Daria/rus_authors huggingface dataset:
, дорожкам и тропинкам , по которым недавно возвращалась из рощи , инстинктивно припоминая свой прежний путь , неподвижно смотря перед собою , не отрывая глаз от земли , ища на ней , не отвечая мне , может быть забыв , что я иду вместе с нею.Но когда мы дошли почти до того места , где я поднял письмо и где кончалась дорожка , m-me M * вдруг остановилась и слабым , замиравшим от тоски голосом сказала , что ей хуже , что она пойдет домой . Но , дойдя до решетки сада , она остановилась опять , подумала с минуту ; улыбка отчаяния показалась на губах ее , и , вся обессиленная , измученная , решившись на всё , покорившись всему , она молча воротилась на первый путь в этот раз позабыв даже предупредить меня ... Я разрывался от тоски и не знал , что делать.Мы пошли или , лучше сказать , я привел ее к тому месту , с которого услышал , час назад , топот коня и их разговор . Тут , вблизи густого вяза , была скамья , иссеченная в огромном цельном камне , вокруг которого обвивался плющ и росли полевой жасмин и шиповник . ( Вся эта рощица была усеяна мостиками , беседками , гротами и тому подобными сюрпризами . ) M-me M * села на скамейку , бессознательно взглянув на дивный пейзаж , расстилавшийся перед нами . Через минуту она развернула книгу и неподвижно приковалась к ней , не перелистывая страниц , не читая , почти не сознавая , что делает . Было уже половина десятого . Солнце взошло высоко и пышно плыло над нами по синему , глубокому небу , казалось , расплавляясь в собственном огне своем . Косари ушли уже далеко : их едва было видно с нашего берега . За ними неотвязчиво ползли бесконечные борозды скошенной травы , и изредка чуть шевелившийся ветерок веял на нас ее благовонной испариной . Кругом стоял неумолкаемый концерт тех , которые « не жнут и не сеют » , а своевольны , как воздух , рассекаемый их резвыми крыльями . Казалось , что в это мгновение каждый цветок , последняя былинка , курясь жертвенным ароматом , говорила создавшему ее : « Отец ! я блаженна и счастлива ! .. » Я взглянул на бедную женщину , которая одна была как мертвец среди всей этой радостной жизни : на ресницах ее неподвижно остановились две крупные слезы , вытравленные острою болью из сердца . В моей власти было оживить и осчастливить это бедное , замиравшее сердце , и я только не знал , как приступить к тому , как сделать первый шаг . Я мучился . Сто раз порывался я подойти к ней , и каждый раз какое-то невозбранное чувство приковывало меня на месте , и каждый раз как огонь горело лицо мое.Вдруг одна светлая мысль озарила меня . Средство было найдено ; я воскрес.— Хотите , я вам букет нарву ! — сказал я таким радостным голосом , что m-me M * вдруг подняла голову и пристально посмотрела на меня.— Принеси , — проговорила она наконец слабым голосом , чуть-чуть улыбнувшись и тотчас же опять опустив глаза в книгу . — А то и здесь , пожалуй , скосят траву и не будет цветов ! — закричал я , весело пускаясь в поход.Скоро я набрал мой букет , простой , бедный .
; но как весело билось мое сердце , когда я собирал и вязал его ! Шиповнику и полевого жасмина взял я еще на месте . Я знал , что недалеко есть нива с дозревавшею рожью . Туда я сбегал за васильками . Я перемешал их с длинными колосьями ржи , выбрав самые золотые и тучные . Тут же , недалеко , попалось мне целое гнездо незабудок , и букет мой уже начинал наполняться . Далее , в поле , нашлись синие колокольчики и полевая гвоздика , а за водяными , желтыми лилиями сбегал я на самое прибрежье реки . Наконец , уже возвращаясь на место и зайдя на миг в рощу , чтоб промыслить несколько ярко-зеленых лапчатых листьев клена и обернуть ими букет , я случайно набрел на целое семейство анютиных глазок , вблизи которых , на мое счастье , ароматный фиалковый запах обличал в сочной , густой траве притаившийся цветок , еще весь обсыпанный блестящими каплями росы . Букет был готов . Я перевязал его длинной , тонкой травой , которую свил в бечеву , и вовнутрь осторожно вложил письмо , прикрыв его цветами , — но так , что его очень можно было заметить , если хоть маленьким вниманием подарят мой букет.Я понес его к m-me M * .Дорогой показалось мне , что письмо лежит слишком на виду : я побольше прикрыл его . Подойдя еще ближе , я вдвинул его еще плотнее в цветы и , наконец уже почти дойдя до места , вдруг сунул его так глубоко вовнутрь букета , что уже ничего не было приметно снаружи . На щеках моих горело целое пламя . Мне хотелось закрыть руками лицо и тотчас бежать , но она взглянула на мои цветы так , как будто совсем позабыла , что я пошел набирать их . Машинально , почти не глядя , протянула она руку и взяла мой подарок , но тотчас же положила его на скамью , как будто я затем и передавал ей его , и снова опустила глаза в книгу , точно была в забытьи . Я готов был плакать от неудачи . « Но только б мой букет был возле нее , — думал я , — только бы она о нем не забыла ! » Я лег неподалеку на траву , положил под голову правую руку и закрыл глаза , будто меня одолевал сон . Но я не спускал с нее глаз и ждал ... Прошло минут десять ; мне показалось , что она всё больше и больше бледнела ... Вдруг благословенный случай пришел мне на помощь.Это была большая золотая пчела , которую принес добрый ветерок мне на счастье . Она пожужжала сперва над моей головою и потом подлетела к m-me M * . Та отмахнулась было рукою один и другой раз , но пчела , будто нарочно , становилась всё неотвязчивее . Наконец m-me M * мой букет и махнула им перед собою . В этот миг пакет вырвался из-под цветов и упал прямо в раскрытую книгу . Я вздрогнул . Некоторое время m-me M * смотрела , немая от изумления , то на пакет , то на цветы , которые держала в руках , и , казалось , не верила глазам своим ... Вдруг она покраснела , вспыхнула и взглянула на меня . Но я уже перехватил ее взгляд и крепко закрыл глаза , притворяясь спящим ; ни за что в мире я бы не взглянул теперь ей прямо в лицо . Сердце мое замирало и билось , словно пташка , попавшая в лапки кудрявого деревенского мальчугана .
, сколько времени пролежал я , закрыв глаза : минуты две-три . Наконец я осмелился их открыть . M-me M * жадно читала письмо , и , по разгоревшимся ее щекам , по сверкавшему , слезящемуся взгляду , по светлому лицу , в котором каждая черточка трепетала от радостного ощущения , я догадался , что счастье было в этом письме и что развеяна как дым вся тоска ее . Мучительно-сладкое чувство присосалось к моему сердцу , тяжело было мне притворяться ... Никогда не забуду я этой минуты ! Вдруг , еще далеко от нас , послышались голоса : — Madame M * ! Natalie ! Natalie ! M-me M * не отвечала , но быстро поднялась со скамьи , подошла ко мне и наклонилась надо мною . Я чувствовал , что она смотрит мне прямо в лицо . Ресницы мои задрожали , но я удержался и не открыл глаз . Я старался дышать ровнее и спокойнее , но сердце задушало меня своими смятенными ударами . Горячее дыхание ее палило мои щеки ; она близко-близко нагнулась к лицу моему , словно испытывая его . Наконец , поцелуй и слезы упали на мою руку , на ту , которая лежала у меня на груди . И два раза она поцеловала ее.— Natalie ! Natalie ! где ты ? — послышалось снова , уже очень близко от нас.— Сейчас ! — проговорила m-me M * своим густым , серебристым голосом , но заглушенным и дрожавшим от слез , и так тихо , что только я один мог слышать ее , — сейчас ! Но в этот миг сердце наконец изменило мне и , казалось , выслало всю свою кровь мне в лицо . В тот же миг скорый , горячий поцелуй обжег мои губы . Я слабо вскрикнул , открыл глаза , но тотчас же на них упал вчерашний газовый платочек ее , — как будто она хотела закрыть меня им от солнца . Мгновение спустя ее уже не было . Я расслышал только шелест торопливо удалявшихся шагов . Я был один.Я сорвал с себя ее косынку и целовал ее , не помня себя от восторга ; несколько минут я был как безумный ! .. Едва переводя дух , облокотясь на траву , глядел я , бессознательно и неподвижно , перед собою , на окрестные холмы , пестревшие нивами , на реку , извилисто обтекавшую их и далеко , как только мог следить глаз , вьющуюся между новыми холмами и селами , мелькавшими , как точки , по всей , залитой светом , дали , на синие , чуть видневшиеся леса , как будто курившиеся на краю раскаленного неба , и какое-то сладкое затишье , будто навеянное торжественною тишиною картины , мало-помалу смирило мое возмущенное сердце . Мне стало легче , и я вздохнул свободнее ... Но вся душа моя как-то глухо и сладко томилась , будто прозрением чего-то , будто каким-то предчувствием . Что-то робко и радостно отгадывалось испуганным сердцем моим слегка трепетавшим от ожидания ... И вдруг грудь моя заколебалась , заныла , словно от чего-то пронзившего ее , и слезы , сладкие слезы брызнули из глаз моих . Я закрыл руками лицо и , весь трепеща , как былинка , невозбранно отдался первому сознанию и откровению сердца , первому , еще неясному прозрению природы моей ... Первое детство мое кончилось с этим мгновением . Когда , через два часа , я воротился домой ,
Я начал всматриваться в этого человека . Даже в наружности его было что-то такое особенное , что невольно заставляло вдруг , как бы вы рассеяны ни были , пристально приковаться к нему взглядом и тотчас же разразиться самым неумолкаемым смехом . Так и случилось со мною . Нужно заметить , что глазки этого маленького господина были так подвижны — или , наконец , что он сам , весь , до того поддавался магнетизму всякого взгляда , на него устремленного , что почти инстинктом угадывал , что его наблюдают , тотчас же оборачивался к своему наблюдателю и с беспокойством анализировал взгляд его . От вечной подвижности , поворотливости он решительно походил на жируэтку . Странное дело ! Он как будто боялся насмешки , тогда как почти добывал тем хлеб , что был всесветным шутом и с покорностию подставлял свою голову под все щелчки , в нравственном смысле и даже в физическом , смотря по тому , в какой находился компании . Добровольные шуты даже не жалки . Но я тотчас заметил , что это странное создание , этот смешной человечек вовсе не был шутом из профессии . В нем оставалось еще кое-что благородного . Его беспокойство , его вечная болезненная боязнь за себя уже свидетельствовали в пользу его . Мне казалось , что всё его желание услужить происходило скорее от доброго сердца , чем от материяльных выгод . Он с удовольствием позволял засмеяться над собой во всё горло и неприличнейшим образом , в глаза , но в то же время — и я даю клятву в том — его сердце ныло и обливалось кровью от мысли , что его слушатели так неблагородно-жестокосерды , что способны смеяться не факту , а над ним , над всем существом его , над сердцем , головой , над наружностию , над всею его плотью и кровью . Я уверен , что он чувствовал в эту минуту всю глупость своего положения ; но протест тотчас же умирал в груди его , хотя непременно каждый раз зарождался великодушнейшим образом . Я уверен , что всё это происходило не иначе , как от доброго сердца , а вовсе не от материяльной невыгоды быть прогнанным в толчки и не занять у кого-нибудь денег : этот господин вечно занимал деньги , то есть просил в этой форме милостыню , когда , погримасничав и достаточно насмешив на свой счет , чувствовал , что имеет некоторым образом право занять . Но , боже мой ! какой это был заем ! и с каким видом он делал этот заем ! Я предположить не мог , чтоб на таком маленьком пространстве , как сморщенное , угловатое лицо этого человечка , могло уместиться в одно и тоже время столько разнородных гримас , столько странных разнохарактерных ощущений , столько самых убийственных впечатлений . Чего-чего тут не было ! И стыд-то , и ложная наглость , и досада с внезапной краской в лице , и гнев , и робость за неудачу , и просьба о прощении , что смел утруждать , и сознание собственного достоинства , и полнейшее сознание собственного ничтожества — всё это , как молнии , проходило по лицу его . Целых шесть лет пробивался он таким образом на божием свете и до сих пор не составил себе фигуры в интересную минуту займа !
собою разумеется , что очерстветь и заподличаться вконец он не мог никогда . Сердце его было слишком подвижно , горячо ! Я даже скажу более : по моему мнению , это был честнейший и благороднейший человек в свете , но с маленькою слабостию : сделать подлость по первому приказанию , добродушно и бескорыстно , лишь бы угодить ближнему . Одним словом , это был , что называется , человек-тряпка вполне . Всего смешнее было то , что он был одет почти так же , как все , не хуже , не лучше , чисто , даже с некоторою изысканностию и с поползновением на солидность и собственное достоинство . Это равенство наружное и неравенство внутреннее , его беспокойство за себя и в то же время беспрерывное самоумаление — всё это составляло разительнейший контраст и достойно было смеху и жалости . Если б он был уверен сердцем своим ( что , несмотря на опыт , поминутно случалось с ним ) , что все его слушатели были добрейшие в мире люди , которые смеются только факту смешному , а не над его обреченною личностию , то он с удовольствием снял бы фрак свой , надел его как-нибудь наизнанку и пошел бы в этом наряде , другим в угоду , а себе в наслаждение , по улицам , лишь бы рассмешить своих покровителей и доставить им всем удовольствие . Но до равенства он не мог достигнуть никогда и ничем . Еще черта : чудак был самолюбив и порывами , если только не предстояло опасности , даже великодушен . Нужно было видеть и слышать , как он умел отделать , иногда не щадя себя , следовательно с риском , почти с геройством , кого-нибудь из своих покровителей , уже донельзя его разбесившего . Но это было минутами ... Одним словом , он был мученик в полном смысле слова , но самый бесполезнейший и , следовательно , самый комический мученик.Между гостями поднялся общий спор . Вдруг я увидел , что чудак мой вскакивает на стул и кричит что есть мочи , желая , чтоб ему одному дали исключительно слово.— Слушайте , — шепнул мне хозяин . — Он рассказывает иногда прелюбопытные вещи ... Интересует он Вас ? Я кивнул головою и втеснился в толпу.Действительно , вид порядочно одетого господина , вскочившего на стул и кричавшего всем голосом , возбудил общее внимание . Многие , кто не знали чудака , переглядывались с недоумением , другие хохотали во всё горло.— Я знаю Федосея Николаича ! Я лучше всех должен знать Федосея Николаича ! — кричал чудак с своего возвышения . — Господа , позвольте рассказать . Я хорошо расскажу про Федосея Николаича ! Я знаю одну историю — чудо ! .. — Расскажите , Осип Михайлыч , расскажите.— Рассказывай ! ! — Слушайте же ... — Слушайте , слушайте ! ! ! — Начинаю ; но , господа , это история особенная ... — Хорошо , хорошо ! — Это история комическая.— Очень хорошо , превосходно , прекрасно , — к делу ! — Это эпизод из собственной жизни вашего нижайшего ... — Ну зачем же вы трудились объявлять , что она комическая ! — И даже немного трагическая ! — А ? ? ? ! — Словом , та история , которая вам всем доставляет счастие слушать меня теперь , господа , — та история ,
я попал в такую интересную для меня компанию.— Без каламбуров ! — Та история ... — Словом , та история , — уж доканчивайте поскорее аполог , — та история , которая чего-нибудь стоит , — примолвил сиплым голосом один белокурый молодой господин с усами , запустив руку в карман своего сюртука и как будто нечаянно вытащив оттуда кошелек вместо платка.— Та история , мои сударики , после которой я бы желал видеть многих из вас на моем месте . И наконец , та история , вследствие которой я не женился ! — Женился ! .. жена ! .. Ползунков хотел жениться ! ! — Признаюсь , я бы желал теперь видеть madame Ползункову ! — Позвольте поинтересоваться , как звали прошедшую madame Ползункову , — пищал один юноша , пробираясь к рассказчику.— Итак , первая глава , господа : то было ровно шесть лет тому , весной , тридцать первого марта , — заметьте число , господа , — накануне ... — Первого апреля ! — закричал юноша в завитках.— Вы необыкновенно угадливы-с . Был вечер . Над уездным городом N. сгущались сумерки , хотела выплыть луна ... ну , и всё там как следует . Вот-с , в самые поздние сумерки , втихомолочку , и я выплыл из своей квартиренки , —простившись с моей замкнутой покойницей бабушкой . Извините , господа , что я употребляю такое модное выражение , слышанное мной в последний раз у Николай Николаича . Но бабушка моя была вполне замкнутая : она была слепа , нема , глуха , глупа , — всё что угодно ! .. Признаюсь , я был в трепете , я собирался на великое дело ; сердчишко во мне билось , как у котенка , когда его хватает чья-нибудь костлявая лапа за шиворот.— Позвольте , monsieur Ползунков ! — Чего требуете ? — Рассказывайте проще ; пожалуйста , не слишком старайтесь ! — Слушаю-с , — проговорил немного смутившийся Осип Михайлыч . — Я вошел в домик Федосея Николаича ( благоприобретенный-с ) . Федосей Николаич , как известно , не то чтобы сослуживец , но целый начальник . Обо мне доложили и тотчас же ввели в кабинет . Как теперь вижу : совсем , совсем почти темная комната , а свечей не подают . Смотрю , входит Федосей Николаич . Так мы и остаемся с ним в темноте ... — Что ж бы такое произошло между вами ? — спросил один офицер.— А как вы полагаете-с ? — спросил Ползунков , немедленно обращаясь , с судорожно шевельнувшимся лицом , к юноше в завитках.— Итак , господа , тут произошло одно странное обстоятельство . То есть странного тут не было ничего , а было , что называется , дело житейское , — я просто-запросто вынул из кармана сверток бумаг , а он из своего сверток бумажек , только государственными ... — Ассигнациями ? — Ассигнациями-с , и мы поменялись.— Бьюсь об заклад , что тут пахло взятками , — проговорил один солидно одетый и выстриженный молодой господин.— Взятками-с ! — подхватил Ползунков . — Эх ! Пусть я буду либералом , Каких много видел я ! если вы тоже , как вам попадется служить в губернии , не погреете рук ... на родном очаге ... Зане , сказал один литератор : И дым отечества нам сладок и приятен ! Мать , мать , господа , родная , родина-то наша ,
мы птенцы , так мы ее и сосем ! .. Поднялся общий смех.— А только , поверите ли , господа , я никогда не брал взяток , — сказал Ползунков , недоверчиво оглядывая всё собрание.Гомерический , неумолкаемый смех всем залпом своим накрыл слова Ползункова.— Право , так , господа ... Но тут он остановился , продолжая оглядывать всех с каким-то странным выражением лица . Может быть , — кто знает , — может быть , в эту минуту ему вспало на ум , что он почестнее многих из всей этой честной компании ... Только серьезное выражение лица его не исчезало до самого окончания всеобщей веселости.— Итак , — начал Ползунков , когда все поумолкли , — хотя я никогда не брал взяток , но в этот раз грешен : положил в карман взятку ... с взяточника ... То есть были кое-какие бумажки в руках моих , которые если б я захотел послать кой-кому , так худо бы пришлось Федосею Николаичу.— Так , стало быть , он их выкупил ? — Выкупил-с.— Много дал ? — Дал столько , за сколько иной в наше время продал бы совесть свою , всю , со всеми варьяциями-с ... если бы только что-нибудь дали-с . Только меня варом обдало , когда я положил в карман денежки . Право , я не знаю , как это со мной всегда делается , господа , — но вот , ни жив ни мертв , губами шевелю , ноги трясутся ; ну , виноват , виноват , совсем виноват , в пух засовестился , готов прощенья просить у Федосея Николаича ... — Ну , что ж он , простил ? — Да я не просил-с ... я только так говорю , что так оно было тогда ; у меня , то есть , сердце горячее . Вижу , смотрит мне прямо в глаза : — Бога , говорит , вы не боитесь , Осип Михайлыч . Ну , что делать ! Я этак развел из приличия руки , голову на сторону : « Чем же , я говорю , бога не боюсь , Федосей Николаич ? .. » Только уж так говорю , из приличия ... сам сквозь землю провалиться готов.— Быв так долго другом семейства нашего , быв , могу сказать , сыном , — и кто знает , что небо предполагало , Осип Михайлыч ! И вдруг что же , донос , готовить донос , и вот теперь ! .. Что после этого думать о людях , Осип Михайлыч ? Да ведь как , господа , как рацею читал ! « Нет , говорит , вы мне скажите , что после этого думать о людях , Осип Михайлыч ? » Что , думаю , думать ! Знаете , и в горле заскребло , и голосенко дрожит , ну уж предчувствую свой скверный норов и схватился за шляпу ... — Куда ж вы , Осип Михайлыч ? Неужели накануне такого дня ... Неужели вы и теперь злопамятствуете ; чем я против вас согрешил ? .. — Федосей Николаич , говорю , Федосей Николаич ! Ну , то есть растаял , господа , как мокрый сахар-медович , растаял . Куда ! и пакет , что в кармане лежит с государственными , и тот словно тоже кричит : неблагодарный ты , разбойник , тать окаянный , — словно пять пудов в нем , так тянет ... ( А если б и взаправду в нем пять пудов было ! .. ) — Вижу , — говорит Федосей Николаич , — вижу ваше раскаяние ... вы , знаете , завтра ... — Марии Египетские-с ... — Ну , не плачь , — говорит Федосей Николаич , — полно : согрешил и покаялся ! пойдем ! Может быть ,
, говорит , вас опять на путь истинный ... Может быть , скромные пенаты мои ( именно , помню , пенаты , так и выразился , разбойник ) согреют , говорит , опять ваше очерств ... не скажу очерствелое , — заблудшее сердце ... Взял он меня , господа , за руку и повел к домочадцам . Мне спину морозом прохватывает ; дрожу ! думаю , с какими глазами предстану я ... А нужно вам знать , господа ... как бы сказать , здесь выходило одно щекотливое дельце ! — Уж не госпожа ли Ползункова ? — Марья Федосеевна-с , — только не суждено , знать , ей было быть такой госпожой , какой вы ее называете , не дождалась такой чести ! Оно , видите , Федосей-то Николаич был и прав , говоря , что в доме-то я почти сыном считался . Оно и было так назад тому полгода , когда еще был жив один юнкер в отставке Михайло Максимыч Двигайлов по прозвищу . Только он волею божию помре , а завещание-то совершить всё в долгий ящик откладывал ; оно и вышло так , что ни в каком ящике его не отыскали потом ... — Ух ! ! ! — Ну ничего , нечего делать , господа , простите , обмолвился , — каламбурчик-то плох , да это бы еще ничего , что он плох , — штука-то была еще плоше , когда я остался , так сказать , с нулем в перспективе , потому что юнкер-то в отставке — хоть меня в дом к нему и не пускали ( на большую ногу жил , затем что были руки длинны ! ) , — а тоже , может быть не ошибкой , родным сыном считал.— Ага ! ! — Да-с , оно вот как-с ! Ну , и стали мне носы показывать у Федосея Николаича . Я замечал-замечал , крепился-крепился , а тут вдруг , на беду мою ( а может , и к счастью ! ) , как снег на голову ремонтер наскакал на наш городишко . Дело-то оно его , правда , подвижное , легкое , кавалерийское , — только так плотно утвердился у Федосея Николаича , — ну , словно мортира , засел ! Я обиходцем да стороночкой , по подлому норову , « так и так , говорю , Федосей Николаич , за что ж обижать ! Я в некотором роде уж сын ... Отеческого-то , отеческого когда я дождусь ... » Начал он мне , сударик ты мой , отвечать ! ну , то есть начнет говорить , поэму наговорит целую , в двенадцати песнях в стихах , только слушаешь , облизываешься да руки разводишь от сладости , а толку нет ни на грош , то есть какого толку , не разберешь , не поймешь , стоишь дурак дураком , затуманит , словно вьюн вьется , вывертывается ; ну , талант , просто талант , дар такой , что вчуже страх пробирает ! Я кидаться пошел во все стороны : туды да сюды ! уж и романсы таскаю , и конфет привожу , и каламбуры высиживаю , охи да вздохи , болит , говорю , мое сердце , от амура болит , да в слезы , да тайное объяснение ! ведь глуп человек ! ведь не проверил у дьячка , что мне тридцать лет ... куды ! хитрить выдумал ! нет же ! не пошло мое дело , смешки да насмешки кругом , — ну , и зло меня взяло , за горло совсем захватило , — я улизнул , да в дом ни ногой , думал-думал — да хвать донос ! Ну , поподличал , друга выдать хотел , сознаюсь , материяльцу-то было много , и славный такой материял , капитальное дело !
принесло , когда я его вместе с доносом на государственные выменял ! — А ! так вот она , взятка-то ! — Да , сударь , вот была взяточка-то-с ; поплатился мне взяточник ! ( И ведь не грешно , ну , право же , нет ! ) Ну , вот-с теперь продолжать начну : притащил он меня , если запомнить изволите , в чайную ни жива ни мертва ; встречают меня : все как будто обиженные , то есть не то что обиженные , — разогорченные так , что уж просто ... Ну , убиты , убиты совсем , а между тем и важность такая приличная на лицах сияет , солидность во взорах , этак что-то отеческое , родственное такое ... блудный сын воротился к нам , — вот куда пошло ! За чай усадили , а чего , у меня у самого словно самовар в грудь засел , кипит во мне , а ноги леденеют : умалился , струсил ! Марья Фоминишна , супруга его , советница надворная ( а теперь коллежская ) , мне ты с первого слова начала говорить : « Что ты , батенька , так похудел » , — говорит . « Да так , прихварываю , говорю , Марья Фоминишна ... » Голосенко-то дрожит у меня ! А она мне ни с того ни с сего , знать , выжидала свое ввернуть , ехидна такая : « Что , видно , совесть , говорит , твоей душе не по мерке пришлась , Осип Михайлыч , отец родной ! Хлеб-соль-то наша , говорит , родственная возопияла к тебе ! Отлились , знать , тебе мои слезки кровавые ! » Ей-богу , так и сказала , пошла против совести ; чего ! то ли за ней , бой-баба ! Только так сидела да чай разливала . А поди-ка , я думаю , на рынке , моя голубушка , всех баб перекричала бы . Вот какая была она , наша советница ! А тут , на беду мою , Марья Федосеевна , дочка , выходит , со всеми своими невинностями , да бледненька немножко , глазки раскраснелись , будто от слез , — я как дурак и погиб тут на месте . А вышло потом , что по ремонтере она слезки роняла : тот утек восвояси , улепетнул подобру-поздорову , потому что , знаете , знать ( оно пришлось теперь к слову сказать ) , пришло ему время уехать , срок вышел , оно не то чтобы и казенный был срок-то ! а так ... уж после родители дражайшие спохватились , узнали всю подноготную , да что делать , втихомолку зашили беду , — своего дому прибыло ! .. Ну , нечего делать , как взглянул я на нее , пропал , просто пропал , накосился на шляпу , хотел схватить да улепетнуть поскорее ; не тут-то было : утащили шляпу мою ... Я уж , признаться , и без шляпы хотел — ну , думаю , — нет же , дверь на крючок насадили , смешки дружеские начались , подмигиванья да заигрыванья , сконфузился я , что-то соврал , об амуре понес ; она , моя голубушка , за клавикорды села да гусара , который на саблю опирался , пропела на обиженный тон , — смерть моя ! « Ну , — говорит Федосей Николаич , — всё забыто , приди , приди ... в объятия ! » Я как был , так тут же и припал к нему лицом на жилетку . « Благодетель мой , отец ты мой родной ! » —говорю , да как зальюсь своими горючими ! Господи , бог мой , какое тут поднялось ! Он плачет , баба его плачет , Машенька плачет ... тут еще белобрысенькая одна была : и та плачет ...
со всех углов ребятишки повыползли ( благословил его домком господь ! ) , и те ревут ... сколько слез , то есть умиление , радость такая , блудного обрели , словно на родину солдат воротился ! Тут угощение подали , фанты пошли : ох , болит ! что болит ? — сердце ; по ком ? Она краснеет , голубушка ! Мы с стариком пуншику выпили , — ну , уходили , усластили меня совершенно ... Воротился я к бабушке . У самого голова кругом ходит ; всю дорогу шел да подсмеивался , дома два часа битых по каморке ходил , старуху разбудил , ей всё счастье поведал . « Да денег-то дал ли , разбойник ? » — « Дал , бабушка , дал , дал , родная моя , дал , привалило к нам , отворяй ворота ! » — « Ну , теперь хоть женись , так в ту ж пору женись , — говорит мне старуха , — знать , молитвы мои услышаны ! » Софрона разбудил . « Софрон , говорю , снимай сапоги » . Софрон потащил с меня сапоги . « Ну , Софроша ! Поздравь ты теперь меня , поцелуй ! Женюсь , просто , братец , женюсь , напейся пьян завтра , гуляй душа , говорю : барин твой женится ! » Смешки да игрушки на сердце ! .. Уж засыпать было начал ; нет , подняло меня опять на ноги , сижу да думаю ; вдруг и мелькни у меня в голове : завтра-де первое апреля , день-то такой светлый , игривый , как бы так ? — да и выдумал ! Что ж , сударики ! с постели встал , свечу зажег , в чем был за стол письменный сел , то есть уж расходился совсем , заигрался , — знаете , господа , когда человек разыграется ! Всей головой , отцы мои , в грязь полез ! То есть вот какой норов : они у тебя вот что возьмут , а ты им вот и это отдашь : дескать , нате и это возьмите ! Они тебя по ланите , а ты им на радостях всю спину подставишь . Они тебя потом калачом , как собаку , манить начнут , а ты тут всем сердцем и всей душой облапишь их глупыми лапами — и ну лобызаться ! Ведь вот хоть бы теперь , господа ! Вы смеетесь да шепчетесь , я ведь вижу ! После , как расскажу вам всю мою подноготную , меня же начнете на смех подымать , меня же начнете гонять , а я-то вам говорю , говорю , говорю ! Ну , кто мне велел ! Ну , кто меня гонит ! Кто у меня за плечами стоит да шепчет : говори , говори да рассказывай ! А ведь говорю же , рассказываю , вам в душу лезу , словно вы мне , примером , все братья родные , друзья закадышные ... э-эх ! .. Хохот , начинавший мало-помалу подыматься со всех сторон , покрыл наконец совершенно голос рассказчика , действительно пришедшего в какой-то восторг ; он остановился , несколько минут перебегая глазами по собранию , и потом вдруг , словно увлеченный каким-то вихрем , махнул рукой , захохотал сам , как будто действительно находя смешным свое положение , и снова пустился рассказывать : — Едва заснул я в ту ночь , господа ; всю ночь строчил на бумаге ; видите ли , штуку я выдумал ! Эх , господа ! припомнить только , так совестно станет ! И добро бы уж ночью : ну , с пьяных глаз , заблудился , напутал вздору , наврал , — нет же ! Утром проснулся ни свет ни заря , всего-то и спал часик-другой , и за то же ! Оделся , умылся ,
, припомадился , фрак новый напялил и прямо на праздник к Федосею Николаичу , а бумагу в шляпе держу . Встречает меня сам , с отверстыми , и опять зовет на жилетку родительскую ! Я и приосанился , в голове еще вчерашнее бродит ! На шаг отступил . « Нет , говорю , Федосей Николаич , а вот , коль угодно , сию бумажку прочтите » , — да и подаю ее при рапорте ; а в рапорте-то знаете что было ? А было : по таким-то да по таким-то такого-то Осипа Михайлыча уволить в отставку , да под просьбой то весь чин подмахнул ! Вот ведь что выдумал , господи ! и умнее-то ничего придумать не мог ! Дескать , сегодня первое апреля , так я вот и сделаю вид , ради шуточки , что обида моя не прошла , что одумался за ночь , одумался да нахохлился , да пуще прежнего обиделся , да , дескать , вот же вам , родные мои благодетели , и ни вас , ни дочки вашей знать не хочу ; денежки-то вчера положил в карман , обеспечен , так вот , дескать , вам рапорт об отставке . Не хочу служить под таким начальством , как Федосей Николаич ! в другую службу хочу , а там , смотри , и донос подам . Этаким подлецом представился , напугать их выдумал ! и выдумал чем напугать ! А ? хорошо , господа ? То есть вот заласкалось к ним сердце со вчерашнего дня , так дай я за это шуточку семейную отпущу , подтруню над родительским сердечком Федосея Николаича ... Только взял он бумагу мою , развернул , и вижу , шевельнулась у него вся физиономия . « Что ж , Осип Михайлыч ? » А я как дурак : « Первое апреля ! с праздником вас , Федосей Николаич ! » — то есть совсем как мальчишка , который за бабушкино кресло спрятался втихомолку , да потом уф ! ей на ухо , во всё горло , — пугать вздумал ! Да ... да просто даже совестно рассказывать , господа ! Да нет же ! я не буду рассказывать ! — Да нет , что же дальше ? — Да нет , да нет , расскажите ! Нет , уж рассказывайте ! — поднялось со всех сторон.— Поднялись , судари мои , толки да пересуды , охи да ахи ! и проказник-то я , и забавник-то я , и перепугал-то я их , ну , такое сладчайшее , что самому стыдно стало , так что стоишь да со страхом и думаешь : как такого грешника такое место святое на себе держать может ! « Ну , родной ты мой , — запищала советница , — напугал меня так , что о сю пору ноги трясутся , еле на месте держат ! Выбежала я как полуумная к Маше : Машенька , говорю , что с нами будет ! Смотри , каким твой-то оказывается ! Да сама согрешила , родимый , уж ты прости меня , старуху , опростоволосилась ! Ну , думаю : как пошел он от нас вчера , пришел домой поздно , начал думать , да , может , показалось ему , что нарочно мы вчера ходили за ним , завлечь хотели , так и обмерла я ! Полно , Машенька , полно мигать мне , Осип Михайлыч нам не чужой ; я же твоя мать , дурного ничего не скажу ! Слава богу , не двадцать лет на свете живу : целых сорок пять ! .. » Ну , что , господа ! Чуть я ей в ноги не чебурахнулся тут ! Опять прослезились , опять лобызания пошли ! Шуточки начались ! Федосей Николаич тоже для первого апреля штучку изволили выдумать !
, дескать , жар-птица прилетела , с бриллиантовым клювом , а в клюве-то письмо принесла ! Тоже надуть хотел , — смех-то пошел какой ! умиление-то было какое ! тьфу ! даже срамно рассказывать.Ну , что , мои милостивцы , теперь и вся недолга ! Пожили мы день , другой , третий , неделю живем ; я уж совсем жених ! Чего ! Кольца заказаны , день назначали , только оглашать не хотят до времени , ревизора ждут . Я-то жду не дождусь ревизора , счастье мое остановилось за ним ! Спустить бы его скорей с плеч долой , думаю . А Федосей-то Николаич под шумок и на радостях все дела свалил на меня : счеты , рапорты писать , книги сверять , итоги подводить , — смотрю : беспорядок ужаснейший , всё в запустении , везде крючки да кавыки ! ну , думаю , потружусь для тестюшки ! А тот всё прихварывает , болезнь приключилась , день ото дня ему , видишь , хуже . А чего , я сам , как спичка , ночей не сплю , повалиться боюсь ! Однако кончил-таки дело на славу ! выручил к сроку ! Вдруг шлют за мной гонца . « Поскорей , говорят , худо Федосею Николаичу ! » Бегу сломя голову — что такое ? Смотрю , сидит мой Федосей Николаич обвязанный , уксусу к голове примочил , морщится , кряхтит , охает : ох да ох ! « Родной ты мой , милый ты мой , говорит , умру , говорит , на кого-то я вас оставлю , птенцы мои ! » Жена с детьми приплелась , Машенька в слезы , — ну , я и сам зарюмил ! « Ну , нету же , говорит , бог будет милостив ! Не взыщет же он с вас за все мои прегрешения ! » Тут он их всех отпустил , приказал за ними дверь запереть , остались мы с ним вдвоем , с глазу на глаз . « Просьба есть до тебя ! » — « Какая-с ? » — « Так и так , братец , и на смертном одре нет покоя , зануждался совсем ! » — « Как так ? » Меня тут и краска прошибла , язык отнялся . « Да так , братец , из своих пришлось в казну приплатиться ; я , братец , для пользы общей ничего не жалею , жизни своей не жалею ! Ты не думай чего ! Грустно мне , что меня пред тобой клеветники очернили ... Заблуждался ты , горе с тех пор мою голову убелило ! Ревизор на носу , а у Матвеева в семи тысячах недочет , а отвечаю я ... кто ж больше ! С меня , братец , взыщут : чего смотрел ? А что с Матвеева взять ! Уж и так довольно с него ; что горемыку под обух подводить ! » Святители , думаю , вот праведник ! вот душа ! А он : « Да , говорит , дочерних брать не хочу , из того , что ей пошло на приданое ; это священная сумма ! Есть свои , есть , правда , да в люди отданы , где их сейчас соберешь ! » Я тут как был , так и бряк перед ним на колени . « Благодетель ты мой , кричу , оскорбил я тебя , разобидел , клеветники на тебя бумаги писали , не убей вконец , возьми назад свои денежки ! » Смотрит он на меня , потекли у него из глаз слезы . « Этого я и ждал от тебя , мой сын , встань ; тогда простил ради дочерних слез ! теперь и мое сердце прощает тебя . Ты залечил , говорит , мои язвы ! благословляю тебя во веки веков ! » Ну , как благословил-то он меня , господа , я во все лопатки домой , достал сумму : « Вот , батюшка , всё ,
пятьдесят целковых извел ! » — « Ну ничего , говорит , а теперь всякое лыко в строку ; время спешное , напиши-ка рапорт , задним числом , что зануждался да вперед просишь жалованья пятьдесят рублей . Я так и покажу по начальству , что тебе вперед выдано ... » Ну что ж , господа ! как вы думаете ? ведь я и рапорт написал ! — Ну что же , ну чем же , ну как это кончилось ? — Только что написал я рапорт , сударики вы мои , вот чем кончилось . Назавтра же , на другой же день , ранехонько поутру пакет за казенной печатью . Смотрю — и что ж обретаю ? Отставка ! Дескать , сдать дела , свести счеты , а самому идти на все стороны ! .. — Как так ? — Да уж и я тут благим матом крикнул : как так ! сударики ! Чего , в ушах зазвенело ! Я думал спроста , ан нет , ревизор в город въехал . Дрогнуло сердце мое ! Ну , думаю , неспроста ! да так , как был , к Федосею Николаичу : « Что ? » — говорю . « А что ж ? » — говорит . « Да вот же отставка ! » — « Какая отставка ? » — « А это ? » — « Ну что ж , и отставка-с ! » — « Да как же , разве я пожелал ? » — « А как же , вы подали-с , первого апреля вы подали » ( а бумагу-то я не взял назад ! ) . — « Федосей Николаич ! да вас ли слышат уши мои , вас ли видят очи мои ! » — « Меня-с , а что-с ? » — « Господи , бог мой ! » — « Жаль мне , сударь , жаль , очень жаль , что так рано службу оставить задумали ! Молодому человеку нужно служить , а у вас , сударь , ветер начал бродить в голове . А насчет аттестата будьте покойны : я позабочусь . Вы же так хорошо себя всегда аттестуете-с ! » — « Да ведь я ж тогда шуточкой , Федосей Николаич , я ж не хотел , я так подал бумагу , для родительского вашего ... вот ! » — « Как-с вот ! Какое , сударь , шуточкой ! Да разве такими бумагами шутят-с ? да вас за такие шуточки когда-нибудь в Сибирь упекут-с . Теперь прощайте , мне некогда-с , у нас ревизор-с , обязанности службы прежде всего ; вам бить баклуши , а нам тут сидеть за делами-с . А уж я вас там как следует аттестую-с . Да еще-с , вот я дом у Матвеева сторговал , переедем на днях , так уж надеюсь , что не буду иметь удовольствия вас на новоселье у себя увидеть . Счастливый путь ! » Я домой со всех ног : « Пропали мы , бабушка ! » — взвыла она , сердечная ; а тут , смотрим , бежит казачок от Федосея Николаича , с запиской и с клеткой , а в клетке скворец сидит ; это я ей от избытка чувств скворца подарил говорящего ; а в записке стоит : первое апреля , а больше и нет ничего . Вот , господа , что , как вы думаете-с ? ! — Ну , что же , что же дальше ? ? ? — Чего дальше ! встретил я раз Федосея Николаича , хотел было ему в глаза подлеца сказать ... — Ну ! — Да как-то не выговорилось , господа !
Этот скверный анекдот случился именно в то самое время , когда началось с такою неудержимою силою и с таким трогательно-наивным порывом возрождение нашего любезного отечества и стремление всех доблестных сынов его к новым судьбам и надеждам . Тогда , однажды зимой , в ясный и морозный вечер , впрочем часу уже в двенадцатом , три чрезвычайно почтенные мужа сидели в комфортной и даже роскошно убранной комнате , в одном прекрасном двухэтажном доме на Петербургской стороне и занимались солидным и превосходным разговором на весьма любопытную тему . Эти три мужа были все трое в генеральских чинах . Сидели они вокруг маленького столика , каждый в прекрасном , мягком кресле , и между разговором тихо и комфортно потягивали шампанское . Бутылка стояла тут же на столике в серебряной вазе со льдом . Дело в том , что хозяин , тайный советник Степан Никифорович Никифоров , старый холостяк лет шестидесяти пяти , праздновал свое новоселье в только что купленном доме , а кстати уж и день своего рождения , который тут же пришелся и который он никогда до сих пор не праздновал . Впрочем , празднование было не бог знает какое ; как мы уже видели , было только двое гостей , оба прежние сослуживцы г-на Никифорова и прежние его подчиненные , а именно : действительный статский советник Семен Иванович Шипуленко и другой , тоже действительный статский советник , Иван Ильич Пралинский . Они пришли часов в девять , кушали чай , потом принялись за вино и знали , что ровно в половине двенадцатого им надо отправляться домой . Хозяин всю жизнь любил регулярность . Два слова о нем : начал он свою карьеру мелким необеспеченным чиновником , спокойно тянул канитель лет сорок пять сряду , очень хорошо знал , до чего дослужится , терпеть не мог хватать с неба звезды , хотя имел их уже две , и особенно не любил высказывать по какому бы то ни было поводу свое собственное личное мнение . Был он и честен , то есть ему не пришлось сделать чего-нибудь особенно бесчестного ; был холост , потому что был эгоист ; был очень не глуп , но терпеть не мог выказывать свой ум ; особенно не любил неряшества и восторженности , считая ее неряшеством нравственным , и под конец жизни совершенно погрузился в какой-то сладкий , ленивый комфорт и систематическое одиночество . Хотя сам он и бывает иногда в гостях у людей получше , но еще смолоду терпеть не мог гостей у себя , а в последнее время , если не раскладывал гранпасьянс , довольствовался обществом своих столовых часов и по целым вечерам невозмутимо выслушивал , дремля в креслах , их тиканье под стеклянным колпаком на камине . Наружности был он чрезвычайно приличной и выбритой , казался моложе своих лет , хорошо сохранился , обещал прожить еще долго и держался самого строгого джентльменства . Место у него было довольно комфортное : он где-то заседал и что-то подписывал . Одним словом , его считали превосходнейшим человеком . Была у него одна только страсть или , лучше сказать , одно горячее желанье : это — иметь свой собственный дом , и именно дом ,
на барскую , а не на капитальную ногу . Желанье его наконец осуществилось : он приглядел и купил дом на Петербургской стороне , правда далеко , но дом с садом , и притом дом изящный . Новый хозяин рассуждал , что оно и лучше , если подальше : у себя принимать он не любил , а ездить к кому-нибудь или в должность — на то была у него прекрасная двуместная карета шоколадного цвету , кучер Михей и две маленькие , но крепкие и красивые лошадки . Всё это было благоприобретенное сорокалетней , копотливой экономией , так что сердце на всё это радовалось . Вот почему , приобретя дом и переехав в него , Степан Никифорович ощутил в своем спокойном сердце такое довольство , что пригласил даже гостей на свое рожденье , которое прежде тщательно утаивал от самых близких знакомых . На одного из приглашенных он имел даже особые виды . Сам он в доме занял верхний этаж , а в нижний , точно так же выстроенный и расположенный , понадобилось жильца . Степан Никифорович и рассчитывал на Семена Ивановича Шипуленко и в этот вечер даже два раза сводил разговор на эту тему . Но Семен Иванович на этот счет отмалчивался . Это был человек тоже туго и долговременно пробивавший себе дорогу , с черными волосами и бакенбардами и с оттенком постоянного разлития желчи в физиономии . Был он женат , был угрюмый домосед , свой дом держал в страхе , служил с самоуверенностию , тоже прекрасно знал , до чего он дойдет , и еще лучше — до чего никогда не дойдет , сидел на хорошем месте и сидел очень крепко . На начинавшиеся новые порядки он смотрел хоть и не без желчи , но особенно не тревожился : он был очень уверен в себе и не без насмешливой злобы выслушивал разглагольствия Ивана Ильича Пралинского на новые темы . Впрочем , все они отчасти подвыпили , так что даже сам Степан Никифорович снизошел до господина Пралинского и вступил с ним в легкий спор о новых порядках . Но несколько слов о его превосходительстве господине Пралинском , тем более что он-то и есть главный герой предстоящего рассказа.Действительный статский советник Иван Ильич Пралинский всего только четыре месяца как назывался вашим превосходительством , одним словом , был генерал молодой . Он и по летам был еще молод , лет сорока трех и никак не более , на вид же казался и любил казаться моложе . Это был мужчина красивый , высокого роста , щеголял костюмом и изысканной солидностью в костюме , с большим уменьем носил значительный орден на шее , умел еще с детства усвоить несколько великосветских замашек и , будучи холостой , мечтал о богатой и даже великосветской невесте . Он о многом еще мечтал , хотя был далеко не глуп . Подчас он был большой говорун и даже любил принимать парламентские позы . Происходил он из хорошего дома , был генеральский сын и белоручка , в нежном детстве своем ходил в бархате и батисте , воспитывался в аристократическом заведении и хоть вынес из него не много познаний , нона службе успел и дотянул до генеральства . Начальство считало его человеком способным и даже возлагало на него надежды .
, под началом которого он и начал и продолжал свою службу почти до самого генеральства , никогда не считал его за человека весьма делового и надежд на него не возлагал никаких . Но ему нравилось , что он из хорошего дома , имеет состояние , то есть большой капитальный дом с управителем , сродни не последним людям и , сверх того , обладает осанкой . Степан Никифорович хулил его про себя за избыток воображения и легкомыслие . Сам Иван Ильич чувствовал иногда , что он слишком самолюбив и даже щекотлив . Странное дело : подчас на него находили припадки какой-то болезненной совестливости и даже легкого в чем-то раскаянья . С горечью и с тайной занозой в душе сознавался он иногда , что вовсе не так высоко летает , как ему думается . В эти минуты он даже впадал в какое-то уныние , особенно когда разыгрывался его геморрой , называл свою жизнь une existence manquée , 1 переставал верить , разумеется про себя , даже в свои парламентские способности , называя себя парлером , фразером , и хотя всё это , конечно , приносило ему много чести , но отнюдь не мешало через полчаса опять подымать свою голову и тем упорнее , тем заносчивее ободряться и уверять себя , что он еще успеет проявиться и будет не только сановником , но даже государственным мужем , которого долго будет помнить Россия . Даже мерещились ему подчас монументы . Из этого видно , что Иван Ильич хватал высоко , хотя и глубоко , даже с некоторым страхом , таил про себя свои неопределенные мечты и надежды . Одним словом , человек он был добрый и даже поэт в душе . В последние годы болезненные минуты разочарованья стали было чаще посещать его . Он сделался как-то особенно раздражителен , мнителен и всякое возражение готов был считать за обиду . Но обновляющаяся Россия подала ему вдруг большие надежды . Генеральство их довершило . Он воспрянул ; он поднял голову . Он вдруг начал говорить красноречиво и много , говорить на самые новые темы , которые чрезвычайно быстро и неожиданно усвоил себе до ярости . Он искал случая говорить , ездил по городу и во многих местах успел прослыть отчаянным либералом , что очень ему льстило . В этот же вечер , выпив бокала четыре , он особенно разгулялся . Ему захотелось переубедить во всем Степана Никифоровича , которого он перед этим давно не видал и которого до сих пор всегда уважал и даже слушался . Он почему-то считал его ретроградом и напал на него с необыкновенным жаром . Степан Никифорович почти не возражал , а только лукаво слушал , хотя тема интересовала его . Иван Ильич горячился и в жару воображаемого спора чаще , чем бы следовало , пробовал из своего бокала . Тогда Степан Никифорович брал бутылку и тотчас же добавлял его бокал , что , неизвестно почему , начало вдруг обижать Иван Ильича , тем более что Семен Иваныч Шипуленко , которого он особенно презирал и , сверх того , даже боялся за цинизм и за злость его , тут же сбоку прековарно молчал и чаще , чем бы следовало , улыбался . « Они , кажется , принимают меня за мальчишку » , — мелькнуло в голове Ивана Ильича.