Daria/rus_authors huggingface dataset:
мести в нем загоралась . Но против кого ? Кому отмстить ? Жиду , Яффу , Маше , дьякону , вору казаку , всем соседям , всему свету , самому себе наконец ? Ум в нем мешался . Последняя карта убита ! ( Это сравнение ему нравилось . ) И он опять ничтожнейший , презреннейший из людей , общее посмешище , шут гороховый , зарезанный дурак , предмет насмешки — для дьякона ! ! .. Он воображал , он ясно представлял себе , как этот мерзкий пучок станет рассказывать про серую лошадь , про глупого барина ... О проклятие ! ! .. Напрасно Чертопханов старался унять расходившуюся желчь ; напрасно он пытался уверить себя , что эта ... лошадь хотя и не Малек-Адель , однако всё же ... добра и может много лет прослужить ему : он тут же с яростью отталкивал от себя прочь эту мысль , точно в ней заключалось новое оскорбление для того Малек-Аделя , перед которым он уж и без того считал себя виноватым ... Еще бы ! Этот одёр , эту клячу он , как слепой , как олух , приравнял ему , Малек-Аделю ! А что насчет службы , которую эта кляча могла еще сослужить ему ... да разве он когда-нибудь удостоит сесть на нее верхом ? Ни за что ! Никогда ! ! .. Татарину ее отдать , собакам на снедь — другого она не стоит ... Да ! Этак лучше всего ! Часа два с лишком бродил Чертопханов по своей комнате.— Перфишка ! — скомандовал он вдруг . — Сию минуту ступай в кабак ; полведра водки притащи ! Слышишь ? Полведра , да живо ! Чтобы водка сию секунду тут у меня на столе стояла.Водка не замедлила появиться на столе Пантелея Еремеича , и он начал пить.Кто бы тогда посмотрел на Чертопханова , кто бы мог быть свидетелем того угрюмого озлобления , с которым он осушал стакан за стаканом , — тот наверное почувствовал бы невольный страх . Ночь наступила ; сальная свечка тускло горела на столе . Чертопханов перестал скитаться из угла в угол ; он сидел весь красный , с помутившимися глазами , которые он то опускал на пол , то упорно устремлял в темное окно ; вставал , наливал себе водки , выпивал ее , опять садился , опять уставлял глаза в одну точку и не шевелился — только дыхание его учащалось и лицо всё более краснело . Казалось , в нем созревало какое-то решение , которое его самого смущало , но к которому он постепенно привыкал ; одна и та же мысль неотступно и безостановочно надвигалась всё ближе и ближе , одни и тот же образ рисовался всё яснее и яснее впереди , а в сердце , под раскаляющим напором тяжелого хмеля , раздражение злобы уже сменялось чувством зверства , и зловещая усмешка появлялась на губах ... — Ну , однако пора ! — промолвил он каким-то деловым , почти скучливым тоном , — будет прохлаждаться-то ! Он выпил последний стакан водки , достал над кроватью пистолет — тот самый пистолет , из которого выстрелил в Машу , зарядил его , положил на « всякий случай » несколько пистонов в карман — и отправился на конюшню.Сторож побежал было к нему , когда он стал отворять дверь , но он крикнул на него : « Это я ! Аль не видишь ? Отправляйся ! » Сторож отступил немного в сторону .
! — опять крикнул на него Чертопханов , — нечего тебе тут стеречь ! Эку невидаль , сокровище какое ! » Он вошел в конюшню . Малек-Адель ... ложный Малек-Адель лежал на постилке . Чертопханов толкнул его ногою , примолвив : « Вставай , ворона ! » Потом отвязал недоуздок от яслей , снял и сбросил на землю попону — и , грубо повернув в стойле послушную лошадь , вывел ее вон на двор , а со двора в поле , к крайнему изумлению сторожа , который никак не мог понять , куда это барин отправляется ночью , с невзнузданною лошадью в поводу ? Спросить его — он , разумеется , побоялся , а только проводил его глазами , пока он не исчез на повороте дороги , ведущей к соседнему лесу.Чертопханов шел большими шагами , не останавливаясь и не оглядываясь ; Малек-Адель — будем называть его этим именем до конца — покорно выступал за ним следом . Ночь была довольно светлая ; Чертопханов мог различить зубчатый очерк леса , черневшего впереди сплошным пятном . Охваченный ночным холодом , он бы , наверное , захмелел от выпитой им водки , если бы ... если бы не другой , более сильный хмель , который обуял его всего . Голова его отяжелела , кровь раскатисто стучала в горло и в уши , но он шел твердо и знал , куда шел.Он решился убить Малек-Аделя ; целый день он только об этом думал ... Теперь он решился ! Он шел на это дело не то чтобы спокойно , а самоуверенно , бесповоротно , как идет человек , повинующийся чувству долга . Ему эта « штука » казалась очень « простою » : уничтожив самозванца , он разом поквитается со « всем » — и самого себя казнит за свою глупость , и перед настоящим своим другом оправдается , и целому свету докажет ( Чертопханов очень заботился о « целом свете » ) , что с ним шутить нельзя ... А главное : самого себя он уничтожит вместе с самозванцем , ибо на что ему еще жить ? Как это всё укладывалось в его голове и почему это казалось ему так просто — объяснить не легко , хотя и не совсем невозможно : обиженный , одинокий , без близкой души человеческой , без гроша медного , да еще с кровью , зажженной вином , он находился в состоянии , близком к помешательству , а нет сомнения в том , что в самых нелепых выходках людей помешанных есть , на их глаза , своего рода логика и даже право . В праве своем Чертопханов был во всяком случае вполне уверен ; он не колебался , он спешил исполнить приговор над виновным , не отдавая себе , впрочем , ясного отчета : кого он собственно обзывал этим именем ? .. Правду говоря , он размышлял мало о том , что собирался сделать . « Надо , надо кончить , — вот что он твердил самому себе , тупо и строго , — кончить надо ! » А безвинный виновный трусил покорной рысцой за его спиною ... Но в сердце Чертопханова не было жалости.Недалеко от опушки леса , куда он привел свою лошадь , тянулся небольшой овраг , до половины заросший дубовым кустарником . Чертопханов спустился туда ... Малек-Адель спотыкнулся и чуть не упал на него.— Аль задавить меня хочешь , проклятый ! — вскрикнул Чертопханов и , словно защищаясь ,
из кармана . Уже не ожесточение испытывал он , а ту особенную одеревенелость чувства , которая , говорят , овладевает человеком перед совершением преступления . Но собственный голос испугал его — так дико прозвучал он под навесом темных ветвей , в гнилой и спертой сырости лесного оврага ! К тому же , в ответ на его восклицание , какая-то большая птица внезапно затрепыхалась в верхушке дерева над его головою ... Чертопханов дрогнул . Точно он разбудил свидетеля своему делу — и где же ? в этом глухом месте , где он не должен был встретить ни одного живого существа ... — Ступай , чёрт , на все четыре стороны ! — проговорил он сквозь зубы и , выпустив повод Малек-Аделя , с размаху ударил его по плечу прикладом пистолета . Малек-Адель немедленно повернулся назад , выкарабкался вон из оврага ... и побежал . Но недолго слышался стук его копыт . Поднявшийся ветер мешал и застилал все звуки.В свою очередь Чертопханов медленно выбрался из оврага , достиг опушки и поплелся по дороге домой . Он был недоволен собою ; тяжесть , которую он чувствовал в голове , в сердце , распространилась по всем членам ; он шел сердитый , темный , неудовлетворенный , голодный , словно кто обидел его , отнял у него добычу , пищу ... Самоубийце , которому помешали исполнить его намерение , знакомы подобные ощущения.Вдруг что-то толкнуло его сзади , между плеч . Он оглянулся ... Малек-Адель стоял посреди дороги . Он пришел следом за своим хозяином , он тронул его мордой ... доложил о себе ... — А ! — закричал Чертопханов , — ты сам , сам за смертью пришел ! Так на же ! В мгновенье ока он выхватил пистолет , взвел курок , приставил дуло ко лбу Малек-Аделя , выстрелил ... Бедная лошадь шарахнулась в сторону , взвилась на дыбы , отскочила шагов на десять и вдруг грузно рухнула и захрипела , судорожно валяясь по земле ... Чертопханов зажал себе уши обеими руками и побежал . Колени подгибались под ним . И хмель , и злоба , и тупая самоуверенность — всё вылетело разом . Осталось одно чувство стыда и безобразия — да сознание , сознание несомненное , что на этот раз он и с собой покончил.Недель шесть спустя казачок Перфишка почел долгом остановить проезжавшего мимо бессоновской усадьбы станового пристава.— Чего тебе ? — спросил блюститель порядка.— Пожалуйте , ваше благородие , к нам в дом , — ответил казачок с низким поклоном , — Пантелей Еремеич , кажись , умирать собираются ; так вот я и боюсь.— Как ? умирать ? — переспросил становой.— Точно так-с . Сперва они кажинный день водку кушали , а теперь вот в постель слегли , и уж оченно они худы стали . Я так полагаю , они теперь и понимать-то ничего не понимают . Без языка совсем.Становой слез с телеги.— Что же ты , за священником , по крайней мере , сходил ? Исповедался твой барин ? Причастился ? — Никак нет-с.Становой нахмурился.— Как же ты это так , братец ? Разве этак можно , а ? Иль ты не знаешь , что за это ... ответственность бывает большая , а ? — Да я их и третьего дня и вчерась спрашивал , — подхватил оробевший казачок ,
ли , говорю , Пантелей Еремеич , за священником сбегать ? « Молчи , говорит , дурак . Не в свое дело не суйся » . А сегодня , как я стал докладывать , — только посмотрели на меня да усом повели.— И много он пил водки ? — спросил становой.— Дюже много ! Да вы уж сделайте милость , ваше благородие , пожалуйте к ним в комнату.— Ну , веди ! — проворчал становой и последовал за Перфишкой.Удивительное зрелище его ожидало.В задней комнате дома , сырой и темной , на убогой кровати , покрытой конскою попоной , с лохматой буркой вместо подушки , лежал Чертопханов , уже не бледный , а изжелта-зеленый , как бывают мертвецы , со ввалившимися глазами под глянцевитыми веками , с заостренным , но всё еще красноватым носом над взъерошенными усами . Лежал он одетый в неизменный свой архалук с патронами на груди и в черкесские синие шаровары . Папаха с малиновым верхом закрывала ему лоб до самых бровей . В одной руке Чертопханов держал охотничью нагайку , в другой — шитый кисет , последний подарок Маши . На столе возле кровати стоял пустой штоф ; а в головах , пришпиленные булавками к стене , виднелись два акварельных рисунка : на одном , сколько можно было понять , был представлен толстый человек с гитарой в руках — вероятно , Недопюскин ; другой изображал скачущего всадника ... Лошадь походила на тех сказочных животных , которых рисуют дети на стенах и заборах ; но старательно оттушеванные яблоки ее масти и патроны на груди всадника , острые носки его сапогов и громадные усы не оставляли места сомнению : этот рисунок долженствовал изобразить Пантелея Еремеича верхом на Малек-Аделе.Изумленный становой не знал , что предпринять . Мертвая тишина царствовала в комнате . « Да уж он скончался » , — подумал он и , возвысив голос , промолвил : — Пантелей Еремеич ! А , Пантелей Еремеич ! Тогда произошло нечто необыкновенное . Глаза Чертопханова медленно раскрылись , потухшие зрачки двинулись сперва справа налево , потом слева направо , остановились на посетителе , увидали его ... Что-то замерцало в их тусклой белизне , подобие взора в них проявилось ; посиневшие губы постепенно расклеились , и послышался сиплый , уж точно гробовой голос : — Столбовой дворянин Пантелей Чертопханов умирает ; кто может ему препятствовать ? Он никому не должен , ничего не требует ... Оставьте его , люди ! Идите ! Рука с нагайкой попыталась приподняться ... Напрасно ! Губы опять склеились , глаза закрылись — и по-прежнему лежал Чертопханов на своей жесткой кровати , вытянувшись как пласт и сдвинув подошвы.— Дай знать , когда скончается , — шепнул , выходя из комнаты , становой Перфишке , — а за попом , я полагаю , сходить и теперь можно . Надо ж порядок соблюсти , особоровать его.Перфишка в тот же день сходил за попом ; а на следующее утро ему пришлось дать знать становому : Пантелей Еремеич скончался в ту же ночь.Когда его хоронили , гроб его провожали два человека : казачок Перфишка да Мошель Лейба .
долг своему благодетелю.Край родной долготерпенья — Край ты русского народа ! Французская поговорка гласит : « Сухой рыбак и мокрый охотник являют вид печальный » . Не имев никогда пристрастия к рыбной ловле , я не могу судить о том , что испытывает рыбак в хорошую , ясную погоду и насколько в ненастное время удовольствие , доставляемое ему обильной добычей , перевешивает неприятность быть мокрым . Но для охотника дождь — сущее бедствие . Именно такому бедствию подверглись мы с Ермолаем в одну из наших поездок за тетеревами в Белевский уезд . С самой утренней зари дождь не переставал . Уж чего-чего мы не делали , чтобы от него избавиться ! И резинковые плащики чуть не на самую голову надевали , и под деревья становились , чтобы поменьше капало ... Непромокаемые плащики , не говоря уже о том , что мешали стрелять , пропускали воду самым бесстыдным образом ; а под деревьями — точно , на первых порах , как будто и не капало , но потом вдруг накопившаяся в листве влага прорывалась , каждая ветка обдавала нас , как из дождевой трубы , холодная струйка забиралась под галстук и текла вдоль спинного хребта ... А уж это последнее дело , как выражался Ермолай.— Нет , Петр Петрович , — воскликнул он наконец . — Этак нельзя ! .. Нельзя сегодня охотиться . Собакам чучье заливает ; ружья осекаются ... Тьфу ! Задача ! — Что же делать ? — спросил я.— А вот что . Поедемте в Алексеевку . Вы , может , не знаете — хуторок такой есть , матушке вашей принадлежит ; отсюда верст восемь . Переночуем там , а завтра ... — Сюда вернемся ? — Нет , не сюда ... Мне за Алексеевкой места известны ... многим лучше здешних для тетеревов ! Я не стал расспрашивать моего верного спутника , зачем он не повез меня прямо в те места , и в тот же день мы добрались до матушкина хуторка , существования которого я , признаться сказать , и не подозревал до тех пор . При этом хуторке оказался флигелек , очень ветхий , но нежилой и потому чистый ; я провел в нем довольно спокойную ночь.На следующий день я проснулся ранехонько . Солнце только что встало ; на небе не было ни одного облачка ; всё кругом блестело сильным двойным блеском : блеском молодых утренних лучей и вчерашнего ливня . Пока мне закладывали таратайку , я пошел побродить по небольшому , некогда фруктовому , теперь одичалому саду , со всех сторон обступившему флигелек своей пахучей , сочной глушью . Ах , как было хорошо на вольном воздухе , под ясным небом , где трепетали жаворонки , откуда сыпался серебряный бисер их звонких голосов ! На крыльях своих они , наверно , унесли капли росы , и песни их казались орошенными росою . Я даже шапку снял с головы и дышал радостно — всею грудью ... На склоне неглубокого оврага , возле самого плетня , виднелась пасека ; узенькая тропинка вела к ней , извиваясь змейкой между сплошными стенами бурьяна и крапивы , над которыми высились , бог ведает откуда занесенные , остроконечные стебли темно-зеленой конопли.Я отправился по этой тропинке ; дошел до пасеки . Рядом с нею стоял плетеный сарайчик ,
так называемый амшаник , куда ставят улья на зиму . Я заглянул в полуоткрытую дверь : темно , тихо , сухо ; пахнет мятой , мелиссой . В углу приспособлены подмостки , и на них , прикрытая одеялом , какая-то маленькая фигура ... Я пошел было прочь ... — Барин , а барин ! Петр Петрович ! — послышался мне голос , слабый , медленный и сиплый , как шелест болотной осоки.Я остановился.— Петр Петрович ! Подойдите , пожалуйста ! — повторил голос . Он доносился до меня из угла с тех , замеченных мною , подмостков.Я приблизился — и остолбенел от удивления . Передо мною лежало живое человеческое существо , но что это было такое ? Голова совершенно высохшая , одноцветная , бронзовая — ни дать ни взять икона старинного письма ; нос узкий , как лезвие ножа ; губ почти не видать — только зубы белеют и глаза , да из-под платка выбиваются на лоб жидкие пряди желтых волос . У подбородка , на складке одеяла , движутся , медленно перебирая пальцами , как палочками , две крошечных руки тоже бронзового цвета . Я вглядываюсь попристальнее : лицо не только не безобразное , даже красивое , — но страшное , необычайное . И тем страшнее кажется мне это лицо , что по нем , по металлическим его щекам , я вижу — силится ... силится и не может расплыться улыбка.— Вы меня не узнаете , барин ? — прошептал опять голос ; он словно испарялся из едва шевелившихся губ . — Да и где узнать ! Я Лукерья ... Помните , что хороводы у матушки у вашей в Спасском водила ... помните , я еще запевалой была ? — Лукерья ! — воскликнул я . — Ты ли это ? Возможно ли ? — Я , да , барин , — я. Я — Лукерья.Я не знал , что сказать , и как ошеломленный глядел на это темное , неподвижное лицо с устремленными на меня светлыми и мертвенными глазами . Возможно ли ? Эта мумия — Лукерья , первая красавица во всей нашей дворне , высокая , полная , белая , румяная , хохотунья , плясунья , певунья ! Лукерья , умница Лукерья , за которою ухаживали все наши молодые парни , по которой я сам втайне вздыхал , я — шестнадцатилетний мальчик ! — Помилуй , Лукерья , — проговорил я наконец , — что это с тобой случилось ? — А беда такая стряслась ! Да вы не побрезгуйте , барин , не погнушайтесь несчастием моим , — сядьте вон на кадушечку , поближе , а то вам меня не слышно будет ... вишь я какая голосистая стала ! .. Ну , уж и рада же я , что увидала вас ! Как это вы в Алексеевку попали ? Лукерья говорила очень тихо и слабо , но без остановки.— Меня Ермолай-охотник сюда завез . Но расскажи же ты мне ... — Про беду-то мою рассказать ? Извольте , барин . Случилось это со мной уже давно , лет шесть или семь . Меня тогда только что помолвили за Василья Полякова — помните , такой из себя статный был , кудрявый , еще буфетчиком у матушки у вашей служил ? Да вас уже тогда в деревне не было ; в Москву уехали учиться . Очень мы с Василием слюбились ; из головы он у меня не выходил ; а дело было весною . Вот раз ночью ... уж и до зари недалеко ... а мне не спится : соловей в саду таково удивительно поет сладко ! .. Не вытерпела я ,
и вышла на крыльцо его послушать . Заливается он , заливается ... и вдруг мне почудилось : зовет меня кто-то Васиным голосом , тихо так : « Луша ! .. » Я глядь в сторону , да , знать , спросонья оступилась , так прямо с рундучка и полетела вниз — да о землю хлоп ! И , кажись , не сильно я расшиблась , потому — скоро поднялась и к себе в комнату вернулась . Только словно у меня что внутри — в утробе — порвалось ... Дайте дух перевести ... с минуточку ... барин.Лукерья умолкла , а я с изумлением глядел на нее . Изумляло меня собственно то , что она рассказ свой вела почти весело , без охов и вздохов , нисколько не жалуясь и не напрашиваясь на участие.— С самого того случая , — продолжала Лукерья , — стала я сохнуть , чахнуть ; чернота на меня нашла ; трудно мне стало ходить , а там уже — и полно ногами владеть ; ни стоять , ни сидеть не могу ; всё бы лежала . И ни пить , ни есть не хочется : всё хуже да хуже . Матушка ваша по доброте своей и лекарям меня показывала , и в больницу посылала . Однако облегченья мне никакого не вышло . И ни один лекарь даже сказать не мог , что за болезнь у меня за такая . Чего они со мной только не делали : железом раскаленным спину жгли , в колотый лед сажали — и всё ничего . Совсем я окостенела под конец ... Вот и порешили господа , что лечить меня больше нечего , а в барском доме держать калек неспособно ... ну , и переслали меня сюда — потому тут у меня родственники есть . Вот я и живу , как видите.Лукерья опять умолкла и опять усилилась улыбнуться.— Это однако же ужасно , твое положение ! — воскликнул я ... и , не зная , что прибавить , спросил : — А что же Поляков Василий ? — Очень глуп был этот вопрос.Лукерья отвела глаза немного в сторону.— Что Поляков ? Потужил , потужил — да и женился на другой , на девушке из Глинного . Знаете Глинное ? От нас недалече . Аграфеной ее звали . Очень он меня любил , да ведь человек молодой — не оставаться же ему холостым . И какая уж я ему могла быть подруга ? А жену он нашел себе хорошую , добрую , и детки у них есть . Он тут у соседа в приказчиках живет : матушка ваша по пачпорту его отпустила , и очень ему , слава богу , хорошо.— И так ты всё лежишь да лежишь ? — спросил я опять.— Вот так и лежу , барин , седьмой годок . Летом-то я здесь лежу , в этой плетушке , а как холодно станет — меня в предбанник перенесут . Там лежу.— Кто же за тобой ходит ? Присматривает кто ? — А добрые люди здесь есть тоже . Меня не оставляют . Да и ходьбы за мной немного . Есть-то почитай что не ем ничего , а вода — вон она в кружке-то : всегда стоит припасенная , чистая , ключевая вода . До кружки-то я сама дотянуться могу : одна рука у меня еще действовать может . Ну , девочка тут есть , сиротка ; нет , нет — да и наведается , спасибо ей . Сейчас тут была ... Вы ее не встретили ? Хорошенькая такая , беленькая . Она цветы мне носит ; большая я до них охотница , до цветов-то . Садовых у нас нет , — были , да перевелись . Но ведь и полевые цветы хороши , пахнут еще лучше садовых .
... на что приятнее ! — И не скучно , не жутко тебе , моя бедная Лукерья ? — А что будешь делать ? Лгать не хочу — сперва очень томно было ; а потом приникла , обтерпелась — ничего ; иным еще хуже бывает.— Это каким же образом ? — А у иного и пристанища нет ! А иной — слепой или глухой ! А я , слава богу , вижу прекрасно и всё слышу , всё . Крот под землею роется — я и то слышу . И запах я всякий чувствовать могу , самый какой ни на есть слабый ! Гречиха в поле зацветет или липа в саду — мне и сказывать не надо : я первая сейчас слышу . Лишь бы ветерком оттуда потянуло . Нет , что бога гневить ? — многим хуже моего бывает . Хоть бы то взять : иной здоровый человек очень легко согрешить может ; а от меня сам грех отошел . Намеднись отец Алексей , священник , стал меня причащать да и говорит : « Тебя , мол , исповедовать нечего : разве ты в твоем состоянии согрешить можешь ? » Но я ему ответила : « А мысленный грех , батюшка ? » — « Ну , — говорит , а сам смеется , — это грех не великий » .— Да я , должно быть , и этим самым , мысленным грехом не больно грешна , — продолжала Лукерья , — потому я так себя приучила : не думать , а пуще того — не вспоминать . Время скорей проходит.Я , признаюсь , удивился.— Ты всё одна да одна , Лукерья ; как же ты можешь помешать , чтобы мысли тебе в голову не шли ? Или ты всё спишь ? — Ой , нет , барин ! Спать-то я не всегда могу . Хоть и больших болей у меня нет , а ноет у меня там , в самом нутре , и в костях тоже ; не дает спать как следует . Нет ... а так лежу я себе , лежу-полеживаю — и не думаю ; чую , что жива , дышу — и вся я тут . Смотрю , слушаю . Пчелы на пасеке жужжат да гудят ; голубь на крышу сядет и заворкует ; курочка-наседочка зайдет с цыплятами крошек поклевать ; а то воробей залетит или бабочка — мне очень приятно . В позапрошлом году так даже ласточки вон там в углу гнездо себе свили и детей вывели . Уж как же оно было занятно ! Одна влетит , к гнездышку припадет , деток накормит — и вон . Глядишь — уж на смену ей другая . Иногда не влетит , только мимо раскрытой двери пронесется , а детки тотчас — ну пищать да клювы разевать ... Я их и на следующий год поджидала , да их , говорят , один здешний охотник из ружья застрелил . И на что покорыстился ? Вся то она , ласточка , не больше жука ... Какие вы , господа охотники , злые ! — Я ласточек не стреляю , — поспешил я заметить.— А то раз , — начала опять Лукерья , — вот смеху-то было ! Заяц забежал , право ! Собаки , что ли , за ним гнались , только он прямо в дверь как прикатит ! .. Сел близехонько и долго таки сидел , всё носом водил и усами дергал — настоящий офицер ! И на меня смотрел . Понял , значит , что я ему не страшна . Наконец встал , прыг-прыг к двери , на пороге оглянулся — да и был таков ! Смешной такой ! Лукерья взглянула на меня ... аль , мол , не забавно ? Я , в угоду ей , посмеялся . Она покусала пересохшие губы.— Ну , зимою , конечно , мне хуже : потому — темно ; свечку зажечь жалко , да и к чему ?
охоча была , но что читать ? Книг здесь нет никаких , да хоть бы и были , как я буду держать ее , книгу-то ? Отец Алексей мне , для рассеянности , принес календарь ; да видит , что пользы нет , взял да унес опять . Однако хоть и темно , а всё слушать есть что : сверчок затрещит али мышь где скрестись станет . Вот тут-то хорошо : не думать ! — А то я молитвы читаю , — продолжала , отдохнув немного , Лукерья . — Только немного я знаю их , этих самых молитв . Да и на что я стану господу богу наскучать ? О чем я его просить могу ? Он лучше меня знает , чего мне надобно . Послал он мне крест — значит , меня он любит . Так нам велено это понимать . Прочту Отче наш , Богородицу , акафист Всем скорбящим — да и опять полеживаю себе безо всякой думочки . И ничего ! Прошло минуты две . Я не нарушал молчанья и не шевелился на узенькой кадушке , служившей мне сиденьем . Жестокая , каменная неподвижность лежавшего передо мною живого , несчастного существа сообщилась и мне : я тоже словно оцепенел.— Послушай , Лукерья , — начал я наконец . — Послушай , какое я тебе предложение сделаю . Хочешь , я распоряжусь : тебя в больницу перевезут , в хорошую городскую больницу ? Кто знает , быть может , тебя еще вылечат ? Во всяком случае ты одна не будешь ... Лукерья чуть-чуть двинула бровями.— Ох , нет , барин , — промолвила она озабоченным шёпотом , — не переводите меня в больницу , не трогайте меня . Я там только больше муки приму . Уж куда меня лечить ! .. Вот так-то раз доктор сюда приезжал ; осматривать меня захотел . Я его прошу : « Не тревожьте вы меня , Христа ради » . Куда ! переворачивать меня стал , руки , ноги разминал , разгинал ; говорит : « Это я для учености делаю ; на то я служащий человек , ученый ! И ты , говорит , не моги мне противиться , потому что мне за мои труды орден на шею дан , и я для вас же , дураков , стараюсь » . Потормошил , потормошил меня , назвал мне мою болезнь — мудрено таково — да с тем и уехал . А у меня потом целую неделю все косточки ныли . Вы говорите : я одна бываю , всегда одна . Нет , не всегда . Ко мне ходят . Я смирная — не мешаю . Девушки крестьянские зайдут , погуторят ; странница забредет , станет про Иерусалим рассказывать , про Киев , про святые города . Да мне и не страшно одной быть . Даже лучше , ей-ей ! .. Барин , не трогайте меня , не возите в больницу ... Спасибо вам , вы добрый , только не трогайте меня , голубчик.— Ну , как хочешь , как хочешь , Лукерья . Я ведь для твоей же пользы полагал ... — Знаю , барин , что для моей пользы . Да , барин , милый , кто другому помочь может ? Кто ему в душу войдет ? Сам себе человек помогай ! Вы вот не поверите — а лежу я иногда так-то одна ... и словно никого в целом свете , кроме меня , нету . Только одна я — живая ! И чудится мне , будто что меня осенит ... Возьмет меня размышление — даже удивительно.— О чем же ты тогда размышляешь , Лукерья ? — Этого , барин , тоже никак нельзя сказать : не растолкуешь . Да и забывается оно потом . Придет , словно как тучка ,
, свежо так , хорошо станет , а что такое было — не поймешь ! Только думается мне : будь около меня люди — ничего бы этого не было и ничего бы я не чувствовала , окромя своего несчастья.Лукерья вздохнула с трудом . Грудь ей не повиновалась — так же , как и остальные члены.— Как погляжу я , барин , на вас , — начала она снова , — очень вам меня жалко . А вы меня не слишком жалейте , право ! Я вам , например , что скажу : я иногда и теперь ... Вы ведь помните , какая я была в свое время веселая ? Бой-девка ! .. так знаете что ? Я и теперь песни пою.— Песни ? .. Ты ? — Да , песни , старые песни , хороводные , подблюдные , святочные , всякие ! Много я их ведь знала и не забыла . Только вот плясовых не пою . В теперешнем моем звании оно не годится.— Как же ты поешь их ... про себя ? — И про себя и голосом . Громко-то не могу , а всё — понять можно . Вот я вам сказывала — девочка ко мне ходит . Сиротка , значит , понятливая . Так вот я ее выучила ; четыре песни она уже у меня переняла . Аль не верите ? Постойте , я вам сейчас ... Лукерья собралась с духом ... Мысль , что это полумертвое существо готовится запеть , возбудила во мне невольный ужас . Но прежде чем я мог промолвить слово — в ушах моих задрожал протяжный , едва слышный , но чистый и верный звук ... за ним последовал другой , третий . « Во лузях » пела Лукерья . Она пела , не изменив выражения своего окаменелого лица , уставив даже глаза . Но так трогательно звенел этот бедный , усиленный , как струйка дыма колебавшийся голосок , так хотелось ей всю душу вылить ... Уже не ужас чувствовал я : жалость несказанная стиснула мне сердце.— Ох , не могу ! — проговорила она вдруг , — силушки не хватает ... Очень уж я вам обрадовалась.Она закрыла глаза.Я положил руку на ее крошечные холодные пальчики ... Она взглянула на меня — и ее темные веки , опушенные золотистыми ресницами , как у древних статуй , закрылись снова . Спустя мгновенье они заблистали в полутьме ... Слеза их смочила.Я не шевелился по-прежнему.— Экая я ! — проговорила вдруг Лукерья с неожиданной силой и , раскрыв широко глаза , постаралась смигнуть с них слезу . — Не стыдно ли ? Чего я ? Давно этого со мной не случалось ... с самого того дня , как Поляков Вася у меня был прошлой весной . Пока он со мной сидел да разговаривал — ну , ничего ; а как ушел он — поплакала я-таки в одиночку ! Откуда бралось ! .. Да ведь у нашей сестры слезы некупленные . Барин , — прибавила Лукерья , — чай , у вас платочек есть ... Не побрезгуйте , утрите мне глаза.Я поспешил исполнить ее желание — и платок ей оставил . Она сперва отказывалась ... на что , мол , мне такой подарок ? Платок был очень простой , но чистый и белый . Потом она схватила его своими слабыми пальцами и уже не разжала их более . Привыкнув к темноте , в которой мы оба находились , я мог ясно различить ее черты , мог даже заметить тонкий румянец , проступивший сквозь бронзу ее лица , мог открыть в этом лице — так , по крайней мере , мне казалось — следы его бывалой красоты.— Вот вы ,
, спрашивали меня , — заговорила опять Лукерья , — сплю ли я ? Сплю я , точно , редко , но всякий раз сны вижу , — хорошие сны ! Никогда я больной себя не вижу : такая я всегда во сне здоровая да молодая ... Одно горе : проснусь я — потянуться хочу хорошенько — ан я вся , как скованная . Раз мне какой чудный сон приснился ! Хотите , расскажу вам ? — Ну , слушайте . — Вижу я , будто стою я в поле , а кругом рожь , такая высокая , спелая , как золотая ! .. И будто со мной собачка рыженькая , злющая-презлющая — всё укусить меня хочет . И будто в руках у меня серп , и не простой серп , а самый как есть месяц , вот когда он на серп похож бывает . И этим самым месяцем должна я эту самую рожь сжать дочиста . Только очень меня от жары растомило , и месяц меня слепит , и лень на меня нашла ; а кругом васильки растут , да такие крупные ! И все ко мне головками повернулись . И думаю я : нарву я этих васильков ; Вася прийти обещался — так вот я себе венок сперва совью ; жать-то я еще успею . Начинаю я рвать васильки , а они у меня промеж пальцев тают да тают , хоть ты что ! И не могу я себе венок свить . А между тем я слышу — кто-то уж идет ко мне , близко таково , и зовет : Луша ! Луша ! .. Ай , думаю , беда — не успела ! Всё равно , надену я себе на голову этот месяц заместо васильков . Надеваю я месяц , ровно как кокошник , и так сама сейчас вся засияла , всё поле кругом осветила . Глядь — по самым верхушкам колосьев катит ко мне скорехонько — только не Вася , а сам Христос ! И почему я узнала , что это Христос , сказать не могу , — таким его не пишут , — а только он ! Безбородый , высокий , молодой , весь в белом , — только пояс золотой , — и ручку мне протягивает . « Не бойся , говорит , невеста моя разубранная , ступай за мною ; ты у меня в царстве небесном хороводы водить будешь и песни играть райские » . И я к его ручке как прильну ! Собачка моя сейчас меня за ноги ... но тут мы взвились ! Он впереди ... Крылья у него по всему небу развернулись , длинные , как у чайки , — и я за ним ! И собачка должна отстать от меня . Тут только я поняла , что эта собачка — болезнь моя и что в царстве небесном ей уже места не будет.Лукерья умолкла на минуту.— А то еще видела я сон , — начала она снова , — а быть может , это было мне видение — я уж и не знаю . Почудилось мне , будто я в самой этой плетушке лежу и приходят ко мне мои покойные родители — батюшка да матушка — и кланяются мне низко , а сами ничего не говорят . И спрашиваю я их : зачем вы , батюшка и матушка , мне кланяетесь ? А затем , говорят , что так как ты на сем свете много мучишься , то не одну ты свою душеньку облегчила , но и с нас большую тягу сняла . И нам на том свете стало много способнее . Со своими грехами ты уже покончила ; теперь наши грехи побеждаешь . И , сказавши это , родители мне опять поклонились — и не стало их видно : одни стены видны . Очень я потом сомневалась , что это такое со мною было . Даже батюшке на духу рассказала . Только он так полагает , что это было не видение ,
что видения бывают одному духовному чину.— А то вот еще какой мне был сон , — продолжала Лукерья . — Вижу я , что сижу я этак будто на большой дороге под ракитой , палочку держу оструганную , котомка за плечами и голова платком окутана — как есть странница ! И идти мне куда-то далеко-далеко на богомолье . И проходят мимо меня всё странники ; идут они тихо , словно нехотя , всё в одну сторону ; лица у всех унылые и друг на дружку все очень похожи . И вижу я : вьется , мечется между ними одна женщина , целой головой выше других , и платье на ней особенное , словно не наше , не русское . И лицо тоже особенное , постное лицо , строгое . И будто все другие от нее сторонятся ; а она вдруг верть — да прямо ко мне . Остановилась и смотрит ; а глаза у ней , как у сокола , желтые , большие и светлые-пресветлые . И спрашиваю я ее : « Кто ты ? » А она мне говорит : « Я смерть твоя » . Мне чтобы испугаться , а я напротив — рада-радехонька , крещусь ! И говорит мне та женщина , смерть моя : « Жаль мне тебя , Лукерья , но взять я тебя с собою не могу . Прощай ! » Господи ! как мне тут грустно стало ! .. « Возьми меня , говорю , матушка , голубушка , возьми ! » И смерть моя обернулась ко мне , стала мне выговаривать ... Понимаю я , что назначает она мне мой час , да непонятно так , неявственно ... После , мол , петровок ... С этим я проснулась ... Такие-то у меня бывают сны удивительные ! Лукерья подняла глаза кверху ... задумалась ... — Только вот беда моя : случается , целая неделя пройдет , а я не засну ни разу . В прошлом году барыня одна проезжала , увидела меня да и дала мне скляночку с лекарством против бессонницы ; по десяти капель приказала принимать . Очень мне помогало , и я спала ; только теперь давно та скляночка выпита ... Не знаете ли , что это было за лекарство и как его получить ? Проезжавшая барыня , очевидно , дала Лукерье опиума . Я обещался доставить ей такую скляночку и опять-таки не мог не подивиться вслух ее терпенью.— Эх , барин ! — возразила она . — Что вы это ? Какое такое терпение ? Вот Симеона Столпника терпение было точно великое : тридцать лет на столбу простоял ! А другой угодник себя в землю зарыть велел по самую грудь , и муравьи ему лицо ели ... А то вот еще мне сказывал один начетчик : была некая страна , и ту страну агаряне завоевали , и всех жителев они мучили и убивали ; и что ни делали жители , освободить себя никак не могли . И проявись тут между теми жителями святая девственница ; взяла она меч великий , латы на себя возложила двухпудовые , пошла на агарян и всех их прогнала за море . А только прогнавши их , говорит им : « Теперь вы меня сожгите , потому что такое было мое обещание , чтобы мне огненною смертью за свой народ помереть » . И агаряне ее взяли и сожгли , а народ с той поры навсегда освободился ! Вот это подвиг ! А я что ! Подивился я тут про себя , куда и в каком виде зашла легенда об Иоанне д'Арк , и , помолчав немного , спросил Лукерью : сколько ей лет ? — Двадцать восемь ... али девять ...
. Да что их считать , года-то ! Я вам еще вот что доложу ... Лукерья вдруг как-то глухо кашлянула , охнула ... — Ты много говоришь , — заметил я ей , — это может тебе повредить.— Правда , — прошептала она едва слышно , — разговорке нашей конец ; да куда ни шло ! Теперь , как вы уедете , намолчусь я вволю . По крайности душу отвела ... Я стал прощаться с нею , повторил ей мое обещание прислать ей лекарство , попросил ее еще раз хорошенько подумать и сказать мне — не нужно ли ей чего ? — Ничего мне не нужно ; всем довольна , слава богу , — с величайшим усилием , но умиленно произнесла она . — Дай бог всем здоровья ! А вот вам бы , барин , матушку вашу уговорить — крестьяне здешние бедные — хоть бы малость оброку с них она сбавила ! Земли у них недостаточно , угодий нет ... Они бы за вас богу помолились ... А мне ничего не нужно — всем довольна.Я дал Лукерье слово исполнить ее просьбу и подходил уже к дверям ... она подозвала меня опять.— Помните , барин , — сказала она , и чудное что-то мелькнуло в ее глазах и на губах , — какая у меня была коса ? Помните — до самых колен ! Я долго не решалась ... Этакие волосы ! .. Но где же их было расчесывать ? В моем-то положении ! .. Так уж я их и обрезала ... Да ... Ну , простите , барин ! Больше не могу ... В тот же день , прежде чем отправиться на охоту , был у меня разговор о Лукерье с хуторским десятским . Я узнал от него , что ее в деревне прозывали « Живые мощи » , что , впрочем , от нее никакого не видать беспокойства ; ни ропота от нее не слыхать , ни жалоб . « Сама ничего не требует , а напротив — за всё благодарна ; тихоня , как есть тихоня , так сказать надо . Богом убитая , — так заключил десятский , — стало быть , за грехи ; но мы в это не входим . А чтобы , например , осуждать ее — нет , мы ее не осуждаем . Пущай ее ! » Несколько недель спустя я узнал , что Лукерья скончалась . Смерть пришла-таки за ней ... и « после петровок » . Рассказывали , что в самый день кончины она всё слышала колокольный звон , хотя от Алексеевки до церкви считают пять верст с лишком и день был будничный . Впрочем , Лукерья говорила , что звон шел не от церкви , а « сверху » . Вероятно , она не посмела сказать : с неба.— Что я вам доложу , — промолвил Ермолай , входя ко мне в избу , — а я только что пообедал и прилег на походную кроватку , чтоб отдохнуть немного после довольно удачной , но утомительной охоты на тетеревов — дело было в десятых числах июля и жары стояли страшные , — что я вам доложу : у нас вся дробь вышла.Я вскочил с кроватки.— Вышла дробь ! Как же так ! Ведь мы с собой из деревни почитай что фунтов тридцать взяли ! целый мешок ! — Оно точно ; и мешок был большой : на две недели бы хватило . Да кто его знает ! Прореха , что ль , в нем произошла , — а только , как есть , нету дроби ... так , зарядов на десять осталось.— Что же мы станем теперь делать ? Самые лучшие места впереди — на завтрешний день нам обещали шесть выводков ... — А пошлите меня в Тулу . Тут недалече : всего сорок пять верст .
и дроби привезу , коли прикажете , целый пуд.— Да когда же ты поедешь ? — А хоть сейчас . Чего мешкать ? Только вот что : надо будет лошадей нанять.— Как лошадей нанять ! А свои-то на что ? — На своих ехать нельзя . Коренник захромал ... страсть ! — Это с каких пор ? — А вот намеднись , — кучер его ковать водил . Ну и заковал . Кузнец , должно , попался неладный . Теперь даже на ногу ступить не может . Передняя нога . Так и несет ее ... как собака.— Что ж ? расковали его , по крайней мере ? — Нет , не расковали ; а непременно расковать его следует . Гвоздь-то ему , чай , в самое мясо во́гнат.Я велел позвать кучера . Оказалось , что Ермолай не солгал : коренник действительно не ступал на ногу . Я немедленно распорядился , чтобы его расковали и поставили на сырую глину.— Что ж ? Лошадей нанять в Тулу прикажете ? — пристал ко мне Ермолай.— Да разве можно в этом захолустье найти лошадей ? — воскликнул я с невольной досадой ... Деревня , в которой мы находились , была заглазная , глухая ; все ее обитатели казались голышами ; мы с трудом отыскали одну — не то что белую , а мало-мальски просторную избу.— Можно , — ответил Ермолай с обычной своей невозмутимостью . — Вы про здешнюю деревню сказали верно ; а только в этом самом месте проживал один крестьянин . Умнеющий ! богатый ! Девять лошадей имел . Сам-то он помер , и старший сын теперь всем орудует . Человек — из глупых глупый , ну , однако отцовское добро протрясти еще не успел . Мы у него лошадьми раздобудемся . Прикажите , я его приведу . Братья у него , слышно , ребята шустрые ... а все-таки он им голова.— Почему же это так ? — А потому — старшой ! Значит , младшие — покоряйся ! — Тут Ермолай сильно и непечатно отозвался о младших братьях вообще . — Я его приведу . Он простой . С ним — да не сговориться ? Пока Ермолай ходил за « простым » человеком , мне пришло в голову : не лучше ли мне самому съездить в Тулу ? Во-первых , я , наученный опытом , плохо надеялся на Ермолая ; я послал его однажды в город за покупками , он обещался исполнить все мои поручения в течение одного дня — и пропадал целую неделю , пропил все деньги и вернулся пеший — а поехал на беговых дрожках . Во-вторых , у меня был в Туле барышник знакомый ; я мог купить у него лошадь на место охромевшего коренника. « Решенное дело ! — подумал я . — Съезжу сам ; а спать можно и в дороге — благо тарантас покойный » .— Привел ! — воскликнул четверть часа спустя Ермолай , вваливаясь в избу . Вслед за ним вошел рослый мужик в белой рубахе , синих портах и лаптях , белобрысый , подслеповатый , с рыжей бородкой клинушком , длинным пухлым носом и разинутым ртом . Он , точно , смотрел « простецом » .— Вот извольте , — промолвил Ермолай , — лошади у него есть , и он согласен.— То ись , значит , я ... — заговорил мужик сиповатым голосом и с запинкой , встряхивая свои жидкие волосы и перебирая пальцами околыш шапки , которую держал в руках . — Я , значит ... — Как тебя зовут ? — спросил я.Мужик потупился и словно задумался.— Как меня зовут-то ?
Да ; как твое имя ? — А имя мне будет — Филофей.— Ну , вот что , братец Филофей ; у тебя , я слышал , есть лошади . Приведи-ка сюда тройку , мы их заложим в мой тарантас , — он у меня легкий , — и свези ты меня в Тулу . Теперь ночь лунная , светло и ехать прохладно . Дорога у вас тут какова ? — Дорога ? Дорога — ничего . До большака верст двадцать будет — всего . Одно есть местечко ... неладное ; а то ничего.— Какое такое местечко неладное ? — А речку вброд переезжать надоть.— Да разве вы сами в Тулу поедете ? — осведомился Ермолай.— Да , сам.— Ну ! — промолвил мой верный слуга и тряхнул головою . — Н-н-у ! — повторил он , сплюнул и вышел вон.Поездка в Тулу , очевидно , уже не представляла ему ничего привлекательного ; она стала для него пустым и незанимательным делом.— Ты дорогу хорошо знаешь ? — обратился я к Филофею.— Как нам дороги не знать ! Только я , значит , воля ваша , не могу ... потому как же этак вдруг ... Оказалось , что Ермолай , нанимая Филофея , заявил ему , чтобы он не сомневался , что ему , дураку , заплатят ... и только ! Филофей , хотя и дурак , — по словам Ермолая , — не удовлетворился одним этим заявлением . Он запросил с меня пятьдесят рублей ассигнациями — цену громадную ; я предложил ему десять рублей — цену низкую . Принялись мы торговаться ; Филофей сперва упорствовал , потом стал сдаваться , но туго . Вошедший на минутку Ермолай начал меня уверять , что « этот дурак » ( вишь , полюбилось слово ! — заметил вполголоса Филофей ) , « этот дурак совсем счету деньгам не знает » , — и кстати напомнил мне , как лет двадцать тому назад постоялый двор , устроенный моей матушкой на бойком месте , на перекрестке двух больших дорог , пришел в совершенный упадок оттого , что старый дворовый , которого посадили туда хозяйничать , действительно не знал счета деньгам , а ценил их по количеству — то есть отдавал , например , серебряный четвертак за шесть медных пятаков , причем , однако , сильно ругался.— Эх ты , Филофей , прямой Филофей ! — воскликнул , наконец , Ермолай и , уходя , в сердцах хлопнул дверью.Филофей ничего ему не возразил , как бы сознавая , что называться Филофеем , точно , не совсем ловко и что за такое имя даже упрекать можно человека , хотя собственно виноват тут поп , которого при крещении не ублаготворили как следует.Наконец мы , однако , сошлись с ним на двадцати рублях . Он отправился за лошадьми и чрез час привел их целых пять на выбор . Лошади оказались порядочные , хотя гривы и хвосты у них были спутанные и животы — большие , растянутые , как барабан . С Филофеем пришло двое его братьев , нисколько на него не похожих . Маленькие , черноглазые , востроносые , они , точно , производили впечатление ребят « шустрых » , говорили много и скоро — « лопотали » , как выразился Ермолай , — но старшому покорялись.Они выкатили тарантас из-под навеса да часа полтора возились с ним и с лошадьми ; то отпускали веревочные постромки , то прикручивали их туго-натуго !
» , потому « ён с горы спущать могит » , — но Филофей решил : кудластого ! Так кудластого и заложили в корень.Тарантас набили сеном , подсунули под сиденье хомут с хромого коренника — в случае , если б пришлось пригонять его в Туле на новокупленную лошадь ... Филофей , успевший сбегать домой и возвратившийся оттуда в длинном белом отцовском балахоне , высоком гречневике и смазных сапогах , взобрался торжественно на козла . Я сел , посмотрев на часы : четверть одиннадцатого . Ермолай даже не простился со мною , он принялся бить своего Валетку ; Филофей задергал вожжами , закричал тонким-тонким голосом : « Эх вы , махонькие ! » — братья его подскочили с обеих сторон , подстегнули под брюхо пристяжных — и тарантас тронулся , свернул из ворот на улицу ; кудластый хотел было махнуть к себе на двор , но Филофей образумил его несколькими ударами кнута — и вот мы уже выскочили из деревни и покатили по довольно ровной дороге , между сплошными кустами густого орешника.Ночь была тихая , славная , самая удобная для езды . Ветер то прошелестит в кустах , закачает ветки , то совсем замрет ; на небе кое-где виднелись неподвижные серебристые облачка ; месяц стоял высоко и ясно озарял окрестность . Я растянулся на сене и уже вздремнул было ... да вспомнил о « неладном месте » и встрепенулся.— А что , Филофей ? До брода далеко ? — До броду-то ? Верст восемь будет. « Восемь верст , — подумалось мне . — Раньше часу не доедем . Соснуть пока можно » .— Ты , Филофей , дорогу хорошо знаешь ? — спросил я опять.— Да как ее не знать-то , дорогу-то ? Не впервой едем ... Он еще что-то прибавил , но я уже не расслушал его ... Я спал.Разбудило меня не собственное намерение проснуться ровно через час , как это часто случается , а какое-то странное , хоть и слабое , хлюпанье и бульканье под самым моим ухом . Я поднял голову ... Что за чудеса ? Лежу я в тарантасе по-прежнему , а вокруг тарантаса — и на пол-аршина , не более , от его края — водная гладь , освещенная луною , дробится и дрожит мелкой , четкой рябью . Я — глядь вперед : на козлах , понурив голову , согнув спину , сидит , как истукан , Филофей , а еще подальше — над журчащею водою — кривая линия дуги и лошадиные головы и спины . И всё так неподвижно , так бесшумно — словно в заколдованном царстве , во сне , в сказочном сне ... Что за притча ? Я — глядь назад из-под балчука тарантаса ... Да мы на самой середине реки ... берег от нас шагов за тридцать ! — Филофей ! — воскликнул я.— Чего ? — возразил он.— Как чего ? Помилуй ! Где же это мы ? — В реке.— Я вижу , что в реке . Да мы этак сейчас потонем . Так-то ты вброд переезжаешь ? А ? Да ты спишь , Филофей ! Отвечай же ! — Маленечко ошибся , — промолвил мой возница , — в сторону , знать , взял грешным делом , а теперь подождать надоть.— Как ждать надоть ! Чего же мы будем ждать ? — А вот пущай кудластый оглядится : куда он ворохнется , туда , значит , и ехать надоть.Я приподнялся на сене . Голова коренника не шевелилась над водою .