня сосед.Я так задумался , что вздрогнул , когда услыхал этот вопрос . Рука с палитрой опустилась ; пола сюртука попала в краски и вся вымазалась ; кисти лежали на полу . Я взглянул на этюд ; он был кончен , и хорошо кончен : Тарас стоял на полотне как живой.— Я кончил , — ответил я соседу.Кончился и класс . Натурщик сошел с ящика и одевался ; все , шумя , собирали свои принадлежности . Поднялся говор . Подошли ко мне , похвалили.— Медаль , медаль ... Лучший этюд , — говорили некоторые . Другие молчали : художники не любят хвалить друг друга.Кажется мне , я пользуюсь между моими товарищами-учениками уважением . Конечно , не без того , чтобы на это не оказывал влияния мой , сравнительно с ними , солидный возраст : во всей академии один только Вольский старше меня . Да ,
притягательной силой ! Этот Вольский — отставной офицер , господин лет сорока пяти , с совершенно седою головой ; поступить в таких летах в академию , снова начать учиться — разве это не подвиг ? Но он упорно работает : летом с утра до вечера пишет этюды во всякую погоду , с каким-то самоотвержением ; зимою , когда светло , — постоянно пишет , а вечером рисует . В два года он сделал большие успехи , несмотря на то , что судьба не наградила его особенно большим талантом.Вот Рябинин — другое дело : чертовски талантливая натура , но зато лентяй ужасный . Я не думаю , чтобы из него вышло что-нибудь серьезное , хотя все молодые художники — его поклонники . Особенно мне кажется странным его пристрастие к так называемым реальным сюжетам : пишет лапти , онучи и полушубки , как будто бы мы не довольно насмотрелись на них в натуре . А что главное , он почти не работает . Иногда засядет и в месяц окончит картинку , о которой вес кричат , как о чуде , находя , впрочем , что техника оставляет желать лучшего ( по-моему , техника у него очень и очень слаба ) ; а потом бросит писать даже этюды , ходит мрачный и ни с кем не заговаривает , даже со мной , хотя , кажется , от меня он удаляется меньше , чем от других товарищей . Странный юноша ! Удивительными мне кажутся эти люди , не могущие найти полного удовлетворения в искусстве . Не могут они понять , что ничто так не возвышает человека , как творчество.Вчера я кончил картину , выставил , и сегодня уже спрашивали о цене . Дешевле 300 не отдам . Давали уже 250 . Я такого мнения , что никогда не следует отступать от раз назначенной цены . Это доставляет уважение . А теперь тем более не уступлю , что картина наверно продастся ; сюжет — из ходких и симпатичный : зима , закат ; черные стволы на первом плане резко выделяются на красном зареве . Так пишет К. , и как они идут у него ! В одну эту зиму , говорят , до двадцати тысяч заработал . Недурно ! Жить можно . Не понимаю , как это ухитряются бедствовать некоторые художники . Вот у К. ни один холстик даром не пропадает : все продается . Нужно только прямее относиться к делу : пока ты пишешь картину — ты художник , творец ; написана она — ты торгаш ; и чем ловче ты будешь вести дело , тем лучше . Публика часто тоже норовит надуть нашего брата.Я живу в пятнадцатой линии на Среднем проспекте и четыре раза в день прохожу по набережной , где пристают иностранные пароходы . Я люблю это место за его пестроту , оживление , толкотню и шум и за то , что оно дало мне много материала . Здесь , смотря на поденщиков , таскающих кули , вертящих ворота́ и лебедки , возящих тележки со всякой кладью , я научился рисовать трудящегося человека.Я шел домой с Дедовым , пейзажистом ... Добрый и невинный , как сам пейзаж , человек и страстно влюблен в свое искусство . Вот для него так уж нет никаких сомнений ; пишет , что видит : увидит реку — и пишет реку , увидит болото с осокою — и пишет болото с осокою . Зачем ему эта река и это болото ? — он никогда не задумывается . Он , кажется ,
человек ; по крайней мере кончил курс инженером . Службу бросил , благо явилось какое-то наследство , дающее ему возможность существовать без труда . Теперь он пишет и пишет : летом сидит с утра до вечера на поле или в лесу за этюдами , зимой без устали компонует закаты , восходы , полдни , начала и концы дождя , зимы , весны и прочее . Инженерство свое забыл и не жалеет об этом . Только когда мы проходим мимо пристани , он часто объясняет мне значение огромных чугунных и стальных масс : частей машин , котлов и разных разностей , выгруженных с парохода на берег.— Посмотрите , какой котлище притащили , — сказал он мне вчера , ударив тростью в звонкий котел.— Неужели у нас не умеют их делать ? — спросил я.— Делают и у нас , да мало , не хватает . Видите , какую кучу привезли . И скверная работа ; придется здесь чинить : видите , шов расходится ? Вот тут тоже заклепки расшатались . Знаете ли , как эта штука делается ? Это , я вам скажу , адская работа . Человек садится в котел и держит заклепку изнутри клещами , что есть силы напирая на них грудью , а снаружи мастер колотит по заклепке молотом и выделывает вот такую шляпку.Он показал мне на длинный ряд выпуклых металлических кружков , идущих по шву котла.— Дедов , ведь это все равно , что по груди бить ! — Все равно . Я раз попробовал было забраться в котел , так после четырех заклепок еле выбрался . Совсем разбило грудь . А эти как-то ухитряются привыкать . Правда , и мрут они как мухи : год-два вынесет , а потом если и жив , то редко куда-нибудь годен . Извольте-ка целый день выносить грудью удары здоровенного молота , да еще в котле , в духоте , согнувшись в три погибели . Зимой железо мерзнет , холод , а он сидит или лежит на железе . Вон в том котле — видите , красный , узкий — так и сидеть нельзя : лежи на боку да подставляй грудь . Трудная работа этим глухарям.— Глухарям ? — Ну да , рабочие их так прозвали . От этого трезвона они часто глохнут . И вы думаете , много они получают за такую каторжную работу ? Гроши ! Потому что тут ни навыка , ни искусства не требуется , а только мясо ... Сколько тяжелых впечатлений на всех этих заводах , Рябинин , если бы вы знали ! Я так рад , что разделался с ними навсегда . Просто жить тяжело было сначала , смотря на эти страдания ... То ли дело с природою . Она не обижает , да и ее не нужно обижать , чтобы эксплуатировать ее , как мы , художники ... Поглядите-ка , поглядите , каков сероватый тон ! — вдруг перебил он сам себя , показывая на уголок неба . — Пониже , вон там , под облачком ... прелесть ! С зеленоватым оттенком . Ведь вот напиши так , ну точно так — не поверят ! А ведь недурно , а ? Я выразил свое одобрение , хотя , по правде сказать , не видел никакой прелести в грязно-зеленом клочке петербургского неба , и перебил Дедова , начавшего восхищаться еще каким-то « тонко́м » около другого облачка.— Скажите мне , где можно посмотреть такого глухаря ? — Поедемте вместе на завод ; я вам покажу всякую штуку . Если хотите , даже завтра !
ли вам писать этого глухаря ? Бросьте , не стоит . Неужели нет ничего повеселее ? А на завод , если хотите , хоть завтра.Сегодня мы поехали на завод и осмотрели все . Видели и глухаря . Он сидел , согнувшись в комок , в углу котла и подставлял свою грудь под удары молота . Я смотрел на него полчаса ; в эти полчаса молот поднялся и опустился сотни раз . Глухарь корчился . Я его напишу.Рябинин выдумал такую глупость , что я не знаю , что о нем и думать . Третьего дня я возил его на металлический завод ; мы провели там целый день , осмотрели все , причем я объяснял ему всякие производства ( к удивлению моему , я забыл очень немногое из своей профессии ) ; наконец я привел его в котельное отделение . Там в это время работали над огромнейшим котлом . Рябинин влез в котел и полчаса смотрел , как работник держит заклепки клещами . Вылез оттуда бледный и расстроенный ; всю дорогу назад молчал . А сегодня объявляет мне , что уже начал писать этого рабочего-глухаря . Что за идея ! Что за поэзия в грязи ! Здесь я могу сказать , никого и ничего не стесняясь , то , чего , конечно , не сказал бы при всех : по-моему , вся эта мужичья полоса в искусстве — чистое уродство . Кому нужны эти пресловутые репинские « Бурлаки » ? Написаны они прекрасно , нет спора ; но ведь и только . Где здесь красота , гармония , изящное ? А не для воспроизведения ли изящного в природе и существует искусство ? То ли дело у меня ! Еще несколько дней работы , и будет кончено мое тихое « Майское утро » . Чуть колышется вода в пруде , ивы склонили на него свои ветви ; восток загорается ; мелкие перистые облачка окрасились в розовый цвет . Женская фигурка идет с крутого берега с ведром за водой , спугивая стаю уток . Вот и все ; кажется , просто , а между тем я ясно чувствую , что поэзии в картине вышло пропасть . Вот это — искусство ! Оно настраивает человека на тихую , кроткую задумчивость , смягчает душу . А рябининский « Глухарь » ни на кого не подействует уже потому , что всякий постарается поскорей убежать от него , чтобы только не мозолить себе глаза этими безобразными тряпками и этой грязной рожей . Странное дело ! Ведь вот в музыке не допускаются режущие ухо , неприятные созвучия ; отчего ж у нас , в живописи , можно воспроизводить положительно безобразные , отталкивающие образы ? Нужно поговорить об этом с Л. , он напишет статейку и кстати прокатит Рябинина за его картину . И стоит.Уже две недели , как я перестал ходить в академию : сижу дома и пишу . Работа совершенно измучила меня , хотя идет успешно . Следовало бы сказать не хотя , а тем более , что идет успешно . Чем ближе она подвигается к концу , тем все страшнее и страшнее кажется мне то , что я написал . И кажется мне еще , что это — моя последняя картина.Вот он сидит передо мной в темном углу котла , скорчившийся в три погибели , одетый в лохмотья , задыхающийся от усталости человек . Его совсем не было бы видно , если бы не свет , проходящий сквозь круглые дыры , просверленные для заклепок .
его одежду и лицо , светятся золотыми пятнами на его лохмотьях , на всклоченной и закопченной бороде и волосах , на багрово-красном лице , по которому струится пот , смешанный с грязью , на жилистых надорванных руках и на измученной широкой и впалой груди . Постоянно повторяющийся страшный удар обрушивается на котел и заставляет несчастного глухаря напрягать все свои силы , чтобы удержаться в своей невероятной позе . Насколько можно было выразить это напряженное усилие , я выразил.Иногда я кладу палитру и кисти и усаживаюсь подальше от картины , прямо против нее . Я доволен ею ; ничто мне так не удавалось , как эта ужасная вещь . Беда только в том , что это довольство не ласкает меня , а мучит . Это — не написанная картина , это — созревшая болезнь . Чем она разрешится , я не знаю , но чувствую , что после этой картины мне нечего уже будет писать . Птицеловы , рыболовы , охотники со всякими экспрессиями и типичнейшими физиономиями , вся эта « богатая область жанра » — на что мне теперь она ? Я ничем уже не подействую так , как этим глухарем , если только подействую ... Сделал опыт : позвал Дедова и показал ему картину . Он сказал только : « ну , батенька » , и развел руками . Уселся , смотрел полчаса , потом молча простился и ушел . Кажется , подействовало ... Но ведь он все-таки — художник.И я сижу перед своей картиной , и на меня она действует . Смотришь и не можешь оторваться , чувствуешь за эту измученную фигуру . Иногда мне даже слышатся удары молота ... Я от него сойду с ума . Нужно его завесить.Полотно покрыло мольберт с картиной , а я все сижу перед ним , думая все о том же неопределенном и страшном , что так мучит меня . Солнце заходит и бросает косую желтую полосу света сквозь пыльные стекла на мольберт , завешенный холстом . Точно человеческая фигура . Точно Дух Земли в « Фаусте » , как его изображают немецкие актеры .... Wer ruft mich ? 1Кто позвал тебя ? Я , я сам создал тебя здесь . Я вызвал тебя , только не из какой-нибудь « сферы » , а из душного , темного котла , чтобы ты ужаснул своим видом эту чистую , прилизанную , ненавистную толпу . Приди , силою моей власти прикованный к полотну , смотри с него на эти фраки и трены , крикни им : я — язва растущая ! Ударь их в сердце , лиши их сна , стань перед их глазами призраком ! Убей их спокойствие , как ты убил мое ... Да , как бы не так ! .. Картина кончена , вставлена в золотую раму , два сторожа потащат ее на головах в академию на выставку . И вот она стоит среди « полдней » и « закатов » , рядом с « девочкой с кошкой » , недалеко от какого-нибудь трехсаженного « Иоанна Грозного , вонзающего посох в ногу Васьки Шибанова » . Нельзя сказать , чтобы на нее не смотрели ; будут смотреть и даже хвалить . Художники начнут разбирать рисунок . Рецензенты , прислушиваясь к ним , будут черкать карандашиками в своих записных книжках . Один г. В. С. выше заимствований ; он смотрит , одобряет , превозносит , пожимает мне руку . Художественный критик Л. с яростью набросится на бедного глухаря ,
кричать : но где же тут изящное , скажите , где тут изящное ? И разругает меня на все корки . Публика ... Публика проходит мимо бесстрастно или с неприятной гримасой ; дамы — те только скажут : « ah , comme il est laid , се глухарь » 2 , и проплывут к следующей картине , к « девочке с кошкой » , смотря на которую скажут : « очень , очень мило » или что-нибудь подобное . Солидные господа с бычьими глазами поглазеют , потупят взоры в каталог , испустят не то мычание , не то сопенье и благополучно проследуют далее . И разве только какой-нибудь юноша или молодая девушка остановятся со вниманием и прочтут в измученных глазах , страдальчески смотрящих с полотна , вопль , вложенный мною в них ... Ну , а дальше ? Картина выставлена , куплена и увезена . Что ж будет со мною ? То , что я пережил в последние дни , погибнет ли бесследно ? Кончится ли все только одним волнением , после которого наступит отдых с исканием невинных сюжетов ? .. Невинные сюжеты ! Вдруг вспомнилось мне , как один знакомый хранитель галереи , составляя каталог , кричал писцу : — Мартынов , пиши ! № 112 . Первая любовная сцена : девушка срывает розу.— Мартынов , еще пиши ! № 113 . Вторая любовная сцена : девушка нюхает розу.Буду ли я по-прежнему нюхать розу ? Или сойду с рельсов ? Кто зовет меня ? ( нем . ) Ах , как он уродлив , этот ... ( франц . ) Рябинин почти кончил своего « Глухаря » и сегодня позвал меня посмотреть . Я шел к нему с предвзятым мнением и , нужно сказать , должен был изменить его . Очень сильное впечатление . Рисунок прекрасный . Лепка рельефная . Лучше всего это фантастическое и в то же время высоко истинное освещение . Картина , без сомнения , была бы с достоинствами , если бы только не этот странный и дикий сюжет . Л. совершенно согласен со мною , и на будущей неделе в газете появится его статья . Посмотрим , что скажет тогда Рябинин . Л — у , конечно , будет трудно разобрать его картину со стороны техники , но он сумеет коснуться ее значения как произведения искусства , которое не терпит , чтобы его низводили до служения каким-то низким и туманным идеям.Сегодня Л. был у меня . Очень хвалил . Сделал несколько замечаний относительно разных мелочей , но в общем очень хвалил . Если бы профессора взглянули на мою картину его глазами ! Неужели я не получу наконец того , к чему стремится каждый ученик академии , — золотой медали ? Медаль , четыре года жизни за границей , да еще на казенный счет , впереди — профессура ... Нет , я не ошибся , бросив эту печальную будничную работу , грязную работу , где на каждом шагу натыкаешься на какого-нибудь рябининского глухаря.Картина продана и увезена в Москву . Я получил за нее деньги и , по требованию товарищей , должен был устроить им увеселение в « Вене » . Не знаю , с каких пор это повелось , но почти все пирушки молодых художников происходят в уго́льном кабинете этой гостиницы . Кабинет этот — большая высокая комната с люстрой , с бронзовыми канделябрами , с коврами и мебелью , почерневшими от времени и табачного дыма ,
роялем , много потрудившимся на своем веку под разгулявшимися пальцами импровизированных пианистов ; одно только огромное зеркало ново , потому что оно переменяется дважды или трижды в год , всякий раз , как вместо художников в уго́льном кабинете кутят купчики.Собралась целая куча народа : жанристы , пейзажисты и скульпторы , два рецензента из каких-то маленьких газет , несколько посторонних лиц . Начали пить и разговаривать . Через полчаса все уже говорили разом , потому что все были навеселе . И я тоже . Помню , что меня качали и я говорил речь . Потом целовался с рецензентом и пил с ним брудершафт . Пили , говорили и целовались много и разошлись по домам в четыре часа утра . Кажется , двое расположились на ночлег в том же уго́льном номере гостиницы « Вена » .Я едва добрался домой и нераздетый бросился на постель , причем испытал что-то вроде качки на корабле : казалось , что комната качается и кружится вместе с постелью и со мною . Это продолжалось минуты две ; потом я уснул.Уснул , спал и проснулся очень поздно . Голова болит ; в тело точно свинцу налили . Я долго не могу раскрыть глаз , а когда раскрываю их , то вижу мольберт — пустой , без картины . Он напоминает мне о пережитых днях , и вот все снова , сначала ... Ах , боже мой , да надо же это кончить ! Голова болит больше и больше , туман наплывает на меня . Я засыпаю , просыпаюсь и снова засыпаю . И я не знаю , мертвая ли тишина вокруг меня или оглушительный шум , хаос звуков , необыкновенный , страшный для уха . Может быть , это и тишина , но в ней что-то звонит и стучит , вертится и летает . Точно огромный тысячесильный насос , выкачивающий воду из бездонной пропасти , качается и шумит , и слышатся глухие раскаты падающей воды и удары машины . И над всем этим одна нота , бесконечная , тянущаяся , томящая . И мне хочется открыть глаза , встать , подойти к окну , раскрыть его , услышать живые звуки , человеческий голос , стук дрожек , собачий лай и избавиться от этого вечного гама.Но сил нет . Я вчера был пьян . И я должен лежать и слушать , слушать без конца.И я просыпаюсь и снова засыпаю . Снова стучит и гремит и где-то резче , ближе и определеннее . Удары приближаются и бьют вместе с моим пульсом . Во мне они , в моей голове , или вне меня ? Звонко , резко , четко ... раз-два , раз-два ... Бьет по металлу и еще по чему-то . Я слышу ясно удары по чугуну ; чугун гудит и дрожит . Молот сначала тупо звякает , как будто падает в вязкую массу , а потом бьет звонче и звонче , и наконец , как колокол , гудит огромный котел . Потом остановка , потом снова тихо ; громче и громче , и опять нестерпимый , оглушительный звон . Да , это так : сначала бьют по вязкому , раскаленному железу , а потом оно застывает . И котел гудит , когда головка заклепки уже затвердела . Понял . Но те , другие звуки ... Что это такое ? Я стараюсь понять , что это такое , но дымка застилает мне мозг . Кажется , что так легко припомнить , так и вертится в голове , мучительно близко вертится , а что именно — не знаю .
не схватить ... Пусть стучит , оставим это . Я знаю , но только не помню.И шум увеличивается и уменьшается , то разрастаясь до мучительно чудовищных размеров , то будто бы совсем исчезая . И кажется мне , что не он исчезает , а я сам в это время исчезаю куда-то , не слышу ничего , не могу шевельнуть пальцем , поднять веки , крикнуть . Оцепенение держит меня , и ужас охватывает меня , и я просыпаюсь весь в жару . Просыпаюсь не совсем , а в какой-то другой сон . Чудится мне , что я опять на заводе , только не на том , где был с Дедовым . Этот гораздо громаднее и мрачнее . Со всех сторон гигантские печи чудной , невиданной формы . Снопами вылетает из них пламя и коптит крышу и стены здания , уже давно черные , как уголь . Машины качаются и визжат , и я едва прохожу между вертящимися колесами и бегущими и дрожащими ремнями ; нигде ни души . Где-то стук и грохот : там-то идет работа . Там неистовый крик и неистовые удары ; мне страшно идти туда , но меня подхватывает и несет , и удары все громче , и крики страшнее . И вот все сливается в рев , и я вижу ... Вижу : странное , безобразное существо корчится на земле от ударов , сыплющихся на него со всех сторон . Целая толпа бьет , кто чем попало . Тут все мои знакомые с остервенелыми лицами колотят молотами , ломами , палками , кулаками это существо , которому я не прибрал названия . Я знаю , что это — все он же ... Я кидаюсь вперед , хочу крикнуть : « перестаньте ! за что ? » — и вдруг вижу бледное , искаженное , необыкновенно страшное лицо , страшное потому , что это — мое собственное лицо . Я вижу , как я сам , другой я сам , замахивается молотом , чтобы нанести неистовый удар.Тогда молот опустился на мой череп . Все исчезло ; некоторое время я сознавал еще мрак , тишину , пустоту и неподвижность , а скоро и сам исчез куда-то ... Рябинин лежал в совершенном беспамятстве до самого вечера . Наконец хозяйка-чухонка , вспомнив , что жилец сегодня не выходил из комнаты , догадалась войти к нему и , увидев бедного юношу , разметавшегося в сильнейшем жару и бормотавшего всякую чепуху , испугалась , испустила какое-то восклицание на своем непонятном диалекте и послала девочку за доктором . Доктор приехал , посмотрел , пощупал , послушал , помычал , присел к столу и , прописав рецепт , уехал , а Рябинин продолжал бредить и метаться.Бедняга Рябинин заболел после вчерашнего кутежа . Я заходил к нему и застал его лежащим без памяти . Хозяйка ухаживает за ним . Я должен был дать ей денег , потому что в столе у Рябинина не оказалось ни копейки ; не знаю , стащила ли все проклятая баба или , может быть , все осталось в « Вене » . Правда , кутнули вчера порядочно ; было очень весело ; мы с Рябининым пили брудершафт . Я пил также с Л. Прекрасная душа этот Л. и как понимает искусство ! В своей последней статье он так тонко понял , что я хотел сказать своей картиной , как никто , за что я ему глубоко благодарен . Нужно бы написать маленькую вещицу , так , что-нибудь а 1а Клевер , и подарить ему . Да , кстати ,
Александр ; не завтра ли его именины ? Однако бедному Рябинину может прийтись очень плохо ; его большая конкурсная картина еще далеко не кончена , а срок уже не за горами . Если он проболеет с месяц , то не получит медали . Тогда — прощай заграница ! Я очень рад одному , что , как пейзажист , не соперничаю с ним , а его товарищи , должно быть , таки потирают руки . И то сказать : одним местом больше.А Рябинина нельзя бросить на произвол судьбы : нужно свезти его в больницу.Сегодня , очнувшись после многих дней беспамятства , я долго соображал , где я. Сначала даже не мог понять , что этот длинный белый сверток , лежащий перед моими глазами , — мое собственное тело , обернутое одеялом . С большим трудом повернув голову направо и налево , от чего у меня зашумело в ушах , я увидел слабо освещенную длинную палату с двумя рядами постелей , на которых лежали закутанные фигуры больных , какого-то рыцаря в медных доспехах , стоявшего между больших окон с опущенными белыми шторами и оказавшегося просто огромным медным умывальником , образ спасителя в углу с слабо теплившейся лампадкою , две колоссальные кафельные печи . Услышал я тихое , прерывистое дыхание соседа , клокотавшие вздохи больного , лежавшего где-то подальше , еще чье-то мирное сопенье и богатырский храп сторожа , вероятно приставленного дежурить у постели опасного больного , который , может быть , жив , а может быть , уже и умер и лежит здесь так же , как и мы , живые.Мы , живые ... « Жив » , — подумал я и даже прошептал это слово . И вдруг то необыкновенно хорошее , радостное и мирное , чего я не испытывал с самого детства , нахлынуло на меня вместе с сознанием , что я далек от смерти , что впереди еще целая жизнь , которую я , наверно , сумею повернуть по-своему ( о ! наверно сумею ) , и я , хотя с трудом , повернулся на бок , поджал ноги , подложил ладонь под голову и заснул , точно так , как в детстве , когда , бывало , проснешься ночью возле спящей матери , когда в окно стучит ветер , и в трубе жалобно воет буря , и бревна дома стреляют , как из пистолета , от лютого мороза , и начнешь тихонько плакать , и боясь и желая разбудить мать , и она проснется , сквозь сон поцелует и перекрестит , и , успокоенный , свертываешься калачиком и засыпаешь с отрадой в маленькой душе . Боже мой , как я ослабел ! Сегодня попробовал встать и пройти от своей кровати к кровати моего соседа напротив , какого-то студента , выздоравливающего от горячки , и едва не свалился на полдороге . Но голова поправляется скорее тела . Когда я очнулся , я почти ничего не помнил , и приходилось с трудом вспоминать даже имена близких знакомых . Теперь все вернулось , но не как прошлая действительность , а как сон . Теперь он меня не мучает , нет . Старое прошло безвозвратно.Дедов сегодня притащил мне целый ворох газет , в которых расхваливаются мой « Глухарь » и его « Утро » . Один только Л. не похвалил меня . Впрочем , теперь это все равно . Это так далеко , далеко от меня .
медаль и скоро уезжает за границу . Доволен и счастлив невыразимо ; лицо сияет , как масленый блин . Он спросил меня : намерен ли я конкурировать в будущем году , после того как теперь мне помешала болезнь ? Нужно было видеть , как он вытаращил глаза , когда я сказал ему « нет » .— Серьезно ? — Совершенно серьезно , — ответил я.— Что же вы будете делать ? — А вот посмотрю.Он ушел от меня в совершенном недоумении.Эти две недели я прожил в тумане , волнении , нетерпении и успокоился только сейчас , сидя в вагоне Варшавской железной дороги . Я сам себе не верю : я — пенсионер академии , художник , едущий на четыре года за границу совершенствоваться в искусстве . Vivat Academia ! Но Рябинин , Рябинин ! Сегодня я виделся с ним на улице , усаживаясь в карету , чтобы ехать на вокзал . « Поздравляю , говорит , и меня тоже поздравьте » .— С чем это ? — Сейчас только выдержал экзамен в учительскую семинарию.В учительскую семинарию ! ! Художник , талант ! Да он пропадет , погибнет в деревне . Ну , не сумасшедший ли это человек ? На этот раз Дедов был прав : Рябинин действительно не преуспел . Но об этом — когда-нибудь после .