Daria/rus_authors huggingface dataset:
Мещерская , — сказала она по-французски , не поднимая глаз от вязанья . — Я , к сожалению , уже не первый раз принуждена призывать вас сюда , чтобы говорить с вами относительно вашего поведения.— Я слушаю , madame , — ответила Мещерская , подходя к столу , глядя на нее ясно и живо , но без всякого выражения на лице , и присела так легко и грациозно , как только она одна умела.— Слушать вы меня будете плохо , я , к сожалению , убедилась в этом , — сказала начальница и , потянув нитку и завертев на лакированном полу клубок , на который с любопытством посмотрела Мещерская , подняла глаза . — Я не буду повторяться , не буду говорить пространно , — сказала она.Мещерской очень нравился этот необыкновенно чистый и большой кабинет , так хорошо дышавший в морозные дни теплом блестящей голландки и свежестью ландышей на письменном столе . Она посмотрела на молодого царя , во весь рост написанного среди какой-то блистательной залы , на ровный пробор в молочных , аккуратно гофрированных волосах начальницы и выжидательно молчала.— Вы уже не девочка , — многозначительно сказала начальница , втайне начиная раздражаться.— Да , madame , — просто , почти весело ответила Мещерская.— Но и не женщина , — еще многозначительнее сказала начальница , и ее матовое лицо слегка заалело . — Прежде всего , — что это за прическа ? Это женская прическа ! — Я не виновата , madame , что у меня хорошие волосы , — ответила Мещерская и чуть тронула обеими руками свою красиво убранную голову.— Ах , вот как , вы не виноваты ! — сказала начальница . — Вы не виноваты в прическе , не виноваты в этих дорогих гребнях , не виноваты , что разоряете своих родителей на туфельки в двадцать рублей ! Но , повторяю вам , вы совершенно упускаете из виду , что вы пока только гимназистка ... И тут Мещерская , не теряя простоты и спокойствия , вдруг вежливо перебила ее : — Простите , madame , вы ошибаетесь : я женщина . И виноват в этом — знаете кто ? Друг и сосед папы , а ваш брат Алексей Михайлович Малютин . Это случилось прошлым летом в деревне ... А через месяц после этого разговора казачий офицер , некрасивый и плебейского вида , не имевший ровно ничего общего с тем кругом , к которому принадлежала Оля Мещерская , застрелил ее на платформе вокзала , среди большой толпы народа , только что прибывшей с поездом . И невероятное , ошеломившее начальницу признание Оли Мещерской совершенно подтвердилось : офицер заявил судебному следователю , что Мещерская завлекла его , была с ним близка , поклялась быть его женой , а на вокзале , в день убийства , провожая его в Новочеркасск , вдруг сказала ему , что она и не думала никогда любить его , что все эти разговоры о браке — одно ее издевательство над ним , и дала ему прочесть ту страничку дневника , где говорилось о Малютине.— Я пробежал эти строки и тут же , на платформе , где она гуляла , поджидая , пока я кончу читать , выстрелил в нее , — сказал офицер . — Дневник этот , вот он , взгляните , что было написано в нем десятого июля прошлого года.
было написано следующее : « Сейчас второй час ночи . Я крепко заснула , но тотчас же проснулась ... Нынче я стала женщиной ! Папа , мама и Толя , все уехали в город , я осталась одна . Я была так счастлива , что одна ! Я утром гуляла в саду , в поле , была в лесу , мне казалось , что я одна во всем мире , и я думала так хорошо , как никогда в жизни . Я и обедала одна , потом целый час играла , под музыку у меня было такое чувство , что я буду жить без конца и буду так счастлива , как никто . Потом заснула у папы в кабинете , а в четыре часа меня разбудила Катя , сказала , что приехал Алексей Михайлович . Я ему очень обрадовалась , мне было так приятно принять его и занимать . Он приехал на паре своих вяток , очень красивых , и они все время стояли у крыльца , он остался , потому что был дождь , и ему хотелось , чтобы к вечеру просохло . Он жалел , что не застал папу , был очень оживлен и держал себя со мной кавалером , много шутил , что он давно влюблен в меня . Когда мы гуляли перед чаем по саду , была опять прелестная погода , солнце блестело через весь мокрый сад , хотя стало совсем холодно , и он вел меня под руку и говорил , что он Фауст с Маргаритой . Ему пятьдесят шесть лет , но он еще очень красив и всегда хорошо одет — мне не понравилось только , что он приехал в крылатке , — пахнет английским одеколоном , и глаза совсем молодые , черные , а борода изящно разделена на две длинные части и совершенно серебряная . За чаем мы сидели на стеклянной веранде , я почувствовала себя как будто нездоровой и прилегла на тахту , а он курил , потом пересел ко мне , стал опять говорить какие-то любезности , потом рассматривать и целовать мою руку . Я закрыла лицо шелковым платком , и он несколько раз поцеловал меня в губы через платок ... Я не понимаю , как это могло случиться , я сошла с ума , я никогда не думала , что я такая ! Теперь мне один выход ... Я чувствую к нему такое отвращение , что не могу пережить этого ! .. » Город за эти апрельские дни стал чист , сух , камни его побелели , и по ним легко и приятно идти . Каждое воскресенье , после обедни , по Соборной улице , ведущей к выезду из города , направляется маленькая женщина в трауре , в черных лайковых перчатках , с зонтиком из черного дерева . Она переходит по шоссе грязную площадь , где много закопченных кузниц и свежо дует полевой воздух ; дальше , между мужским монастырем и острогом , белеет облачный склон неба и сереет весеннее поле , а потом , когда проберешься среди луж под стеной монастыря и повернешь налево , увидишь как бы большой низкий сад , обнесенный белой оградой , над воротами которой написано Успение божией матери . Маленькая женщина мелко крестится и привычно идет по главной аллее . Дойдя до скамьи против дубового креста , она сидит на ветру и на весеннем холоде час , два , пока совсем не зазябнут ее ноги в легких ботинках и рука в узкой лайке . Слушая весенних птиц , сладко поющих и в холод , слушая звон ветра в фарфоровом венке , она думает иногда ,
, лишь бы не было перед ее глазами этого мертвого венка . Этот венок , этот бугор , дубовый крест ! Возможно ли , что под ним та , чьи глаза так бессмертно сияют из этого выпуклого фарфорового медальона на кресте , и как совместить с этим чистым взглядом то ужасное , что соединено теперь с именем Оли Мещерской ? — Но в глубине души маленькая женщина счастлива , как все преданные какой-нибудь страстной мечте люди.Женщина эта — классная дама Оли Мещерской , немолодая девушка , давно живущая какой-нибудь выдумкой , заменяющей ей действительную жизнь . Сперва такой выдумкой был ее брат , бедный и ничем не замечательный прапорщик , — она соединила всю свою душу с ним , с его будущностью , которая почему-то представлялась ей блестящей . Когда его убили под Мукденом , она убеждала себя , что она — идейная труженица . Смерть Оли Мещерской пленила ее новой мечтой . Теперь Оля Мещерская — предмет ее неотступных дум и чувств . Она ходит на ее могилу каждый праздник , по часам не спускает глаз с дубового креста , вспоминает бледное личико Оли Мещерской в гробу , среди цветов — и то , что однажды подслушала : однажды , на большой перемене , гуляя по гимназическому саду , Оля Мещерская быстро , быстро говорила своей любимой подруге , полной , высокой Субботиной : — Я в одной папиной книге , — у него много старинных , смешных книг , — прочла , какая красота должна быть у женщины ... Там , понимаешь , столько насказано , что всего не упомнишь : ну , конечно , черные , кипящие смолой глаза , — ей-богу , так и написано : кипящие смолой ! — черные , как ночь , ресницы , нежно играющий румянец , тонкий стан , длиннее обыкновенного руки , — понимаешь , длиннее обыкновенного ! — маленькая ножка , в меру большая грудь , правильно округленная икра , колена цвета раковины , покатые плечи , — я многое почти наизусть выучила , так все это верно ! — но главное , знаешь ли что ? — Легкое дыхание ! А ведь оно у меня есть , — ты послушай , как я вздыхаю , — ведь правда , есть ? Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире , в этом облачном небе , в этом холодном весеннем ветре .
Иван БунинВ Москве последний счастливый день Мити был девятого марта . Так , по крайней мере , казалось ему.Они с Катей шли в двенадцатом часу утра вверх по Тверскому бульвару . Зима внезапно уступила весне , на солнце было почти жарко . Как будто правда прилетели жаворонки и принесли с собой тепло , радость . Все было мокро , все таяло , с домов капали капели , дворники скалывали лед с тротуаров , сбрасывали липкий снег с крыш , всюду было многолюдно , оживленно . Высокие облака расходились тонким белым дымом , сливаясь с влажно синеющим небом . Вдали с благостной задумчивостью высился Пушкин , сиял Страстной монастырь . Но лучше всего было то , что Катя , в этот день особенно хорошенькая , вся дышала простосердечием и близостью , часто с детской доверчивостью брала Митю под руку и снизу заглядывала в лицо ему , счастливому даже как будто чуть-чуть высокомерно , шагавшему так широко , что она едва поспевала за ним.Возле Пушкина она неожиданно сказала : — Как ты смешно , с какой-то милой мальчишеской неловкостью растягиваешь свой большой рот , когда смеешься . Не обижайся , за эту-то улыбку я и люблю тебя . Да вот еще за твои византийские глаза ... Стараясь не улыбаться , пересиливая и тайное довольство , и легкую обиду , Митя дружелюбно ответил , глядя на памятник , теперь уже высоко поднявшийся перед ними : — Что до мальчишества , то в этом отношении мы , кажется , недалеко ушли друг от друга . А на византийца я похож так же , как ты на китайскую императрицу . Вы все просто помешались на этих Византиях , Возрождениях ... Не понимаю я твоей матери ! — Что ж , ты бы на ее месте меня в терем запер ? — спросила Катя.— Не в терем , а просто на порог не пускал бы всю эту якобы артистическую богему , всех этих будущих знаменитостей из студий и консерваторий , из театральных школ , — ответил Митя , продолжая стараться быть спокойным и дружелюбно небрежным . — Ты же сама мне говорила , что Буковецкий уже звал тебя ужинать в Стрельну , а Егоров предлагал лепить голую , в виде какой-то умирающей морской волны , и , конечно , страшно польщена такой честью.— Я все равно даже ради тебя не откажусь от искусства , — сказала Катя . — Может быть , я и гадкая , как ты часто говоришь , — сказала она , хотя Митя никогда не говорил ей этого , — может , я испорченная , но бери меня такую , какая я есть . И не будем ссориться , перестань ты меня ревновать хоть нынче , в такой чудный день ! — Как ты не понимаешь , что ты для меня все-таки лучше всех , единственный ? — негромко и настойчиво спросила она , уже с деланной обольстительностью заглядывая ему в глаза , и задумчиво , медлительно продекламировала : Меж нами дремлющая тайна . Душа душе дала кольцо ... Это последнее , эти стихи уже совсем больно задели Митю . Вообще , многое даже и в этот день было неприятно и больно . Неприятна была шутка насчет мальчишеской неловкости : подобные шутки он слышал от Кати уже не в первый раз , и они были не случайны , — Катя нередко проявляла себя то в том ,
, чем он , нередко ( и невольно , то есть вполне естественно ) выказывала свое превосходство над ним , и он с болью воспринимал это , как признак ее какой-то тайной порочной опытности . Неприятно было « все-таки » ( « ты все-таки для меня лучше всех » ) и то , что это было сказано почему-то внезапно пониженным голосом , особенно же неприятны были стихи , их манерное чтение . Однако даже стихи и это чтение , то есть то самое , что больше всего напоминало Мите среду , отнимавшую у него Катю , остро возбуждавшую его ненависть и ревность , он перенес сравнительно легко в этот счастливый день девятого марта , его последний счастливый день в Москве , как часто казалось ему потом.В этот день , на возвратном пути с Кузнецкого моста , где Катя купила у Циммермана несколько вещей Скрябина , она между прочим заговорила о его , Митиной , маме и сказала , смеясь : — Ты не можешь себе представить , как я заранее боюсь ее ! Почему-то ни разу за все время их любви не касались они вопроса о будущем , о том , чем их любовь кончится . И вот вдруг Катя заговорила о его маме и заговорила так , точно само собой подразумевалось , что мама — ее будущая свекровь.Потом все шло как будто по-прежнему . Митя провожал Катю в студию Художественного театра , на концерты , на литературные вечера или сидел у нее на Кисловке и засиживался до двух часов ночи , пользуясь странной свободой , которую давала ей ее мать , всегда курящая , всегда нарумяненная дама с малиновыми волосами , милая , добрая женщина ( давно жившая отдельно от мужа , у которого была вторая семья ) . Забегала и Катя к Мите , в его студенческие номера на Молчановке , и свидания их , как и прежде , почти сплошь протекали в тяжком дурмане поцелуев . Но Мите упорно казалось , что внезапно началось что-то страшное , что что-то изменилось , стало меняться в Кате.Быстро пролетело то незабвенное легкое время , когда они только что встретились , когда они , едва познакомившись , вдруг почувствовали , что им всего интереснее говорить ( и хоть с утра до вечера ) только друг с другом , — когда Митя столь неожиданно оказался в том сказочном мире любви , которого он втайне ждал с детства , с отрочества . Этим временем был декабрь , — морозный , погожий , день заднем украшавший Москву густым инеем и мутно-красным шаром низкого солнца . Январь , февраль закружили Митину любовь в вихре непрерывного счастья , уже как бы осуществленного или , по крайней мере , вот-вот готового осуществиться . Но уже и тогда что-то стало ( и все чаще и чаще ) смущать , отравлять это счастье . Уже и тогда нередко казалось , что как будто есть две Кати : одна та , которой с первой минуты своего знакомства с ней стал настойчиво желать , требовать Митя , а другая — подлинная , обыкновенная , мучительно не совпадавшая с первой . И все же ничего подобного теперешнему не испытывал Митя тогда.Все можно было объяснить . Начались весенние женские заботы , покупки , заказы , бесконечные переделки то того , то другого ,
с матерью у портних ; кроме того , у нее впереди был экзамен в той частной театральной школе , где училась она . Вполне естественной поэтому могла быть ее озабоченность , рассеянность . И так Митя поминутно и утешал себя . Но утешения не помогали — то , что говорило мнительное сердце вопреки им , было сильнее и подтверждалось все очевиднее ; внутренняя невнимательность Кати к нему все росла , а вместе с тем росла и его мнительность , его ревность . Директор театральной школы кружил Кате голову похвалами , и она не могла удержаться , рассказывала Мите об этих похвалах . Директор сказал ей : « Ты гордость моей школы » , — он всем своим ученицам говорил « ты » — и , помимо общих занятий , стал заниматься с ней постом еще и отдельно , чтобы блеснуть ею на экзаменах особенно . Было же известно , что он развращал учениц , каждое лето увозил какую-нибудь с собой на Кавказ , в Финляндию , за границу . И Мите стало приходить в голову , что теперь директор имеет виды на Катю , которая хотя и не виновата в этом , все-таки , вероятно , это чувствует , понимает и потому уже как бы находится с ним в мерзких , преступных отношениях . И мысль эта мучила тем более , что слишком очевидно было уменьшение внимания Кати.Казалось , что вообще что-то стало отвлекать ее от него . Он не мог спокойно думать о директоре . Но что директор ! Казалось , что вообще над Катиной любовью стали преобладать какие-то другие интересы . К кому , к чему ? Митя не знал , он ревновал Катю ко всем , ко всему , главное , к тому общему , им воображаемому , чем втайне от него уже будто бы начала жить она . Ему казалось , что ее непреоборимо тянет куда-то прочь от него и , может быть , к чему-то такому , о чем даже и помыслить страшно.Раз Катя , полушутя , сказала ему в присутствии матери : — Вы , Митя , вообще рассуждаете о женщинах по Домострою . И из вас выйдет совершенный Отелло . Вот уж никогда бы не влюбилась в вас и не пошла за вас замуж ! Мать возразила : — А я не представляю себе любви без ревности . Кто не ревнует , тот , по-моему , не любит.— Нет , мама , — сказала Катя со своею постоянной склонностью повторять чужие слова , — ревность это неуважение к тому , кого любишь . Значит , меня не любят , если мне не верят , — сказала она , нарочно не глядя на Митю.— А по-моему , — возразила мать , — ревность и есть любовь . Я даже это где-то читала . Там это было очень хорошо доказано и даже с примерами из Библии , где сам бог называется ревнителем и мстителем ... Что до Митиной любви , то она теперь почти всецело выражалась только в ревности . И ревность эта была не простая , а какая-то , как ему казалось , особенная . Они с Катей еще не переступили последней черты близости , хотя позволяли себе в те часы , когда оставались одни , слишком многое . И теперь , в эти часы , Катя бывала еще страстнее , чем прежде . Но теперь и это стало казаться подозрительным и возбуждало порою ужасное чувство . Все чувства , из которых состояла его ревность , были ужасны , но среди них было одно ,
было ужаснее всех и которое Митя никак не умел , не мог определить и даже понять . Оно заключалось в том , что те проявления страсти , то самое , что было так блаженно и сладостно , выше и прекраснее всего в мире в применении к ним , Мите и Кате , становилось несказанно мерзко и даже казалось чем-то противоестественным , когда Митя думал о Кате и о другом мужчине . Тогда Катя возбуждала в нем острую ненависть . Все , что , глаз на глаз , делал с ней он сам , было полно для него райской прелести и целомудрия . Но как только он представлял себе на своем месте кого-нибудь другого , все мгновенно менялось , — все превращалось в нечто бесстыдное , возбуждающее жажду задушить Катю и , прежде всего , именно ее , а не воображаемого соперника.В день экзамена Кати , который состоялся наконец ( на шестой неделе поста ) , как будто особенно подтвердилась вся правота Митиных мучений.Тут Катя уже совсем не видела , не замечала его , была вся чужая , вся публичная.Она имела большой успех . Она была во всем белом , как невеста , и волнение делало ее прелестной . Ей дружно и горячо хлопали , и директор , самодовольный актер с бесстрастными и печальными глазами , сидевший в первом ряду , только ради пущей гордости делал ей иногда замечания , говоря негромко , но как-то так , что было слышно на всю залу и звучало нестерпимо.— Поменьше читки , — говорил он веско , спокойно и так властно , точно Катя была его полной собственностью . — Не играй , а переживай , — говорил он раздельно.И это было нестерпимо . Да нестерпимо было и самое чтение , вызывавшее рукоплескания . Катя горела жарким румянцем , смущением , голосок ее иногда срывался , дыхания не хватало , и это было трогательно , очаровательно . Но читала она с той пошлой певучестью , фальшью и глупостью в каждом звуке , которые считались высшим искусством чтения в той ненавистной для Мити среде , в которой уже всеми помыслами своими жила Катя : она не говорила , а все время восклицала с какой-то назойливой томной страстностью , с неумеренной , ничем не обоснованной в своей настойчивости мольбой , и Митя не знал , куда глаза девать от стыда за нее . Ужаснее же всего была та смесь ангельской чистоты и порочности , которая была в ней , в ее разгоревшемся личике , в ее белом платье , которое на эстраде казалось короче , так как все сидящие в зале глядели на Катю снизу , в ее белых туфельках и в обтянутых шелковыми белыми чулками ногах . « Девушка пела в церковном хоре » , — с деланной , неумеренной наивностью читала Катя о какой-то будто бы ангельски невинной девушке . И Митя чувствовал и обостренную близость к Кате , — как всегда это чувствуешь в толпе к тому , кого любишь , — и злую враждебность , чувствовал и гордость ею , сознание , что ведь все-таки ему принадлежит она , и вместе с тем разрывающую сердце боль : нет , уже не принадлежит ! После экзамена были опять счастливые дни . Но Митя уже не верил им с той легкостью , как прежде . Катя , вспоминая экзамен , говорила : — Какой ты глупый !
, что я и читала-то так хорошо только для тебя одного ! Но он не мог забыть , что чувствовал он на экзамене , и не мог сознаться , что эти чувства и теперь не оставили его . Чувствовала его тайные чувства и Катя и однажды , во время ссоры , воскликнула : — Не понимаю , за что ты любишь меня , если , по-твоему , все так дурно во мне ! И чего ты , наконец , хочешь от меня ? Но он и сам не понимал , за что он любил ее , хотя чувствовал , что любовь его не только не уменьшается , но все возрастает вместе с той ревнивой борьбой , которую он вел с кем-то , с чем-то из-за нее , из-за этой любви , из-за ее напрягающейся силы , все более возрастающей требовательности.— Ты любишь только мое тело , а не душу ! — горько сказала однажды Катя.Опять это были чьи-то чужие , театральные слова , но они , при всей их вздорности и избитости , тоже касались чего-то мучительно неразрешимого . Он не знал , за что любил , не мог точно сказать , чего хотел ... Что это значит вообще — любить ? Ответить на это было тем более невозможно , что ни в том , что слышал Митя о любви , ни в том , что читал он о ней , не было ни одного точно определяющего ее слова . В книгах и в жизни все как будто раз и навсегда условились говорить или только о какой-то почти бесплотной любви , или только о том , что называется страстью , чувственностью . Его же любовь была непохожа ни на то , ни на другое . Что испытывал он к ней ? То , что называется любовью , или то , что называется страстью ? Душа Кати или тело доводило его почти до обморока , до какого-то предсмертного блаженства , когда он расстегивал ее кофточку и целовал ее грудь , райски прелестную и девственную , раскрытую с какой-то душу потрясающей покорностью , бесстыдностью чистейшей невинности ? Она все больше менялась.Успех на экзамене много значил . И все-таки были на то и какие-то другие причины.Как-то сразу превратилась Катя с наступлением весны как бы в какую-то молоденькую светскую даму , нарядную и все куда-то спешащую . Мите теперь просто стыдно было за свой темный коридор , когда она приезжала , — теперь она не приходила , а всегда приезжала , — когда она , шурша шелком , быстро шла по этому коридору , опустив на лицо вуальку . Теперь она бывала неизменно нежна с ним , но неизменно опаздывала и сокращала свидания , говоря , что ей опять надо ехать с мамой к портнихе.— Понимаешь , франтим напропалую ! — говорила она , кругло , весело и удивленно блестя глазами , отлично понимая , что Митя не верит ей , и все-таки говоря , так как говорить теперь стало совсем не о чем.И шляпки она теперь почти никогда не снимала , и зонтика не выпускала из рук , на отлете сидя на кровати Мити и с ума сводя его своими икрами , обтянутыми шелковыми чулками . А перед тем как уехать и сказать , что нынче вечером ее опять не будет дома , — опять надо к кому-то с мамой ! — она неизменно проделывала одно и то же , с явной целью одурачить его , наградить за все его « глупые » , как она выражалась , мучения : притворно-воровски взглядывала на дверь ,
соскальзывала с кровати и , вильнув бедрами по его ногам , говорила поспешным шепотом : — Ну , целуй же меня ! И в конце апреля Митя наконец решил дать себе отдых и уехать в деревню.Он совершенно замучил и себя и Катю , и мука эта была тем нестерпимее , что как будто не было никаких причин для нее : что в самом деле случилось , в чем виновата Катя ? И однажды Катя , с твердостью отчаяния , сказала ему : — Да , уезжай , уезжай , я больше не в силах ! Нам надо временно расстаться , выяснить наши отношения . Ты стал так худ , что мама убеждена , что у тебя чахотка . Я больше не могу ! И отъезд Мити был решен . Но уезжал Митя , к великому своему удивлению , хотя и не помня себя от горя , все-таки почти счастливый . Как только отъезд был решен , неожиданно вернулось все прежнее . Ведь он все-таки страстно не хотел верить ничему тому ужасному , что ни днем , ни ночью не давало ему покоя . И достаточно было малейшей перемены в Кате , чтобы опять все изменилось в его глазах . А Катя опять стала нежна и страстна уже без всякого притворства , — он чувствовал это с безошибочной чуткостью ревнивых натур , — и опять стал он сидеть у нее до двух часов ночи , и опять было о чем говорить , и чем ближе становился отъезд , тем все нелепее казалась разлука , надобность « выяснить отношения » . Раз Катя даже заплакала , — а она никогда не плакала , — и эти слезы вдруг сделали ее страшно родною ему , пронзили его чувством острой жалости и как будто какой-то вины перед ней.Мать Кати в начале июня уезжала на все лето в Крым и увозила и ее с собой . Решили встретиться в Мисхоре . Митя тоже должен был приехать в Мисхор.И он собирался , делал приготовления к отъезду , ходил по Москве в том странном опьянении , которое бывает , когда человек еще бодро держится на ногах , но уже болен какой-то тяжелой болезнью . Он был болезненно , пьяно несчастен и вместе с тем болезненно счастлив , растроган возвратившейся близостью Кати , ее заботливостью к нему , — она даже ходила с ним покупать дорожные ремни , точно она была его невеста или жена , — и вообще возвратом почти всего того , что напоминало первое время их любви . И так же воспринимал он и все окружающее , — дома , улицы , идущих и едущих по ним , погоду , все время по-весеннему хмурившуюся , запах пыли и дождя , церковный запах тополей , распустившихся за заборами в переулках : все говорило о горечи разлуки и о сладости надежды на лето , на встречу в Крыму , где уже ничто не будет мешать и все осуществится ( хотя он и не знал , что именно все ) .В день отъезда зашел проститься Протасов . Среди гимназистов старших классов , среди студентов нередко встречаются юноши , усвоившие себе манеру держаться с добродушно-угрюмой насмешливостью , с видом человека , который старше , опытнее всех на свете . Таков был и Протасов , один из ближайших приятелей Мити , единственный настоящий друг его , знавший , несмотря на всю скрытность , молчаливость Мити , все тайны его любви . Он глядел , как Митя завязывал чемодан , видел ,
его руки , потом с грустной мудростью ухмыльнулся и сказал : — Чистые вы дети , прости господи ! А за всем тем , любезный мой Вертер из Тамбова , все же пора бы понять , что Катя есть прежде всего типичнейшее женское естество и что сам полицеймейстер ничего с этим не поделает . Ты , естество мужское , лезешь на стену , предъявляешь к ней высочайшие требования инстинкта продолжения рода , и , конечно , все сие совершенно законно , даже в некотором смысле священно . Тело твое есть высший разум , как справедливо заметил герр Ницше . Но законно и то , что ты на этом священном пути можешь сломать себе шею . Есть же особи в мире животном , коим даже по штату полагается платить ценой собственного существования за свой первый и последний любовный акт . Но так как для тебя этот штат , вероятно , не совсем уж обязателен , то смотри в оба , поберегай себя . Вообще , не спеши . « Юнкер Шмит , честное слово , лето возвратится ! » Свет не лыком шит , не клином на Кате сошелся . Вижу по твоим усилиям задушить чемодан , что ты с этим совершенно не согласен , что этот клин тебе весьма любезен . Ну , прости за непрошеный совет — и да хранит тебя Никола-угодник со всеми присными его ! А когда Протасов , тиснув Мите руку , ушел , Митя , затягивая в ремни подушку и одеяло , услыхал в свое открытое во двор окно , как загремел , пробуя голос , студент , живший напротив , учившийся нению и упражнявшийся с утра до вечера , — запел « Азру » . Тогда Митя заспешил с ремнями , застегнул их как попало , схватил картуз и пошел на Кисловку , — проститься с матерью Кати . Мотив и слова песни , которую запел студент , так настойчиво звучали и повторялись в нем , что он не видел ни улиц , ни встречных , шел еще пьянее , чем ходил все последние дни . В самом деле было похоже на то , что свет клином сошелся , что юнкер Шмит из пистолета хочет застрелиться ! Ну , что ж , сошелся так сошелся , думал он и опять возвращался к песне о том , как , гуляя по саду и « красой своей сияя » , встречала дочь султана в саду черного невольника , который стоял у фонтана « бледнее смерти » , как однажды спросила она его , кто он и откуда , и как ответил он ей , начав зловеще , но смиренно , с угрюмой простотой : Зовусь Магометом я ... — и кончив восторженно-трагическим воплем : — Я из рода бедных Азров , Полюбив , мы умираем ! Катя одевалась , чтобы ехать на вокзал провожать его , ласково крикнула ему из своей комнаты , — из комнаты , где он провел столько незабвенных часов ! — что она придет к первому звонку . Милая , добрая женщина с малиновыми волосами сидела одна , курила и очень грустно посмотрела на него , — она , вероятно , все давно понимала , обо всем догадывалась . Он , весь алый , внутренне дрожащий , поцеловал ее нежную и дряблую руку , по-сыновьи склонив голову , и она с материнской лаской несколько раз поцеловала его в висок и перекрестила.— Эх , милый , — с несмелой улыбкой сказала она словами Грибоедова , — живите-ка смеясь ! Ну , Христос с вами , поезжайте , поезжайте ...
то последнее , что нужно было сделать в номерах , уложив свои вещи в кривую извозчичью пролетку при помощи коридорного , он наконец неловко уселся возле них , тронулся и тотчас же почувствовал то особое , что охватывает при отъезде , — кончен ( и навсегда ) известный срок жизни ! — и вместе с тем внезапную легкость , надежду на начало чего-то нового . Он несколько успокоился и бодрее , как бы новыми глазами стал глядеть вокруг . Конец , прощай Москва и все , что пережито в ней ! Накрапывало , хмурилось , в переулках было пусто , булыжник был темен и блестел , как железный , дома стояли невеселые , грязные . Извозчик вез с мучительной неспешностью и то и дело заставлял Митю отворачиваться и стараться не дышать . Проехали Кремль , потом Покровку и опять свернули в переулки , где в садах хрипло орала к дождю и к вечеру ворона , а все же была весна , весенний запах воздуха . Но вот наконец доехали , и Митя бегом кинулся за носильщиком по людному вокзалу , на перрон , потом на третий путь , где уже был готов длинный и тяжелый курский поезд . И из всей огромной и безобразной толпы , осаждавшей поезд , из-за всех носильщиков , с грохотом и предупреждающими покрикиваниями кативших тележки с вещами , он мгновенно выделил , увидал то , что , « красой своей сияя » , одиноко стояло вдали и казалось совершенно особым существом не только во всей этой толпе , но и во всем мире . Уже пробил первый звонок , — на этот раз опоздал он , а не Катя . Она трогательно приехала раньше его , она его ждала и кинулась к нему опять с заботливостью жены или невесты : — Милый , занимай скорее место ! Сейчас второй звонок ! А после второго звонка она еще трогательнее стояла на платформе , снизу глядя на него , стоявшего в дверях третьеклассного вагона , уже битком набитого и вонючего . Все в ней было прелестно , — ее милое , хорошенькое личико , ее небольшая фигурка , ее свежесть , молодость , где женственность еще мешалась с детскостью , ее вверх поднятые сияющие глаза , ее голубая скромная шляпка , в изгибах которой была некоторая изящная задорность , и даже ее темно-серый костюм , в котором Митя с обожанием чувствовал даже материю и шелк подкладки . Он стоял худой , нескладный , на дорогу он надел высокие грубые сапоги и старую куртку , пуговицы которой были обтерты , краснели медью . И все-таки Катя смотрела на него непритворно любящим и грустным взглядом . Третий звонок так неожиданно и резко ударил по сердцу , что Митя ринулся с площадки вагона как безумный , и так же безумно , с ужасом кинулась к нему навстречу Катя . Он припал к ее перчатке и , вскочив назад , в вагон , сквозь слезы замахал ей картузом с неистовым восторгом , а она подхватила рукой юбку и поплыла вместе с платформой назад , все еще не спуская с него поднятого взгляда . Она плыла все быстрее , ветер все сильнее трепал волосы высунувшегося из окна Мити , а паровоз расходился все шибче , все беспощаднее , наглым , угрожающим ревом требуя путей , — и вдруг точно сорвало и ее , и конец платформы ...
долгие весенние сумерки , темные от дождевых туч , тяжелый вагон грохотал в голом и прохладном поле , — в полях весна была еще ранняя , — шли кондуктора по коридору вагона , спрашивая билеты и вставляя в фонари свечи , а Митя все еще стоял возле дребезжащего окна , чувствуя запах Катиной перчатки , оставшийся на его губах , все еще весь пылал острым огнем последнего мига разлуки . И вся длинная московская зима , счастливая и мучительная , преобразившая всю жизнь его , вся целиком и уже совсем в каком-то новом свете вставала перед ним . В новом свете , опять в новом , стояла теперь перед ним и Катя ... Да , да , кто она , что она такое ? А любовь , страсть , душа , тело ? Это что такое ? Ничего этого нет , — есть что-то другое , совсем другое ! Вот этот запах перчатки — разве это тоже не Катя , не любовь , не душа , не тело ? И мужики , рабочие в вагоне , женщина , которая ведет в отхожее место своего безобразного ребенка , тусклые свечи в дребезжащих фонарях , сумерки в весенних пустых полях — все любовь , все душа , и все мука , и все несказанная радость.Утром был Орел , пересадка , провинциальный поезд возле дальней платформы . И Митя почувствовал : какой это простой , спокойный и родной мир по сравнению с московским , уже отошедшим куда-то в тридесятое царство , центром которого была Катя , теперь такая как будто одинокая , жалкая , любимая только нежно ! Даже небо , кое-где подмазанное бледной синевой дождевых облаков , даже ветер тут проще и спокойнее ... Поезд из Орла шел не спеша , Митя не спеша ел тульский печатный пряник , сидя в почти пустом вагоне . Потом поезд разошелся и умотал , усыпил его.Проснулся он только в Верховье . Поезд стоял , было довольно многолюдно и суетливо , но тоже как-то захолустно . Приятно пахло чадом станционной кухни . Митя с удовольствием съел тарелку щей и выпил бутылку пива , потом опять задремал , — глубокая усталость напала на него . А когда он опять очнулся , поезд мчался по весеннему березовому лесу , уже знакомому , перед последней станцией . Опять по-весеннему сумрачно темнело , в открытое окно пахло дождем и как будто грибами . Лес стоял еще совсем голый , но все же грохотанье поезда отдавалось в нем отчетливее , чем в поле , а вдали уже мелькали по-весеннему печальные огоньки станции . Вот и высокий зеленый огонь семафора , — особенно прелестный в такие сумерки в березовом голом лесу , — и поезд со стуком стал переходить на другой путь ... Боже , как по-деревенски жалок и мил работник , ждущий барчука на платформе ! Сумерки и тучи все сгущались , пока ехали от станции по большому селу , тоже еще весеннему , грязному . Все тонуло в этих необыкновенно мягких сумерках , в глубочайшей тишине земли , теплой ночи , слившейся с темнотой неопределенных , низко нависших дождевых туч , и опять Митя дивился и радовался : как спокойна , проста , убога деревня , эти пахучие курные избы , уже давно спящие , — с Благовещенья добрые люди не вздувают огня , — и как хорошо в этом темном и теплом степном мире !
нырял по ухабам , по грязи , дубы за двором богатого мужика высились еще совсем нагие , неприветливые , чернели грачиными гнездами . У избы стоял и вглядывался в сумрак странный , как будто из древности мужик : босые ноги , рваный армяк , баранья шапка на длинных прямых волосах ... И пошел теплый , сладостный , душистый дождь . Митя подумал о девках , о молодых бабах , спящих в этих избах , обо всем том женском , к чему он приблизился за зиму с Катей , и все слилось в одно , — Катя , девки , ночь , весна , запах дождя , запах распаханной , готовой к оплодотворению земли , запах лошадиного пота и воспоминание о запахе лайковой перчатки.В деревне жизнь началась днями мирными , очаровательными.Ночью по пути со станции Катя как будто померкла , растворилась во всем окружающем . Но нет , это только так показалось и казалось еще несколько дней , пока Митя отсыпался , приходил в себя , привыкал к новизне с детства знакомых впечатлений родного дома , деревни , деревенской весны , весенней наготы и пустоты мира , опять чисто и молодо готового к новому расцвету.Усадьба была небольшая , дом старый и незатейливый , хозяйство несложное , не требующее большой дворни , — жизнь для Мити началась тихая . Сестра Аня , второклассница-гимназистка , и брат Костя , подросток-кадет , были еще в Орле , учились , должны были приехать не раньше начала июня . Мама , Ольга Петровна , была , как всегда , занята хозяйством , в котором ей помогал только приказчик , — староста , как называли его на дворне , — часто бывала в поле , ложилась спать , как только темнело.Когда Митя , на другой день по приезде , проспавши двенадцать часов , вымытый , во всем чистом , вышел из своей солнечной комнаты , — она была окнами в сад , на восток , — и прошел по всем другим , он живо испытал чувство их родственности и мирной , успокаивающей и душу и тело простоты . Везде все стояло на своих привычных местах , как и много лет тому назад , и так же знакомо и приятно пахло ; везде к его приезду все было прибрано , во всех комнатах были вымыты полы . Домывали только зал , примыкавший к прихожей , к лакейской , как ее называли еще до сих пор . Веснушчатая девка , поденщица с деревни , стояла на окне возле дверей на балкон , тянулась к верхнему стеклу , со свистом протирая его и отражаясь в нижних стеклах синеющим , как бы далеким , отражением . Горничная Параша , вытащив большую тряпку из ведра с горячей водой , босая , белоногая , шла по залитому полу на маленьких пятках и сказала дружественно-развязной скороговоркой , вытирая пот с разгоревшегося лица сгибом засученной руки : — Идите кушайте чай , мамаша еще до свету уехали на станцию со старостой , вы небось и не слыхали ... И тотчас же Катя властно напомнила о себе : Митя поймал себя на вожделении к этой засученной женской руке и к женственному изгибу тянувшейся вверх девки на окне , к ее юбке , под которую крепкими тумбочками уходили голые ноги , и с радостью ощутил власть Кати , свою принадлежность ей ,
впечатлениях этого утра.И присутствие это чувствовалось все живее и живее с каждым новым днем и становилось все прекраснее , по мере того как Митя приходил в себя , успокаивался и забывал ту , обыкновенную , Катю , которая в Москве так часто и так мучительно не сливалась с Катей , созданной его желанием.Первый раз жил он теперь дома взрослым , с которым даже мама держалась как-то иначе , чем прежде , а главное , жил с первой настоящей любовью в душе , уже осуществляя то самое , чего втайне ждало все его существо с детства , с отрочества.Еще в младенчестве дивно и таинственно шевельнулось в чем нечто невыразимое на человеческом языке . Когда-то и где-то , должно быть , тоже весной , в саду , возле кустов сирени , — запомнился острый запах шпанских мух , — он , совсем маленький , стоял с какой-то молодой женщиной , — вероятно , с своей нянькой , — и вдруг что-то точно озарилось перед ним небесным светом , — не то лицо ее , не то сарафан на полной груди , — и что-то горячей волной прошло , взыграло в нем , истинно как дитя во чреве матери ... Но то было как во сне . Как во сне было и все , что было потом , — в детстве , отрочестве , в гимназические годы . Были какие-то особые , ни на что не похожие восхищения то одной , то другой из тех девочек , которые приезжали со своими матерями на его детские праздники , тайное жадное любопытство к каждому движению этого чарующего , тоже ни на что не похожего маленького существа в платьице , в башмачках , с бантом шелковой ленты на головке . Было ( это уже позднее , в губернском городе ) длившееся почти всю осень и уже гораздо более сознательное восхищение гимназисточкой , часто появлявшейся по вечерам на дереве за забором соседнего сада : ее резвость , насмешливость , коричневое платьице , круглый гребешок в волосах , грязные ручки , смех , звонкий крик — все было таково , что Митя думал о ней с утра до вечера , грустил , порою даже плакал , неутолимо что-то желая от нее . Потом и это как-то само собой кончилось , забылось , и были новые , более или менее долгие , — и опять-таки сокровенные , — восхищения , были острые радости и горести внезапной влюбленности на гимназических балах ... были какие-то томления в теле , в сердце же смутные предчувствия , ожидания чего-то ... Он родился и вырос в деревне , но гимназистом поневоле проводил весну в городе , за исключением одного года , позапрошлого , когда он , приехав в деревню на масленицу , захворал и , поправляясь , пробыл дома март и половину апреля . Это было незабвенное время . Недели две он лежал и только в окно видел каждый день меняющиеся вместе с увеличением в мире тепла и света небеса , снег , сад , его стволы и ветви . Он видел : вот утро , и в комнате так ярко и тепло от солнца , что уже ползают по стеклам оживающие мухи ... вот послеобеденный час на другой день : солнце за домом , с другой его стороны , а в окне уже до голубизны бледный весенний снег и крупные белые облака в синеве , в вершинах деревьев ... а вот , еще через день ,
яркие прогалины , и на коре деревьев такой мокрый блеск , и так каплет с крыши над окном , что не нарадуешься , не наглядишься ... После пошли теплые туманы , дожди , снег распустило и съело в несколько суток , тронулась река , стала радостно и ново чернеть , обнажаться и в саду и на дворе земля ... И надолго запомнился Мите один день в конце марта , когда он в первый раз поехал верхом в поле . Небо не ярко , но так живо , так молодо светилось в бледных , в бесцветных деревьях сада . В поле еще свежо дуло , жнивья были дики и рыжи , а там , где пахали , — уже пахали под овес , — маслянисто , с первобытной мощью чернели взметы . И он целиком ехал по этим жнивьям и взметам к лесу и издалека видел его в чистом воздухе , — голый , маленький , видный из конца в конец , — потом спустился в его лощины и зашумел копытами лошади по глубокой прошлогодней листве , местами совсем сухой , палевой , местами мокрой , коричневой , переехал засыпанные ею овраги , где еще шла полая вода , а из-под кустов с треском вырывались прямо из-под ног лошади смугло-золотые вальдшнепы ... Чем была для него вся эта весна и особенно этот день , когда так свежо дуло навстречу ему в поле , а лошадь , одолевавшая насыщенные влагой жнивья и черные пашни , так шумно дышала широкими ноздрями , храпя и ревя нутром с великолепной дикой силой ? Казалось тогда , что именно эта весна и была его первой настоящей любовью , днями сплошной влюбленности в кого-то и во что-то , когда он любил всех гимназисток и всех девок в мире . Но каким далеким казалось ему это время теперь ! Насколько был он тогда еще совсем мальчик , невинный , простосердечный , бедный своими скромными печалями , радостями и мечтаниями ! Сном или , скорее , воспоминанием о каком-то чудесном сне была тогда его беспредметная , бесплотная любовь . Теперь же в мире была Катя , была душа , этот мир в себе воплотившая и надо всем над ним торжествующая.Только раз в это первое время напомнила о себе Катя зловеще.Однажды , поздно вечером , Митя вышел на заднее крыльцо . Было очень темно , тихо , пахло сырым полем . Из-за ночных облаков , над смутными очертаниями сада , слезились мелкие звезды . И вдруг где-то вдали что-то дико , дьявольски гукнуло и закатилось лаем , визгом . Митя вздрогнул , оцепенел , потом осторожно сошел с крыльца , вошел в темную , как бы со всех сторон враждебно сторожащую его аллею , снова остановился и стал ждать , слушать : что это такое , где оно , — то , что так неожиданно и страшно огласило сад ? Сыч , лесной пугач , совершающий свою любовь , и больше ничего , думал он , а весь замирал как бы от незримого присутствия в этой тьме самого дьявола . И вдруг опять раздался гулкий , всю Митину душу потрясший вой , где-то близко , в верхушках аллеи , затрещало , зашумело — и дьявол бесшумно перенесся куда-то в другое место сада . Там он сначала залаял , потом стал жалобно , моляще , как ребенок , ныть , плакать , хлопать крыльями и клекотать с мучительным наслаждением , стал взвизгивать ,
смехом , точно его щекотали и пытали . Митя , весь дрожа , впился в темноту и глазами и слухом . Но дьявол вдруг сорвался , захлебнулся и , прорезав темный сад предсмертно-истомным воплем , точно сквозь землю провалился . Напрасно прождав возобновления этого любовного ужаса еще несколько минут , Митя тихо вернулся домой — и всю ночь мучился сквозь сон всеми теми болезненными и отвратительными мыслями и чувствами , в которые превратилась в марте в Москве его любовь.Однако утром , при солнце , его ночные терзания быстро рассеялись . Он вспомнил , как заплакала Катя , когда они твердо решили , что он должен на время уехать из Москвы , вспомнил , с каким восторгом она ухватилась за мысль , что он тоже приедет в Крым в начале июня , и как трогательно помогала она ему в его приготовлениях к отъезду , как провожала она его на вокзале ... Он вынул ее фотографическую карточку , долго , долго вглядывался в ее маленькую нарядную головку , поражаясь чистотой , ясностью ее прямого , открытого ( чуть круглого ) взгляда ... Потом написал еж особенно длинное и особенно сердечное письмо , полное веры в их любовь , и опять возвратился к непрестанному ощущению ее любовного и светлого пребывания во всем , чем он жил и радовался.Он помнил , что он испытал , когда умер отец , девять лет тому назад . Это было тоже весной . На другой день после этой смерти , робко , с недоумением и ужасом пройдя по залу , где с высоко поднятой грудью и сложенными на ней большими бледными руками лежал на столе , чернел своей сквозной бородой и белел носом наряженный в дворянский мундир отец , Митя вышел на крыльцо , глянул на стоявшую возле двери огромную крышку гроба , обитую золотой парчой , — и вдруг почувствовал : в мире смерть ! Она была во всем : в солнечном свете , в весенней траве на дворе , в небе , в саду ... Он пошел в сад , в пеструю от света липовую аллею , потом в боковые аллеи , еще более солнечные , глядел на деревья и на первых белых бабочек , слушал первых , сладко заливающихся птиц — и ничего не узнавал : во всем была смерть , страшный стол в зале и длинная парчовая крышка на крыльце ! Не по-прежнему , как-то не так светило солнце , не так зеленела трава , не так замирали на весенней , только еще сверху горячей траве бабочки , — все было не так , как сутки тому назад , все преобразилось как бы от близости конца мира , и жалка , горестна стала прелесть весны , ее вечной юности ! И это длилось долго и потом , длилось всю весну , как еще долго чувствовался — или мнился — в вымытом и много раз проветренном доме страшный , мерзкий , сладковатый запах ... Такое же наваждение , — только совсем другого порядка , — испытывал Митя и теперь : эта весна , весна его первой любви , тоже была совершенно иная , чем все прежние весны . Мир опять был преображен , опять полон как будто чем-то посторонним , но только не враждебным , не ужасным , а напротив , — дивно сливающимся с радостью и молодостью весны . И это постороннее была Катя или , вернее , то прелестнейшее в мире ,