Daria/rus_authors huggingface dataset:
хотел , требовал Митя . Теперь , по мере того как шли весенние дни , он требовал от нее все больше и больше . И теперь , когда ее не было , был только ее образ , образ не существующий , а только желанный , она , казалось , ничем не нарушала того беспорочного и прекрасного , чего от нее требовали , и с каждым днем все живее и живее чувствовалась во всем , на что бы ни взглянул Митя.Он с радостью убедился в этом в первую же неделю своего пребывания дома . Тогда был как бы еще канун весны . Он сидел с книгой возле открытого окна гостиной , глядел меж стволов пихт и сосен в палисаднике на грязную речку в лугах , на деревню на косогорах за речкой : еще с утра до вечера , неустанно , изнемогая от блаженной хлопотливости , так , как орут они только ранней весной , орали грачи в голых вековых березах в соседнем помещичьем саду , и еще дик , сер был вид деревни на косогорах , и только еще одни лозины покрывались там желтоватой зеленью ... Он шел в сад : и сад был еще низок и гол , прозрачен , — только зеленели поляны , все испещренные мелкими бирюзовыми цветочками , да опушился акатник вдоль аллей и бледно белел , мелко цвел один вишенник в лощине , в южной , нижней части сада ... Он выходил в поле : еще пусто , серо было в поле , еще щеткой торчало жнивье , еще колчеваты и фиолетовы были высохшие полевые дороги ... И все это была нагота молодости , поры ожидания — и все это была Катя . И это только так казалось , что отвлекают девки-поденщицы , делающие то то , то другое в усадьбе , работники в людской , чтение , прогулки , хождение на деревню к знакомым мужикам , разговоры с мамой , поездки со старостой ( рослым , грубым отставным солдатом ) в поле на беговых дрожках ... Потом прошла еще неделя . Раз ночью был обломный дождь , а потом горячее солнце как-то сразу вошло в силу , весна потеряла свою кротость и бледность , и все вокруг на глазах стало меняться не по дням , а по часам . Стали распахивать , превращать в черный бархат жнивья , зазеленели полевые межи , сочнее стала мурава на дворе , гуще и ярче засинело небо , быстро стал одеваться сад свежей , мягкой даже на вид зеленью , залиловели и запахли серые кисти сирени , и уже появилось множество черных , металлически блестящих синевой крупных мух на ее темно-зеленой глянцевитой листве и на горячих пятнах света на дорожках . На яблонях , грушах еще были видны ветви , их едва тронула мелкая , сероватая и особенно мягкая листва , но эти яблони и груши , всюду простиравшие сети своих кривых ветвей под другими деревьями , все уже закудрявились млечным снегом , и с каждым днем этот цвет становился все белее , все гуще и все благовоннее . В это дивное время радостно и пристально наблюдал Митя за всеми весенними изменениями , происходящими вокруг него . Но Катя не только не отступала , не терялась среди них , а напротив , — участвовала в них во всех и всему придавала себя , свою красоту , расцветающую вместе с расцветом весны , с этим все роскошнее белеющим садом и все темнее синеющим небом.И вот однажды ,
выйдя в зал , полный предвечернего солнца , к чаю , Митя неожиданно увидел возле самовара почту , которую он напрасно ждал все утро . Он быстро подошел к столу — уж давно должна была Катя ответить хоть на одно из писем , что отправил он ей , — и ярко и жутко блеснул ему в глаза небольшой изысканный конверт с надписью на нем знакомым жалким почерком . Он схватил его и зашагал вон из дома , потом по саду , по главной аллее . Он ушел в самую дальнюю часть сада , туда , где через него проходила лощина , и , остановясь и оглянувшись , быстро разорвал конверт . Письмо было кратко , всего в несколько строк , но Мите нужно было раз пять прочесть их , чтобы наконец понять , — так колотилось его сердце . « Мой любимый , мой единственный ! » — читал и перечитывал он — и земля плыла у него под ногами от этих восклицаний . Он поднял глаза : над садом торжественно и радостно сияло небо , вокруг сиял сад своей снежной белизной , соловей , уже чуя предвечерний холодок , четко и сильно , со всей сладостью соловьиного самозабвения , щелкал в свежей зелени дальних кустов — и кровь отлила от его лица , мурашки побежали по волосам ... Домой он шел медленно — чаша его любви была полна с краями . И так же осторожно носил он ее в себе и следующие дни , тихо , счастливо ожидая нового письма.Сад разнообразно одевался.Огромный старый клен , возвышавшийся над всей южной частью сада , видный отовсюду , стал еще больше и виднее , — оделся свежей , густой зеленью.Выше и виднее стала и главная аллея , на которую Митя постоянно смотрел из своих окон : вершины ее старых лип , тоже покрывшиеся , хотя еще прозрачно , узором юной листвы , поднялись и протянулись над садом светло-зеленой грядою.А ниже клена , ниже аллеи лежало нечто сплошное кудрявого , благоуханного сливочного цвета.И все это : огромная и пышная вершина клена , светло-зеленая гряда аллеи , подвенечная белизна яблонь , груш , черемух , солнце , синева неба и все то , что разрасталось в низах сада , в лощине , вдоль боковых аллей и дорожек и под фундаментом южной стены дома , — кусты сирени , акации и смородины , лопухи , крапива , чернобыльник , — все поражало своей густотой , свежестью и новизной.На чистом зеленом дворе от надвигающейся отовсюду растительности стало как будто теснее , дом стал как будто меньше и красивее . Он как будто ждал гостей — по целым дням были открыты и двери и окна во всех комнатах : в белом зале , в синей старомодной гостиной , в маленькой диванной , тоже синей и увешанной овальными миниатюрами , и в солнечной библиотеке , большой и пустой угловой комнате со старыми иконами в переднем углу и низкими книжными шкафами из ясени вдоль стен . И везде в комнаты празднично глядели приблизившиеся к дому разнообразно зеленые , то светлые , то темные , деревья с яркой синевой между ветвями.Но письма не было . Митя знал неспособность Кати к письмам и то , как трудно ей всегда собраться сесть за письменный стол , найти перо , бумагу , конверт , купить марку ...
помогать . Счастливая , даже гордая уверенность , с которой он несколько дней ждал второго письма , исчезла , — он томился и тревожился все сильнее . Ведь за таким письмом , как первое , тотчас же должно было последовать что-то еще более прекрасное и радующее . Но Катя молчала.Он реже стал ходить на деревню , ездить в поле . Он сидел в библиотеке , перелистывал журналы , уже десятки лет желтевшие и сохнувшие в шкафах . В журналах было много прекрасных стихов старых поэтов , чудесных строк , говоривших почти всегда об одном , — о том , чем полны все стихи и песни с начала мира , чем жила теперь и его душа и что неизменно мог он так или иначе отнести к самому себе , к своей любви , к Кате . И он по целым часам сидел в кресле возле раскрытого шкафа и мучил себя , читая и перечитывая : Люди спят , мой друг , пойдем в тенистый сад ! Люди спят , одни лишь звезды к нам глядят ... Все эти чарующие слова , все эти призывы были как бы его собственными , обращены были теперь как будто только к одной , к той , кого неотступно видел во всем и всюду он , Митя , и звучали порою почти грозно : Над зеркальными водами Машут лебеди крылами — И колышется река : О , приди же ! Звезды блещут , Листья медленно трепещут , И находят облака ... Он , закрывая глаза , холодея , по несколько раз кряду повторял этот призыв , зов сердца , переполненного любовной силой , жаждущей своего торжества , блаженного разрешения . Потом долго смотрел перед собою , слушал глубокое деревенское молчание , окружавшее дом , — и горько качал головой . Нет , она не отзывалась , она безмолвно сияла где-то там , в чужом и далеком московском мире ! — И опять отливала от сердца нежность — опять росло , ширилось это грозное , зловещее , заклинающее : О , приди же ! Звезды блещут , Листья медленно трепещут , И находят облака ... Однажды , подремав после обеда , — обедали в полдень , — Митя вышел из дома и не спеша пошел в сад . В саду часто работали девки , окапывали яблони , работали они и нынче . Митя шел посидеть возле них , поболтать с ними , — это уже входило в привычку.День был жаркий , тихий . Он шел в сквозной тени аллеи и далеко видел вокруг себя кудрявые белоснежные ветви . Особенно силен , густ был цвет на грушах , и смесь этой белизны и яркой синевы неба давала фиолетовый оттенок . И груши и яблони цвели и осыпались , разрытая земля под ними была вся усеяна блеклыми лепестками . В теплом воздухе чувствовался их сладковатый , нежный запах вместе с запахом нагретого и преющего на скотном дворе навоза . Иногда находило облачко , синее небо голубело , и теплый воздух и эти тленные запахи делались еще нежнее и слаще . И все душистое тепло этого весеннего рая дремотно и блаженно гудело от пчел и шмелей , зарывавшихся в его медвяный кудрявый снег . И все время , блаженно скучая , по-дневному , то там , то здесь цокал то один , то другой соловей.Аллея кончалась вдали воротами на гумно . Вдали налево , в углу садового вала , чернел ельник . Возле ельника пестрели среди яблонь две девки . Митя ,
всегда , повернул со средины аллеи на них , — нагибаясь , пошел среди низких и раскидистых ветвей , женственно касавшихся его лица и пахнувших и медом , и как будто лимоном . И , как всегда , одна из девок , рыжая , худая Сонька , лишь только завидела его , дико захохотала и закричала.— Ой , хозяин идет ! — закричала она с притворным испугом и , соскочив с толстого сука груши , на котором она отдыхала , кинулась к лопате.Другая девка , Глашка , сделала , напротив , вид , что совсем на замечает Митю , и , не спеша , крепко ставя на железную лопату ногу в мягкой чуне из черного войлока , за которую набились белые лепестки , энергично врезая лопату в землю и переворачивая отрезанный ломоть , громко запела сильным и приятным голосом : « Уж ты сад , ты мой сад , для кого ж ты цветешь ! » Это была девка рослая , мужественная и всегда серьезная.Митя подошел и сел на место Соньки , на старый грушевый сук , лежавший на рассохе . Сонька ярко глянула на него и громко , с деланной развязностью и веселостью спросила : — Ай только встали ? Смотрите , дела не проспите ! Митя нравился ей , и она всячески старалась скрыть это , но не умела , держала себя при нем неловко , говорила что попало , всегда , однако , намекая на что-то , смутно угадывая , что рассеянность , с которой Митя постоянно и приходил и уходил , не простая . Она подозревала , что Митя живет с Парашей или , по крайней мере , домогается этого , она ревновала и говорила с ним то нежно , то резко , глядела то томно , давая понять свои чувства , то холодно и враждебно . И все это доставляло Мите странное удовольствие . Письма не было и не было , он теперь не жил , а только изо дня на день существовал в непрестанном ожидании , все более томясь этим ожиданием и невозможностью ни с кем поделиться тайной своей любви и муки , поговорить о Кате , о своих надеждах на Крым , и потому намеки Соньки на какую-то его любовь были ему приятны : ведь все-таки эти разговоры как бы касались того сокровенного , чем томилась его душа . Волновало его и то , что Сонька влюблена в него , а значит , отчасти близка ему , что делало ее как бы тайной соучастницей любовной жизни его души , даже давало порой странную надежду , что в Соньке можно найти не то наперсницу своих чувств , не то некоторую замену Кати.Теперь Сонька , сама того не подозревая , опять коснулась его тайны : « Смотрите , дела не проспите ! » Он посмотрел вокруг . Сплошная темно-зеленая чаща ельника , стоявшая перед ним , казалась от яркости дня почти черной , и небо сквозило в ее острых верхушках особенно великолепной синевой . Молодая зелень лип , кленов , вязов , насквозь светлая от солнца , всюду проникавшего ее , составляла по всему саду легкий радостный навес , сыпала пестроту тени и ярких пятен на траву , на дорожки , на поляны ; жаркий и душистый цвет , белевший под этим навесом , казался фарфоровым , сиял , светился там , где солнце тоже проникало его . Митя , против воли улыбаясь , спросил Соньку : — Какое же дело я могу проспать ? То-то и горе ,
у меня и дел-то никаких нету.— Молчите уж , не божитесь , и так поверю ! — крикнула Сонька в ответ весело и грубо , опять своим недоверием к отсутствию у Мити любовных дел доставляя ему удовольствие , и вдруг опять заорала , отмахиваясь от рыжего , с белой курчавой шерсткой на лбу теленка , который медленно вышел из ельника , подошел к ней сзади и стал жевать оборку ее ситцевого платья : — Ах , оморок тебя возьми ! Вот еще сыночка бог послал ! — Правда , говорят , за тебя сватаются ? — сказал Митя , не зная , что сказать , а желая продолжить разговор . — Говорят , двор богатый , малый красивый , а ты отказала , отца не слушаешься ... — Богат , да дурковат , а в голове рано смеркается , — бойко ответила Сонька , несколько польщенная . — У меня , может , об другом об ком думки идут ... Серьезная и молчаливая Глашка , не прерывая работы , покачала головой : — Уж и несешь ты , девка , и с Дону и с моря ! — негромко сказала она . — Ты тут брешешь что попало , а по селу слава пойдет ... — Молчи , не кудахтай ! — крикнула Сонька . — Авось я не ворона , есть оборона ! — А о ком же это о другом у тебя думки идут ? — спросил Митя.— Так и призналась ! — сказала Сонька . — Вон в вашего деда-пастуха влюбилась . Увижу , так до пят горячо ! Я , не хуже вашего , все на старых лошадях езжу , — сказала она вызывающе , намекая , очевидно , на двадцатилетнюю Парашу , которая на деревне считалась уже старой девкой . И , внезапно бросив лопату , со смелостью , на которую она как будто имела некоторое право вследствие своей тайной влюбленности в барчука , села на землю , вытянула и слегка раздвинула ноги в старых грубых полсапожках и в шерстяных пегих чулках и беспомощно уронила руки.— Ох , ничего не делала , а уморилась ! — крикнула она , смеясь . — Сапоги мои худые , — пронзительно запела она , — Сапоги мои худые , Носки лаковые , — и опять закричала , смеясь : — Пойдемте со мной в салаш отдыхать , я на все согласная ! Смех этот заразил Митю . Широко и неловко улыбаясь , он соскочил с сука и , подойдя к Соньке , лег и положил ей голову на колени . Сонька скинула ее — он опять положил , опять думая стихами , которых он начитался за последние дни : Вижу , роза , — счастья сила Яркий свиток свой раскрыла И увлажила росой — Необъятный , непонятный , Благовонный , благодатный Мир любви передо мной ... — Не трожьте меня ! — закричала Сонька уже с искренним испугом , стараясь поднять и отбросить его голову . — А то так закричу , все волки в лесу завоют ! У меня ничего для вас нету , горело , да потухло ! Митя закрыл глаза и молчал . Солнце , дробясь через листву , ветви и грушевый цвет , горячими пятнами пестрило , щекотало его лицо . Сонька нежно и зло рванула его черные жесткие волосы , — « чисто у лошади ! » — крикнула она и прикрыла ему картузом глаза . Под затылком он чувствовал ее ноги , — самое страшное в мире , женские ноги ! — касался им ее живота , слышал запах ситцевой юбки и кофточки ,
и вблизи , немолчное сладострастно-дремотное жужжание несметных пчел , медвяный теплый воздух и даже простое ощущение земли под спиною мучило , томило жаждой какого-то сверхчеловеческого счастья . И вдруг в ельнике что-то зашуршало , весело и злорадно захохотало , потом гулко раздалось : « ку-ку ! ку-ку ! » — и так жутко , так выпукло , так близко и так явственно , что слышен был хрип и дрожание острого язычка , а желание Кати и желание , требование , чтобы она во что бы то ни стало немедленно дала именно это сверхчеловеческое счастье , охватило так неистово , что Митя , к крайнему удивлению Соньки , порывисто вскочил и большими шагами зашагал прочь.Вместе с этим неистовым желанием , требованием счастья , под этот гулкий голос , внезапно раздавшийся с такой страшной явственностью над самой его головой в ельнике и как будто до дна разверзший лоно всего этого весеннего мира , он вдруг вообразил , что письма не будет и не может быть , что в Москве что-то случилось или вот-вот случится и что он погиб , пропал ! В доме он на минуту остановился перед зеркалом в зале . « Она права , — подумал он , — глаза у меня если и не византийские , то , во всяком случае , сумасшедшие . А эта худоба , грубая и костлявая нескладность , мрачная угольность бровей , жесткая чернота волос , действительно почти лошадиных , как сказала Сонька ? » Но сзади его послышался быстрый топот босых ног . Он смутился , обернулся : — Верно , влюбились , все в зеркало смотритесь , — с ласковой шутливостью сказала Параша , пробегая мимо с кипящим самоваром в руках на балкон.— Вас мама искали , — прибавила она , с размаху ставя самовар на убранный к чаю стол и , обернувшись , быстро и зорко взглянула на Митю. « Все знают , все догадываются ! » — подумал Митя и через силу спросил : — А где она ? — У себя в комнате.Солнце , обойдя дом и уже переходя на западное небо , зеркально заглядывало под сосны и пихты , своими хвойными ветвями осенявшие балкон . Кусты бересклета под ними блестели тоже совсем по-летнему , стеклянно . Стол , покрытый легкой тенью и кое-где жаркими пятнами света , сиял скатертью . Осы вились над корзиночкой с белым хлебом , над граненой вазой с вареньем , над чашками . И вся эта картина говорила о прекрасном деревенском лете и о том , как можно было бы быть счастливым , беззаботным . Чтобы предупредить выход мамы , которая , конечно , не менее других понимает его положение , и чтобы показать , что у него вовсе нет никаких тяжких тайн на душе , Митя пошел из зала в коридор , в который выходили двери его комнаты , маминой и двух других , где летом жили Аня и Костя . В коридоре было сумрачно , в комнате Ольги Петровны синевато . Вся комната была тесно и уютно загромождена наиболее старинной мебелью , имевшейся в доме : шифоньерками , комодами , большой постелью и божницей , перед которой , как обыкновенно , горела лампада , хотя Ольга Петровна никогда не проявляла особой религиозности . За открытыми окнами , на запущенном цветнике перед входом в главную аллею ,
тень , за тенью празднично зеленел и белел в упор освещенный сад . Не глядя на весь этот давно привычный вид , опустив глаза в очках на вязанье , Ольга Петровна , крупная и сухощавая , черная и серьезная сорокалетняя женщина , сидела у окна в кресле и быстро ковыряла крючком.— Ты спрашивала меня , мама ? — сказал Митя , входя и останавливаясь у порога.— Да нет , я просто хотела тебя видеть . Я ведь теперь почти никогда , кроме обеда , не вижу тебя , — ответила Ольга Петровна , не прерывая работы и как-то особенно , не в меру спокойно.Митя вспомнил , как девятого марта Катя сказала , что она почему-то боится его матери , вспомнил тайное очаровательное замечание , которое , несомненно , было в ее словах ... Он неловко пробормотал : — Но ты , может , хотела что-нибудь сказать мне ? — Ничего , кроме того , что мне кажется , что ты что-то заскучал последние дни , — сказала Ольга Петровна . — Может , проехался бы куда-нибудь ... к Мещерским , например ... Полон дом невест , — прибавила она , улыбаясь , — и вообще , по-моему , очень милая и радушная семья.— Как-нибудь на днях с удовольствием съезжу , — с трудом ответил Митя . — Но пойдем чай пить , там так хорошо на балконе ... Там и поговорим , — сказал он , отлично зная , что мама , по своему проницательному уму и по своей сдержанности , не будет больше возвращаться к этому бесполезному разговору.На балконе они просидели почти до заката . Мама после чая продолжала вязать и говорить о соседях , о хозяйстве , об Ане и Косте , — у Ани опять передержка в августе ! Митя слушал , порою отвечал , но все время испытывал нечто подобное тому , что он испытывал перед отъездом из Москвы , — что опять он как будто пьян от какой-то тяжкой болезни.А вечером он часа два безостановочно шагал по дому взад и вперед , насквозь проходя зал , гостиную , диванную и библиотеку , вплоть до ее южного окна , открытого в сад . В окна зала и гостиной мягко краснел меж ветвями сосен и пихт закат , слышались голоса и смех работников , собиравшихся к ужину возле людской . В пролет комнат , в окно библиотеки , глядела ровная и бесцветная синева вечернего неба с неподвижной розовой звездой над ней ; на этой синеве картинно рисовалась зеленая вершина клена и белизна , как бы зимняя , всего того , что цвело в саду . А он шагал и шагал , уже совсем не заботясь о том , как будет это истолковано в доме . Зубы его были стиснуты до боли в голове.С этого дня он перестал следить за всеми теми переменами , что совершало вокруг него наступающее лето . Он видел и даже чувствовал их , эти перемены , но они потеряли для него свою самостоятельную ценность , он наслаждался ими только мучительно : чем было лучше , тем мучительнее было ему . Катя стала уже истинным наваждением ; Катя была теперь во всем и за всем уже до нелепости , а так как всякий новый день все страшнее подтверждал , что она для него , для Мити , уже не существует , что она уже в чьей-то чужой власти , отдает кому-то другому себя и свою любовь ,
, Мите , то и все в мире стало казаться ненужным , мучительным и тем более ненужным и мучительным , чем более оно было прекрасно.По ночам он почти не спал . Прелесть этих лунных ночей была несравненна . Тихо-тихо стоял ночной млечный сад . Осторожно , изнемогая от неги , пели ночные соловьи , состязаясь друг с другом в сладости и тонкости песен , в их чистоте , тщательности , звучности . И тихая , нежная , совсем бледная луна низко стояла над садом , и неизменно сопутствовала ей мелкая , несказанно прелестная зыбь голубоватых облаков . Митя спал с незанавешенными окнами , и сад и луна всю ночь смотрели в них . И всякий раз как он открывал глаза и взглядывал на луну , он тотчас же мысленно произносил , как одержимый : « Катя ! » — и с таким восторгом , с такой болью , что ему самому становилось дико : чем , в самом деле , могла напомнить ему Катю луна , а ведь напомнила же , напомнила чем-то и , что всего удивительнее , даже чем-то зрительным ! А порою он просто ничего не видел : желание Кати , воспоминания о том , что было между ними в Москве , охватывали его с такой силой , что он весь дрожал лихорадочной дрожью и молил бога — и , увы , всегда напрасно ! — увидеть ее вместе с собой , вот на этой постели , хоть во сне . Однажды зимой он был с ней в Большом театре на « Фаусте » с Собиновым и Шаляпиным . Почему-то в этот вечер все казалось ему особенно восхитительным : и светлая , уже знойная и душистая от многолюдства бездна , зиявшая под ними , и красно-бархатные , с золотом , этажи лож , переполненные блестящими нарядами , и жемчужное сияние над этой бездной гигантской люстры , и льющиеся далеко внизу под маханье капельмейстера звуки увертюры , то гремящие , дьявольские , то бесконечно нежные и грустные ; « Жил , был в Фуле добрый король ... » Проводив после этого спектакля , по крепкому морозу лунной ночи , Катю на Кисловку , Митя особенно поздно засиделся у нее , особенно изнемог от поцелуев и унес с собой шелковую ленту , которой Катя завязывала себе на ночь косу . Теперь , в эти мучительные майские ночи , он дошел до того , что не мог думать без содрогания даже об этой ленте , лежавшей в его письменном столе.А днем он спал , потом уезжал верхом в то село , где была железнодорожная станция и почта . Дни продолжали стоять погожие . Перепадали дожди , пробегали грозы и ливни , и опять сияло жаркое солнце , непрестанно творившее свою спешную работу в садах , полях и лесах . Сад отцветал , осыпался , но зато продолжал буйно густеть и темнеть . Леса тонули уже в несметных цветах , в высоких травах , и звучная глубина их немолчно звала в свои зеленые недра соловьями и кукушками . Уже исчезла нагота полей — их сплошь покрыли разнообразно богатые всходы хлебов . И Митя по целым дням пропадал в этих лесах и полях.Слишком стыдно стало ему торчать каждое утро на балконе или среди двора в бесплодном ожидании приезда с почты старосты или работника . Да и не всегда было время у старосты и у работников ездить за восемь верст за пустяками .
на почту сам . Но и сам он неизменно возвращался домой с одним номером орловской газеты или письмом Ани , Кости . И муки его стали достигать уже крайнего предела . Поля и леса , по которым ехал он , так подавляли его своей красотой , своим счастьем , что он стал чувствовать где-то в груди боль даже телесную.Раз , перед вечером , он ехал с почты через пустую соседскую усадьбу , стоявшую в старом парке , который сливался с окружавшим его березовым лесом . Он ехал по табельному проспекту , как называли мужики главную аллею этой усадьбы . Ее составляли два ряда огромных черных елей . Великолепно-мрачная , широкая , вся покрытая толстым слоем рыжей скользкой хвои , она вела к старинному дому , стоявшему в самом конце ее коридора . Красный , сухой и спокойный свет солнца , опускавшегося слева за парком и лесом , наискось озарял между стволами низ этого коридора , блестел по его хвойной золотистой настилке . И такая зачарованная тишина царила кругом , — только одни соловьи гремели из конца в конец парка , — так сладко пахло и елями и жасмином , кусты которого отовсюду обступали дом , и такое великое — чье-то чужое , давнее — счастье почувствовалось Мите во всем этом и так страшно явственно вдруг представилась ему на огромном ветхом балконе , среди кустов жасмина , Катя в образе его молодой жены , что он сам ощутил , как смертельная бледность стягивает его лицо , и твердо сказал вслух , на всю аллею : — Если через неделю письма не будет , — застрелюсь ! На другой день он встал очень поздно . После обеда он сидел на балконе , держал на коленях книгу , глядел на страницы , покрытые печатью , и тупо думал : « Ехать или нет на почту ? » Было жарко , белые бабочки парами вились друг за другом над горячей травой , над стеклянно блестевшим бересклетом . Он следил за бабочками и опять спрашивал себя : « Ехать или разом оборвать эти постыдные поездки ? » Из-под горы , в воротах , показался верхом на жеребце староста . Староста посмотрел на балкон и поехал прямо на него . Подъехав , он остановил лошадь и сказал : — Доброго утра ! Все читаете ? И усмехнулся , оглянулся кругом.— Мамаша спят ? — спросил он негромко.— Думаю , что спит , — ответил Митя . — А что ? Староста помолчал и вдруг серьезно сказал : — Что ж , барчук , книжка хороша , да на все время надо знать . Что ж вы монахом-то живете ? Ай мало баб , девок ? Митя не отозвался и опустил глаза на книгу.— Ты где был ? — спросил он , не глядя.— Был на почте , — сказал староста . — И , конечно , писем никаких там нету , кроме одной газетки.— Почему же « конечно » ? — Потому , что , значит , еще пишут , не дописали , — ответил староста грубо и насмешливо , обиженный тем , что Митя не поддержал его разговора . — Пожалуйте получить , — сказал он , протягивая Мите газетку , и , тронув лошадь , поехал прочь. « Застрелюсь ! » — подумал Митя твердо , глядя в книгу и ничего не видя.Митя и сам не мог не понимать , что нельзя и вообразить себе ничего более дикого , как это : застрелиться , раздробить себе череп ,
биение крепкого молодого сердца , оборвать мысль и чувство , оглохнуть , ослепнуть , исчезнуть из того несказанно прекрасного мира , который только теперь впервые весь открылся перед ним , мгновенно и навеки лишиться всякого участия в той самой жизни , где Катя и наступающее лето , где небо , облака , солнце , теплый ветер , хлеба в полях , села , деревни , девки , мама , усадьба , Аня , Костя , стихи в старых журналах , а где-то там — Севастополь , Байдарские ворота , сиреневые знойные горы в сосновых и буковых лесах , ослепительно-белое , душное шоссе , сады Ливадии и Алупки , раскаленный песок у сияющего моря , загорелые дети , загорелые купальщицы — и опять Катя , в белом платье , под белым зонтиком , сидящая на гальке у самых волн , слепящих своим блеском , вызывающих невольную улыбку беспричинного счастья ... Он это понимал , но что же было делать ? Как и куда вырваться из того заколдованного круга , где было тем мучительнее , тем нестерпимее , чем было лучше ? Именно это-то и было непосильно — то самое счастье , которым подавлял его мир и которому недоставало чего-то самого нужного.Вот он просыпался утром , и первое , что ударяло ему в глаза , было радостное солнце , первое , что он слышал , был радостный , знакомый с детства трезвон деревенской церкви — там , за росистым , полным тени и блеска , птиц и цветов садом ; радостны , милы были даже желтенькие обои на стенах , все те же , что желтели и в его детстве . Но тотчас же , восторгом и ужасом , всю душу пронзала мысль : Катя ! Утреннее солнце блистало ее молодостью , свежесть сада была ее свежестью , все то веселое , игривое , что было в трезвоне колоколов , тоже играло красотой , изяществом ее образа , дедовские обои требовали , чтобы она разделила с Митей всю ту родную деревенскую старину , ту жизнь , в которой жили и умирали здесь , в этой усадьбе , в этом доме , его отцы и деды . И Митя отбрасывал прочь одеяло , вскакивал с постели в одной рубашке , с раскрытым воротом , длинноногий , худой , но все же крепкий , молодой , теплый со сна , быстро выдвигал ящик письменного стола , хватал заветную фотографическую карточку и впадал в столбняк , жадно и вопросительно глядя на нее . Вся прелесть , вся грация , все то неизъяснимое , сияющее и зовущее , что есть в девичьем , в женском , все было в этой немного змеиной головке , в ее прическе , в ее чуть вызывающем и вместе с тем невинном взоре ! Но загадочно и с несокрушимым веселым безмолвием сиял этот взор — и где было взять сил перенести его , такой близкий и такой далекий , а теперь , может быть , даже и навеки чужой , открывший такое несказанное счастье жить и так бесстыдно и страшно обманувший ? В тот вечер , когда он ехал с почты через Шаховское , через эту старинную пустую усадьбу с черной еловой аллеей , он очень точно выразил своим неожиданным даже для самого себя восклицанием то крайнее изнеможение , которого он достиг . Стоя под окном почты , глядя с седла , как почтарь напрасно роется в куче газет и писем ,
шум подходящего к станции поезда , и этот шум и запах паровозного дыма потряс его счастьем воспоминания о Курском вокзале и вообще о Москве . Едучи по селу с почты , в каждой идущей впереди девке небольшого роста , в движении ее бедер он с испугом ловил что-то Катино . В поле он встретил чью-то тройку , — в тарантасе , который шибко несла она , мелькнули две шляпки , одна девичья , и он чуть не вскрикнул : « Катя ! » Белые цветы на меже мгновенно связывались с мыслью о ее белых перчатках , синие медвежьи ушки — с цветом ее вуали ... А когда он , при заходящем солнце , въезжал в Шаховское , сухой и сладкий запах елей и роскошный запах жасмина дали ему такое острое чувство лета и чьей-то старинной летней жизни в этой богатой и прекрасной усадьбе , что , взглянув на красно-золотой вечерний свет в аллее , на дом , стоявший в ее глубине , в вечереющей тени , он вдруг увидел Катю , сходившую , во всем расцвете женской прелести , с балкона в сад , почти совершенно так же явственно , как видел дом и жасмин . Уже давно утерял он жизненное представление о ней , и уже являлась она ему с каждым днем все необычнее , все преображеннее , — в этот же вечер ее преображение достигло такой силы , такой торжествующей победности , что Митя ужаснулся еще более , чем в тот полдень , когда внезапно закуковала над ним кукушка.И он перестал ездить на почту , заставил себя оборвать эти поездки отчаянным , крайним усилием воли . Перестал и сам писать . Ведь все уже было испробовано , все написано : и неистовые уверения в своей любви , такой , какой еще не бывало на земле , и унизительные мольбы о ее любви или хотя бы о « дружбе » , и бессовестные выдумки , что он болен , что он пишет , лежа в постели , — с целью вызвать к себе хоть жалость , хоть какое-нибудь внимание , — и даже угрожающие намеки на то , что ему останется , кажется , одно : избавить Катю и своих « более счастливых соперников » от своего присутствия на земле . И , перестав писать и домогаться ответа , всеми силами заставляя себя не ждать ничего ( а все-таки втайне надеясь , что письмо придет именно тогда , когда или обманешь судьбу , очень хорошо прикинувшись равнодушным , или когда в самом деле добьешься равнодушия ) , всячески стараясь не думать о Кате , всячески ища спасения от нее , он опять стал читать что под руку попадется , ездить со старостой по хозяйственным делам в соседние села и внутренне без усталости твердить себе ; « Все равно , пусть будет что будет ! » И вот однажды возвращались они со старостой с хутора , ехали на бегунках и , как всегда , шибко . Оба сидели верхом , староста впереди , — он правил , — а Митя сзади , и оба подскакивали от толчков , особенно Митя , который крепко держался за подушку и глядел то в красный затылок старосты , то на прыгающие перед глазами поля . Подъезжая к дому , староста опустил вожжи , поехал шагом , стал вертеть цигарку и , ухмыляясь в развернутый кисет , сказал : — Вот вы тогда , барчук , обиделись на меня , а понапрасну . Разве я не правду вам говорил ?
хороша , отчего и не почитать на гулянках , да ведь она не уйдет , на все время надо знать.Митя вспыхнул и неожиданно для самого себя ответил с притворной простотой и неловкой усмешкой : — Да никого что-то нету на примете ... — Как так ? — сказал староста . — Сколько баб , девок ! — Девки только манят , — ответил Митя , стараясь говорить в тон старосте . — На девок надежда плохая.— Не манят , а обращенья вы не знаете , — сказал староста уже наставительно . — И опять же скупитесь . А сухая ложка рот дерет.— Ничего бы я не стал скупиться , будь дело путное и верное , — ответил вдруг Митя бесстыдно.— А не станете , все и будет в лучшем виде , — сказал староста , закуривая , и продолжал как бы несколько обиженно : — Мне не целковый , не подарок ваш дорог , а мне хочется удовольствие вам сделать . Гляну , гляну : скучает барчук ! Нет , думаю , этого дела нельзя так оставить . Я своих господ завсегда беру в расчет . Я вот у вас второй год живу , а ни от вас , ни от барыни , слава богу , плохого слова не слыхал . Другим , к примеру , что барская скотина ? Сыта — хорошо , нет — черт с ней . А у меня того нет . Мне скотина дороже всего . Я и ребятам говорю ; мне как хочете , а чтобы у меня скотина сыта была ! Митя уже стал думать , что староста выпивши , но староста вдруг бросил обиженно-задушевный тон и сказал , вопросительно взглянув на Митю через плечо : — Да вот чего лучше Аленка ? Бабенка ядовитая , молоденькая , муж на шахтах ... Только и ей , конечно , надо какой-нибудь пустяк сунуть . Ну , истратите , скажем , на все про все пятерку . Целковый , скажем , ей на угощенье , два — на руки . Ну , мне на табачишко сколько-нибудь ... — За этим дело не станет , — ответил Митя , опять против воли . — Только про какую Аленку ты говоришь ? — Понятно , про лесникову , — сказал староста . — Да ай вы ее не знаете ? Невестка нового лесника . Вы ее , думается , в прошлое воскресенье в церкви видели ... Я тогда прямо же подумал : вот бы нашему барчуку в самый раз ! Всего второй год замужем , ходит чисто ... — Ну и что же , — ответил Митя , усмехаясь , — ну вот и устрой.— Тогда я , значит , буду стараться , — сказал староста , берясь за вожжи . — Я , значит , на днях попытаю ее . А вы и сами пока не дремите . Завтра она у нас с девками вал в саду оправлять будет , вот вы и приходите в сад ... А книжка эта никогда не уйдет , авось еще в Москве начитаетесь ... И тронул лошадь , и дрожки опять затряслись и запрыгали , Митя крепко держался за подушку и , стараясь не глядеть на красную толстую шею старосты , смотрел вдаль , через деревья своего сада и лозины деревни , лежавшей на скате к реке , к речным лугам . Что-то дико неожиданное , нелепое и вместе с тем такое , отчего по всему телу проходило знобящее томление , было уже наполовину сделано . И уже как-то по-иному , чем прежде , торчала перед ним из-за вершин сада и блестела крестом в предвечернем солнце с детства знакомая колокольня.Девки за худобу звали Митю борзым , он был из той породы людей с черными ,
расширенными глазами , у которых почти не растут даже в зрелые годы ни усы , ни борода , — курчавится только нечто редкое и жесткое . Однако на другой день после разговора со старостой он с утра побрился и надел желтую шелковую рубашку , странно и красиво осветившую его изможденное и как бы вдохновенное лицо.В одиннадцатом часу он медленно , стараясь придать себе немного скучающий , от нечего делать гуляющий вид , пошел в сад.Вышел он с главного крыльца , обращенного на север . На севере , над крышами каретного сарая и скотного двора и над той частью сада , из-за которой всегда глядела колокольня , стояла аспидная муть . Да и все было тускло , в воздухе парило и пахло из трубы людской . Митя повернул за дом и направился к липовой аллее , глядя на вершины сада и на небо . Из-под неопределенных туч , заходящих за садом , с юго-востока , дуло слабым горячим ветром . Птицы не пели , даже соловьи молчали . Одни пчелы во множестве беззвучно неслись через сад со взятки.Девки , поправляя вал , работали опять возле ельника , заделывали в валу протоптанные скотиной лазы , заваливали их землей и парным , приятно-вонючим навозом , который работники от времени до времени подвозили со скотного двора через аллею , — аллея вся была усеяна влажными и блестящими шмотами . Девок было штук шесть . Соньки уже не было , — ее таки просватали , и теперь она сидела дома , кое-что готовя к свадьбе . Было несколько совсем еще жиденьких девчонок , была толстая , миловидная Анютка , была Глашка , ставшая как будто еще суровее и мужественнее , — и Аленка . И Митя сразу увидел ее среди деревьев , сразу понял , что это она , хотя прежде никогда не видал ее , и его , как молния , поразило нежданно и резко ударившее ему в глаза что-то общее , что было , — или только почудилось ему , — в Аленке с Катей . Это было так удивительно , что он даже приостановился , на миг оторопел . Потом решительно пошел прямо на нее , не спуская с нее глаз.Она была тоже невелика , подвижна . Несмотря на то , что она пришла на грязную работу , она была в хорошенькой ( белой с красными крапинками ) ситцевой кофте , подпоясанной черным лакированным поясом , в такой же юбке , в розовом платочке , в красных шерстяных чулках и в черных мягких чунях , в которых ( или , вернее , во всей ее маленькой легкой ноге ) было опять-таки что-то Катино , то есть женское , смешанное с чем-то детским . И головка у нее была невелика и темные глаза стояли и сияли почти так же , как у Кати . Когда Митя подходил , она одна не работала , как бы чувствуя свою некую особенность среди прочих , стояла на валу , поставив правую ногу на вилы и разговаривая со старостой . Староста , облокотясь , лежал под яблоней на своем пиджаке с рваной подкладкой и курил . Митя подошел — он вежливо подвинулся на траву , давая ему место на пиджаке.— Садитесь , Митрий Палыч , закуряйте , — сказал он дружески и небрежно.Митя бегло , исподтишка глянул на Аленку , — очень хорошо освещал ее лицо ее розовой платочек , — сел и , опустив глаза ,
( он много раз за зиму и весну бросал курить , теперь опять закурил ) . Аленка даже не поклонилась ему , как будто и не заметила его . Староста продолжал говорить ей что-то , чего Митя не понимал , не зная начала разговора . Она смеялась , но как-то так , точно ни ум , ни сердце ее не участвовали в этом смехе . В каждую свою фразу староста пренебрежительно и насмешливо вставлял похабные намеки . Она отвечала ему легко и тоже насмешливо , давая понять , что он в каких-то своих намерениях на кого-то вел себя глупо , чересчур нахрапом , а вместе с тем и трусливо , боясь жены.— Ну , да тебя не перебрешешь , — сказал наконец староста , прекращая спор , будто бы ввиду его надоевшей бесполезности . — Ты лучше иди посиди с нами . Барин тебе хочут слово сказать.Аленка повела глазом куда-то в сторону , подоткнула на височках темные колечки волос и не двинулась с места.— Иди , говорю , дура ! — сказал староста.И , подумав мгновенье , Аленка вдруг легко соскочила с вала , подбежала и на корточках присела в двух шагах от лежавшего на пиджаке Мити , весело и любопытно смотря в лицо ему темными расширенными глазами . Потом засмеялась и спросила : — А правда вы , барчук , с бабами не живете ? Как дьячок какой ? — А ты почем знаешь , что не живут ? — спросил староста.— Да уж знаю , — сказала Аленка . — Слышала . Нет , они не можут . У них в Москве есть , — вдруг заиграв глазами , сказала она.— Подходящих для них нету , вот и не живут , — ответил староста . — Много ты понимаешь в их деле ! — Как нету ? — сказала Аленка , смеясь . — Сколько баб , девок ! Вон Анютка , — чего лучше ? Анютк , поди сюда , дело есть ! — крикнула она звонко.Анютка , широкая и мягкая в спине , короткорукая , обернулась , — лицо у нее было миловидное , улыбка добрая и приятная , — что-то крикнула в ответ певучим голосом и заработала еще пуще.— Говорят тебе , поди ! — еще звончей повторила Аленка.— Нечего мне ходить , не заучена я этим делам , — пропела Анютка радостно.— Нам Анютка не нужна , нам надо почище , поблагороднее , — наставительно сказал староста . — Мы сами знаем , кого нам надо.И очень выразительно посмотрел на Аленку . Она слегка смутилась , чуть-чуть покраснела.— Нет , нет , нет , — ответила она , скрывая смущение улыбкой , — лучше Анютки не найдете . А не хочете Анютку , — Настьку , она тоже чисто ходит , в городе жила ... — Ну будет , молчи , — неожиданно грубо сказал староста . — Занимайся своим делом , побрехала , и будет . Меня и так барыня ругают , говорят , они у тебя только охальничают ... Аленка вскочила — и опять с необыкновенной легкостью — взялась за вилы . Но работник , сваливший в это время последнюю телегу навоза , крикнул : « Завтракать ! » — и , задергав вожжами , бойко загремел вниз по аллее пустым тележным ящиком.— Завтракать , завтракать ! — на разные голоса закричали и девки , бросая лопаты и вилы , перескакивая через вал , соскакивая с него , мелькая голыми ногами и разноцветными чулками и сбегаясь под ельник к своим узелкам.Староста покосился на Митю ,
подмигнул ему , желая сказать , что дело идет , и , приподнимаясь , начальственно согласился : — Ну , завтракать так завтракать ... Девки , пестрея под темной стеной елок , весело и как попало расселись на траве , стали развязывать узелки , вынимать лепешки и раскладывать их на подолы между прямо лежащих ног , стали жевать , запивая из бутылок кто молоком , кто квасом и продолжая громко и беспорядочно говорить , хохоча каждому слову и поминутно взглядывая на Митю любопытными и вызывающими глазами . Аленка , наклонясь к Анютке , что-то сказала ей на ухо . Анютка , не сдержав очаровательной улыбки , с силой оттолкнула ее ( Аленка , давясь смехом , повалилась головой к себе на колени ) и с притворным возмущением крикнула на весь ельник своим певучим голосом : — Дура ! Чего гогочешь без дела ? Какая радость ? — Пойдемте от греха , Митрий Палыч , — сказал староста , — ишь их черти разбирают ! На другой день в саду не работали , был праздник , воскресенье.Ночью лил дождь , мокро шумело по крыше , сад то и дело бледно , но широко , сказочно озарялся . К утру , однако , погода опять разгулялась , опять все стало просто и благополучно , и Митю разбудил веселый , солнечный трезвон колоколов.Он не спеша умылся , оделся , выпил стакан чаю и пошел к обедне . « Мама уж ушли , — ласково упрекнула его Параша , — а вы как татарин какой ... » В церковь можно было пройти или по выгону , выйдя из ворот усадьбы и свернув направо , или через сад , по главной аллее , а потом по дороге между садом и гумном , налево . Митя пошел через сад.Все было уже совсем по-летнему . Митя шел по аллее прямо на солнце , сухо блестевшее на гумне и в поле . И этот блеск и трезвон колоколов , как-то очень хорошо и мирно сливавшийся с ним и со всем этим деревенским утром , и то , что Митя только что вымылся , причесал свои мокрые , глянцевитые черные волосы и надел студенческий картуз , все вдруг показалось так хорошо , что Митю , опять не спавшего всю ночь и опять прошедшего ночью через множество самых разнородных мыслей и чувств , вдруг охватила надежда на какое-то счастливое разрешение всех его терзаний , на спасение , освобождение от них . Колокола играли и звали , гумно впереди жарко блестело , дятел , приостанавливаясь , приподнимая хохолок , быстро бежал вверх по корявому стволу липы в ее светло-зеленую , солнечную вершину , бархатные черно-красные шмели заботливо зарывались в цветы на полянах , на припеке , птицы заливались по всему саду сладко и беззаботно ... Все было , как бывало много , много раз в детстве , в отрочестве , и так живо вспомнилось все прелестное , беззаботное прежнее время , что вдруг явилась уверенность , что бог милостив , что , может быть , можно прожить на свете и без Кати. « В самом деле , поеду к Мещерским » , — подумал вдруг Митя.Но тут он поднял глаза — и в двадцати шагах от себя увидал как раз в этот момент проходившую мимо ворот Аленку . Она опять была в шелковом розовом платочке , в голубом нарядном платье с оборками , в новых башмаках с подковками .
Она , виляя задом , быстро шла , не видя его , и он порывисто подался в сторону , за деревья.Дав ей скрыться , он , с бьющимся сердцем , поспешно пошел назад , к дому . Он вдруг понял , что пошел в церковь с тайной целью увидеть ее , и то , что видеть ее в церкви нельзя , не надо.Во время обеда нарочный со станции привез телеграмму — Аня и Костя извещали , что будут завтра вечером . Митя отнесся к этому совершенно равнодушно.После обеда он навзничь лежал на плетеном диване на балконе , закрыв глаза , чувствуя доходящее до балкона жаркое солнце , слушая летнее жужжанье мух . Сердце дрожало , в голове стоял неразрешимый вопрос : а как же дальше дело с Аленкой ? Когда же оно решится окончательно ? Почему староста не спросил ее вчера прямо : согласна ли она , и , если да , то где и когда ? А рядом с этим мучило другое : следует или нет нарушить свое твердое решение не ездить больше на почту ? Не съездить ли нынче еще раз , последний ? Новое и бессмысленное издевательство над своим собственным самолюбием ? Новое и бессмысленное терзание себя жалкой надеждой ? Но что может теперь прибавить эта поездка ( в сущности , простая прогулка ) к его терзаниям ? Разве теперь не совершенно очевидно , что там , в Москве , для него все и навеки кончено ? Что ему вообще теперь делать ? — Барчук ! — раздался вдруг негромкий голос возле балкона . — Барчук , вы спите ? Он быстро открыл глаза . Перед ним стоял староста в новой ситцевой рубахе , в новом картузе . Лицо у него было праздничное , сытое и слегка сонное , хмельное.— Барчук , едемте скорей в лес , — зашептал он . — Я барыне сказал , что мне нужно повидаться с Трифоном насчет пчел . Едемте скорей , пока они почивают , а то ну-ка проснутся и отдумают ... Захватим чего-нибудь угостить Трифона , он захмелеет , вы его заговорите , а я исхитрюсь шепнуть словечко Аленке . Выходите скорей , я уж запряг ... Митя вскочил , пробежал лакейскую , схватил картуз и быстро пошел к каретному сараю , где стоял запряженный в беговые дрожки молодой горячий жеребчик.Жеребчик прямо с места вихрем вынес за ворота . Против церкви на минуту остановились возле лавки , взяли фунт сала и бутылку водки и понеслись дальше.Мелькнула изба на выезде , у которой стояла наряженная и не знавшая , что делать , Анютка . Староста в шутку , но грубо крикнул ей что-то и с хмельным , бессмысленным и злым удальством крепко передернул вожжами , хлестнул ими по крупу жеребчика . Жеребчик еще наддал.Митя , сидя и подскакивая , держался изо всех сил . В затылок ему приятно пекло , в лицо тепло дуло полевым жаром , пахнувшим уже зацветающей рожью , дорожной пылью , колесной мазью . Рожь ходила , отливала серебристо-серой , точно какой-то чудесный мех , зыбью , над ней поминутно взвивались , пели , косо неслись и падали жаворонки , далеко впереди мягко синел лес ... Через четверть часа были уже в лесу и все так же шибко , стукаясь о пни и корни , помчались по его тенистой дороге ,