Daria/rus_authors huggingface dataset:
зимняя морозная ночь . Он опустил на них шторы . В гостинице все молчало . За дверью в коридоре слышались осторожные , воровские шаги , — за художником подсматривали в замочную скважину , подслушивали . Потом и шаги стихли . Свечи пылали , дрожа огнями , отражаясь в зеркале . Лицо художника становилось все болезненнее.— Нет ! — вскричал он вдруг , резко останавливаясь . — Сперва я должен возобновить в памяти ее черты . Прочь детский страх ! Он наклонился к чемодану , волосы его повисли . Запустив руку под белье , он вытащил большой белый бархатный альбом , сел в кресло у стола . Раскрыв альбом , он решительно и гордо откинул голову назад и замер в созерцании.В альбоме был большой фотографический снимок : внутренность какой-то пустой часовни , со сводами , с блестящими стенами из гладкого камня . Посредине , на возвышении , покрытом траурным сукном , тянулся длинный гроб , в котором лежала худая женщина с сомкнутыми выпуклыми веками . Узкая и красивая голова ее была окружена гирляндой цветов , высоко на груди покоились сложенные руки . В возглавии гроба стояли три церковных свещника , у подножия — крохотный гробик с младенцем , похожим на куклу.Художник напряженно вглядывался в острые черты покойной . Вдруг лицо его исказилось ужасом . Он кинул альбом на ковер , вскочил , бросился к чемодану . Он перерыл его весь , до дна , разбросал по полу рубашки , носки , галстуки ... Нет , того , что он искал , не было ! Он отчаянно озирался по сторонам , тер рукою лоб ... — Полжизни за кисть ! — воскликнул он хриплым голосом , топнув ногою . — Забыл , забыл , несчастный ! Ищи же ! Сотвори чудо ! Но кисти не было . Он пошарил по карманам , нашел перочинный нож , подбежал к дохе ... Разве вырезать клок меху и привязать к перу , к щепке ? Но где взять ниток ? Ночь , все спят ... его примут за сумасшедшего ! И он яростно схватил с дивана картон , швырнул его на стол , сбегал в спальню за подушками , положил их на кресло , чтобы было выше сидеть , и , хватая то один , то другой цветной карандаш , с головой ушел в работу.Он трудился без отдыха . Он снял пенсне и низко наклонился к столу , бросал сильные и уверенные удары , откидывался , вперяя взгляд в зеркало , светлый туман которого был полон дрожащими цветистыми огнями . От жара свечей волосы художника на висках смоклись , от напряжения вздулись жилы на шее . Глаза слезились и горели , черты лица обрезались.Наконец он увидел , что лист картона безнадежно испорчен , — нелепо и ярко загроможден рисунками , совершенно противоположными друг другу по смыслу и по значению их : горячечное вдохновение художника совершенно не повиновалось ему , делало совсем не то , что ему хотелось . Он перевернул картон и , схватив синий карандаш , оцепенел на некоторое время . Раскрытый альбом лежал возле его кресла . Из альбома так и бил в глаза длинный гроб и мертвый лик . Он порывисто захлопнул альбом . В чемодане торчала из белья оплетенная фляжка с одеколоном . Он вскочил , быстро отвинтил ее крышечку и , обжигаясь , стал пить .
Опорожнив фляжку почти до дна и отдуваясь от душистого пламени , с пылающим горлом , он опять пошел шагать по комнате.Вскоре юношеская сила овладела им — дерзкая решительность , уверенность в каждой своей мысли , в каждом своем чувстве , сознание , что он все может , все смеет , что нет более для него сомнений , нет преград . Он исполнился надежд и радости . Ему казалось , что мрачные , дьявольские наваждения жизни , черными волнами заливавшие его воображение , отступают от него . Осанна ! Благословен грядый во имя господне ! Теперь перед его умственным взором , с потрясающей , с небывалой доселе ясностью , стояло лишь то , чего жаждало его сердце , сердце не раба жизни , а творца ее , как мысленно говорил он себе . Небеса , преисполненные вечного света , млеющие эдемской лазурью и клубящиеся дивными , хотя и смутными облаками , грезились ему ; светозарные лики и крылья несметных ликующих серафимов проступали в жуткой литургической красоте небес ; бог-отец , грозный и радостный , благий и торжествующий , как в дни творения , высился среди них радужным исполинским видением ; дева неизреченной прелести , с очами , полными блаженства счастливой матери , стоя на облачных клубах , сквозящих синью земных далей , простертых под нею , являла миру , высоко поднимала на божественных руках своих младенца , блистающего , как солнце , и дикий , могучий Иоанн , препоясанный звериной шкурою , на коленях стоял возле ее ног , в исступлении любви , нежности и благодарности целуя край ее одежды ... И художник снова кинулся к своей работе . Он ломал и с лихорадочной поспешностью , трясущимися руками вновь острил ножом карандаши . Догоравшие свечи , оплывшие , текущие по раскаленным подсвечникам , еще жарче пылали возле его лица , завешанного вдоль щек мокрыми волосами.В шесть часов он бешено давил кнопку звонка : он кончил , кончил ! Затем побежал к столу и стоя , с бьющимся сердцем , стал ждать коридорного . Теперь он был бледен такой бледностью , что губы у него казались черными . Вся куртка его была осыпана разноцветной пылью карандашей . Темные глаза горели нечеловеческим страданием и вместе с тем каким-то свирепым восторгом.Никто не шел . Гробовая тишина окружала его . Но он стоял , он ждал , весь превратившись в слух и ожидание . Вот , сию минуту вбежит коридорный , и он , творец , завершивший свой труд , изливший свою душу по воле самого божества , быстро скажет ему заранее приготовленные , страшные и победительные слова : — Возьми . Я тебе дарю это.И он , близкий от стука своего сердца к потере сознания , крепко держал в руке картон . На картоне же , сплошь расцвеченном , чудовищно громоздилось то , что покорило его воображение в полной противоположности его страстным мечтам . Дикое , черно-синее небо до зенита пылало пожарами , кровавым пламенем дымных , разрушающихся храмов , дворцов и жилищ . Дыбы , эшафоты и виселицы с удавленниками чернели на огненном фоне . Над всей картиной , над всем этим морем огня и дыма , величаво ,
с распятым на нем , окровавленным страдальцем , широко и покорно раскинувшим длани по перекладинам креста . Смерть , в доспехах и зубчатой короне , оскалив свою гробную челюсть , с разбегу подавшись вперед , глубоко всадила под сердце распятого железный трезубец . Низ же картины являл беспорядочную груду мертвых — и свалку , грызню , драку живых , смешение нагих тел , рук и лиц . И лица эти , ощеренные , клыкастые , с глазами , выкатившимися из орбит , были столь мерзостны и грубы , столь искажены ненавистью , злобой , сладострастием братоубийства , что их можно было признать скорее за лица скотов , зверей , дьяволов , но никак не за человеческие .
Иван БунинТемнел московский серый зимний день , холодно зажигался газ в фонарях , тепло освещались витрины магазинов — и разгоралась вечерняя , освобождающаяся от дневных дел московская жизнь : гуще и бодрей неслись извозчичьи санки , тяжелей гремели переполненные , ныряющие трамваи , — в сумраке уже видно было , как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды — оживленнее спешили по снежным тротуарам мутно чернеющие прохожие ... Каждый вечер мчал меня в этот час на вытягивающемся рысаке мой кучер — от Красных ворот к храму Христа Спасителя : она жила против него ; каждый вечер я возил ее обедать в « Прагу » , в « Эрмитаж » , в « Метрополь » , после обеда в театры , на концерты , а там к « Яру » , в « Стрельну » ... Чем все это должно кончиться , я не знал и старался не думать , не додумывать : было бесполезно — так же , как говорить с ней об этом : она раз навсегда отвела разговоры о нашем будущем ; она была загадочна , непонятна для меня , странны были и наши с ней отношения — совсем близки мы все еще не были ; и все это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении , в мучительном ожидании — и вместе с тем был я несказанно счастлив каждым часом , проведенным возле нее.Она зачем-то училась на курсах , довольно редко посещала их , но посещала . Я как-то спросил : « Зачем ? » Она пожала плечом : « А зачем все делается на свете ? Разве мы понимаем что-нибудь в наших поступках ? Кроме того , меня интересует история ... » Жила она одна , — вдовый отец ее , просвещенный человек знатного купеческого рода , жил на покое в Твери , что-то , как все такие купцы , собирал . В доме против храма Спасителя она снимала ради вида на Москву угловую квартиру на пятом этаже , всего две комнаты , но просторные и хорошо обставленные . В первой много места занимал широкий турецкий диван , стояло дорогое пианино , на котором она все разучивала медленное , сомнамбулически прекрасное начало « Лунной сонаты » , — только одно начало , — на пианино и на подзеркальнике цвели в граненых вазах нарядные цветы , — по моему приказу ей доставляли каждую субботу свежие , — и когда я приезжал к ней в субботний вечер , она , лежа на диване , над которым зачем-то висел портрет босого Толстого , не спеша протягивала мне для поцелуя руку и рассеянно говорила : « Спасибо за цветы ... » Я привозил ей коробки шоколаду , новые книги — Гофмансталя , Шницлера , Тетмайера , Пшибышевского , — и получал все то же « спасибо » и протянутую теплую руку , иногда приказание сесть возле дивана , не снимая пальто . « Непонятно почему , — говорила она в раздумье , гладя мой бобровый воротник , — но , кажется , ничего не может быть лучше запаха зимнего воздуха , с которым входишь со двора в комнату ... » Похоже было на то , что ей ничто не нужно : ни цветы , ни книги , ни обеды , ни театры , ни ужины за городом , хотя все-таки цветы были у нее любимые и нелюбимые , все книги , какие я ей привозил , она всегда прочитывала , шоколаду съедала за день целую коробку ,
меня , любила расстегаи с налимьей ухой , розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане , иногда говорила : « Не понимаю , как это не надоест людям всю жизнь , каждый день обедать , ужинать » , — но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела . Явной слабостью ее была только хорошая одежда , бархат , шелка , дорогой мех ... Мы оба были богаты , здоровы , молоды и настолько хороши собой , что в ресторанах , на концертах нас провожали взглядами . Я , будучи родом из Пензенской губернии , был в ту пору красив почему-то южной , горячей красотой , был даже « неприлично красив » , как сказал мне однажды один знаменитый актер , чудовищно толстый человек , великий обжора и умница . « Черт вас знает , кто вы , сицилианец какой-то » , — сказал он сонно ; и характер был у меня южный , живой , постоянно готовый к счастливой улыбке , к доброй шутке . А у нее красота была какая-то индийская , персидская : смугло-янтарное лицо , великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы , мягко блестящие , как черный соболий мех , брови , черные , как бархатный уголь , глаза ; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был темным пушком ; выезжая , она чаще всего надевала гранатовое бархатное платье и такие же туфли с золотыми застежками ( а на курсы ходила скромной курсисткой , завтракала за тридцать копеек в вегетарианской столовой на Арбате ) ; и насколько я был склонен к болтливости , к простосердечной веселости , настолько она была чаще всего молчалива : все что-то думала , все как будто во что-то мысленно вникала ; лежа на диване с книгой в руках , часто опускала ее и вопросительно глядела перед собой : я это видел , заезжая иногда к ней и днем , потому что каждый месяц она дня три-четыре совсем не выходила и не выезжала из дому , лежала и читала , заставляя и меня сесть в кресло возле дивана и молча читать.— Вы ужасно болтливы и непоседливы , — говорила она , — дайте мне дочитать главу ... — Если бы я не был болтлив и непоседлив , я никогда , может быть , не узнал бы вас , — отвечал я , напоминая ей этим наше знакомство : как-то в декабре , попав в Художественный кружок на лекцию Андрея Белого , который пел ее , бегая и танцуя на эстраде , я так вертелся и хохотал , что она , случайно оказавшаяся в кресле рядом со мной и сперва с некоторым недоумением смотревшая на меня , тоже наконец рассмеялась , и я тотчас весело обратился к ней.— Все так , — говорила она , — но все-таки помолчите немного , почитайте что-нибудь , покурите ... — Не могу я молчать ! Не представляете вы себе всю силу моей любви к вам ! Не любите вы меня ! — Представляю . А что до моей любви , то вы хорошо знаете , что , кроме отца и вас , у меня никого нет на свете . Во всяком случае , вы у меня первый и последний . Вам этого мало ? Но довольно об этом . Читать при вас нельзя , давайте чай пить ... И я вставал , кипятил воду в электрическом чайнике на столике за отвалом дивана , брал из ореховой горки , стоявшей в углу за столиком , чашки , блюдечки , говоря ,
придет в голову : — Вы дочитали « Огненного ангела » ? — Досмотрела . До того высокопарно , что совестно читать.— А отчего вы вчера вдруг ушли с концерта Шаляпина ? — Не в меру разудал был . И потом желтоволосую Русь я вообще не люблю.— Все-то вам не нравится ! — Да , многое ... « Странная любовь ! » — думал я и , пока закипала вода , стоял , смотрел в окна . В комнате пахло цветами , и она соединялась для меня с их запахом ; за одним окном низко лежала вдали огромная картина заречной снежно-сизой Москвы ; в другое , левее , была видна часть Кремля , напротив , как-то не в меру близко , белела слишком новая громада Христа Спасителя , в золотом куполе которого синеватыми пятнами отражались галки , вечно вившиеся вокруг него ... « Странный город ! — говорил я себе , думая об Охотном ряде , об Иверской , о Василии Блаженном . — Василий Блаженный — и Спас-на-Бору , итальянские соборы — и что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах ... » Приезжая в сумерки , я иногда заставал ее на диване только в одном шелковом архалуке , отороченном соболем , — наследство моей астраханской бабушки , сказала она , — сидел возле нее в полутьме , не зажигая огня , и целовал ее руки , ноги , изумительное в своей гладкости тело ... И она ничему не противилась , но все молча . Я поминутно искал ее жаркие губы — она давала их , дыша уже порывисто , но все молча . Когда же чувствовала , что я больше не в силах владеть собой , отстраняла меня , садилась и , не повышая голоса , просила зажечь свет , потом уходила в спальню . Я зажигал , садился на вертящийся табуретик возле пианино и постепенно приходил в себя , остывал от горячего дурмана . Через четверть часа она выходила из спальни одетая , готовая к выезду , спокойная и простая , точно ничего и не было перед этим : — Куда нынче ? В « Метрополь » , может быть ? И опять весь вечер мы говорили о чем-нибудь постороннем . Вскоре после нашего сближения она сказала мне , когда я заговорил о браке : — Нет , в жены я не гожусь . Не гожусь , не гожусь ... Это меня не обезнадежило . « Там видно будет ! » — сказал я себе в надежде на перемену ее решения со временем и больше не заговаривал о браке . Наша неполная близость казалась мне иногда невыносимой , но и тут — что оставалось мне , кроме надежды на время ? Однажды , сидя возле нее в этой вечерней темноте и тишине , я схватился за голову : — Нет , это выше моих сил ! И зачем , почему надо так жестоко мучить меня и себя ! Она промолчала.— Да , все-таки это не любовь , не любовь ... Она ровно отозвалась из темноты : — Может быть . Кто же знает , что такое любовь ? — Я , я знаю ! — воскликнул я . — И буду ждать , когда и вы узнаете , что такое любовь , счастье ! — Счастье , счастье ... « Счастье наше , дружок , как вода в бредне : тянешь — надулось , а вытащишь — ничего нету » .— Это что ? — Это так Платон Каратаев говорил Пьеру.Я махнул рукой : — Ах , бог с ней , с этой восточной мудростью !
театра , о новом рассказе Андреева ... С меня опять было довольно и того , что вот я сперва тесно сижу с ней в летящих и раскатывающихся санках , держа ее в гладком мехе шубки , потом вхожу с ней в людную залу ресторана под марш из « Аиды » , ем и пью рядом с ней , слышу ее медленный голос , гляжу на губы , которые целовал час тому назад , — да , целовал , говорил я себе , с восторженной благодарностью глядя на них , на темный пушок над ними , на гранатовый бархат платья , на скат плеч и овал грудей , обоняя какой-то слегка пряный запах ее волос , думая : « Москва , Астрахань , Персия , Индия ! » В ресторанах за городом , к концу ужина , когда все шумней становилось кругом в табачном дыму , она , тоже куря и хмелея , вела меня иногда в отдельный кабинет , просила позвать цыган , и они входили нарочито шумно , развязно : впереди хора , с гитарой на голубой ленте через плечо , старый цыган в казакине с галунами , с сизой мордой утопленника , с голой , как чугунный шар , головой , за ним цыганка-запевало с низким лбом под дегтярной челкой ... Она слушала песни с томной , странной усмешкой ... В три , в четыре часа ночи я отвозил ее домой , на подъезде , закрывая от счастья глаза , целовал мокрый мех ее воротника и в каком-то восторженном отчаянии летел к Красным воротам . И завтра и послезавтра будет все то же , думал я , — все та же мука и все то же счастье ... Ну что ж — все-таки счастье , великое счастье ! Так прошел январь , февраль , пришла и прошла масленица . В прощеное воскресенье она приказала мне приехать к ней в пятом часу вечера . Я приехал , и она встретила меня уже одетая , в короткой каракулевой шубке , в каракулевой шляпке , в черных фетровых ботиках.— Все черное ! — сказал я , входя , как всегда , радостно.Глаза ее были ласковы и тихи.— Ведь завтра уже чистый понедельник , — ответила она , вынув из каракулевой муфты и давая мне руку в черной лайковой перчатке . — « Господи владыко живота моего ... » Хотите поехать в Новодевичий монастырь ? Я удивился , но поспешил сказать : — Хочу ! — Что ж все кабаки да кабаки , — прибавила она . — Вот вчера утром я была на Рогожском кладбище ... Я удивился еще больше : — На кладбище ? Зачем ? Это знаменитое раскольничье ? — Да , раскольничье . Допетровская Русь ! Хоронили ихнего архиепископа . И вот представьте себе : гроб — дубовая колода , как в древности , золотая парча будто кованая , лик усопшего закрыт белым « воздухом » , шитым крупной черной вязью — красота и ужас . А у гроба диаконы с рипидами и трикириями ... — Откуда вы это знаете ? Рипиды , трикирии ! — Это вы меня не знаете.— Не знал , что вы так религиозны.— Это не религиозность . Я не знаю что ... Но я , например , часто хожу по утрам или по вечерам , когда вы не таскаете меня по ресторанам , в кремлевские соборы , а вы даже и не подозреваете этого ... Так вот : диаконы — да какие ! Пересвет и Ослябя ! И на двух клиросах два хора , тоже все Пересветы : высокие , могучие , в длинных черных кафтанах , поют , перекликаясь ,
, то другой , — и все в унисон , и не по нотам , а по « крюкам » . А могила была внутри выложена блестящими еловыми ветвями , а на дворе мороз , солнце , слепит снег ... Да нет , вы этого не понимаете ! Идем ... Вечер был мирный , солнечный , с инеем на деревьях ; на кирпично-кровавых стенах монастыря болтали в тишине галки , похожие на монашенок , куранты то и дело тонко и грустно играли на колокольне . Скрипя в тишине по снегу , мы вошли в ворота , пошли по снежным дорожкам по кладбищу , — солнце только что село , еще совсем было светло , дивно рисовались на золотой эмали заката серым кораллом сучья в инее , и таинственно теплились вокруг нас спокойными , грустными огоньками неугасимые лампадки , рассеянные над могилами . Я шел за ней , с умилением глядел на ее маленький след , на звездочки , которые оставляли на снегу новые черные ботики , — она вдруг обернулась , почувствовав это : — Правда , как вы меня любите ! — сказала она с тихим недоумением , покачав головой.Мы постояли возле могил Эртеля , Чехова . Держа руки в опущенной муфте , она долго глядела на чеховский могильный памятник , потом пожала плечом : — Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра ! Стало темнеть , морозило , мы медленно вышли из ворот , возле которых покорно сидел на козлах мой Федор.— Поездим еще немножко , — сказала она , — потом поедем есть последние блины к Егорову ... Только не шибко , Федор , — правда ? — Слушаю-с.— Где-то на Ордынке есть дом , где жил Грибоедов . Поедем его искать ... И мы зачем-то поехали на Ордынку , долго ездили по каким-то переулкам в садах , были в Грибоедовском переулке ; но кто ж мог указать нам , в каком доме жил Грибоедов , — прохожих не было ни души , да и кому из них мог быть нужен Грибоедов ? Уже давно стемнело , розовели за деревьями в инее освещенные окна ... — Тут есть еще Марфо-Мариинская обитель , — сказала она.Я засмеялся : — Опять в обитель ? — Нет , это я так ... В нижнем этаже в трактире Егорова в Охотном ряду было полно лохматыми , толсто одетыми извозчиками , резавшими стопки блинов , залитых сверх меры маслом и сметаной , было парно , как в бане . В верхних комнатах , тоже очень теплых , с низкими потолками , старозаветные купцы запивали огненные блины с зернистой икрой замороженным шампанским . Мы прошли во вторую комнату , где в углу , перед черной доской иконы богородицы троеручицы , горела лампадка , сели за длинный стол на черный кожаный диван ... Пушок на ее верхней губе был в инее , янтарь щек слегка розовел , чернота райка совсем слилась с зрачком , — я не мог отвести восторженных глаз от ее лица . А она говорила , вынимая платочек из душистой муфты : — Хорошо ! Внизу дикие мужики , а тут блины с шампанским и богородица троеручица . Три руки ! Ведь это Индия ! Вы — барин , вы не можете понимать так , как я , всю эту Москву.— Могу , могу ! — отвечал я . — И давайте закажем обед си́лен ! — Как это « си́лен » ? — Это значит — сильный . Как же вы не знаете ? « Рече Гюрги ...
! Гюрги ! — Да , князь Юрий Долгорукий . « Рече Гюрги ко Святославу , князю Северскому : „ Приди ко мне , брате , в Москову “ и повеле устроить обед силен » .— Как хорошо . И вот только в каких-нибудь северных монастырях осталась теперь эта Русь . Да еще в церковных песнопениях . Недавно я ходила в Зачатьевский монастырь — вы представить себе не можете , до чего дивно поют там стихиры ! А в Чудовом еще лучше . Я прошлый год все ходила туда на Страстной . Ах , как было хорошо ! Везде лужи , воздух уж мягкий , на душе как-то нежно , грустно и все время это чувство родины , ее старины ... Все двери в соборе открыты , весь день входит и выходит простой народ , весь день службы ... Ох , уйду я куда-нибудь в монастырь , в какой-нибудь самый глухой , вологодский , вятский ! Я хотел сказать , что тогда и я уйду или зарежу кого-нибудь , чтобы меня загнали на Сахалин , закурил , забывшись от волнения , но подошел половой в белых штанах и белой рубахе , подпоясанный малиновым жгутом , почтительно напомнил : — Извините , господин , курить у нас нельзя ... И тотчас , с особой угодливостью , начал скороговоркой : — К блинам что прикажете ? Домашнего травничку ? Икорки , семушки ? К ушице у нас херес на редкость хорош есть , а к наважке ... — И к наважке хересу , — прибавила она , радуя меня доброй разговорчивостью , которая не покидала ее весь вечер . И я уже рассеянно слушал , что она говорила дальше . А она говорила с тихим светом в глазах : — Я русское летописное , русские сказания так люблю , что до тех пор перечитываю то , что особенно нравится , пока наизусть не заучу . « Был в русской земле город , названием Муром , в нем же самодержствовал благоверный князь , именем Павел . И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд . И сей змей являлся ей в естестве человеческом , зело прекрасном ... » Я шутя сделал страшные глаза : — Ой , какой ужас ! Она , не слушая , продолжала : — Так испытывал ее бог . « Когда же пришло время ее благостной кончины , умолили бога сей князь и княгиня преставиться им в един день . И сговорились быть погребенными в едином гробу . И велели вытесать в едином камне два гробных ложа . И облеклись , такожде единовременно , в монашеское одеяние ... » И опять моя рассеянность сменилась удивлением и даже тревогой : что это с ней нынче ? И вот , в этот вечер , когда я отвез ее домой совсем не в обычное время , в одиннадцатом часу , она , простясь со мной на подъезде , вдруг задержала меня , когда я уже садился в сани : — Погодите . Заезжайте ко мне завтра вечером не раньте десяти . Завтра « капустник » Художественного театра.— Так что ? — спросил я . — Вы хотите поехать на этот « капустник » ? — Да.— Но вы же говорили , что не знаете ничего пошлее этих « капустников » ! — И теперь не знаю . И все-таки хочу поехать.Я мысленно покачал головой , — все причуды , московские причуды ! — и бодро отозвался : — Ол райт ! В десять часов вечера на другой день , поднявшись в лифте к ее двери ,
прихожей : за ней было необычно светло , все было зажжено , — люстры , канделябры по бокам зеркала и высокая лампа под легким абажуром за изголовьем дивана , а пианино звучало началом « Лунной сонаты » — все повышаясь , звуча чем дальше , тем все томительнее , призывнее , в сомнамбулически-блаженной грусти . Я захлопнул дверь прихожей , — звуки оборвались , послышался шорох платья . Я вошел — она прямо и несколько театрально стояла возле пианино в черном бархатном платье , делавшем ее тоньше , блистая его нарядностью , праздничным убором смольных волос , смуглой янтарностью обнаженных рук , плеч , нежного , полного начала грудей , сверканием алмазных сережек вдоль чуть припудренных щек , угольным бархатом глаз и бархатистым пурпуром губ ; на висках полуколечками загибались к глазам черные лоснящиеся косички , придавая ей вид восточной красавицы с лубочной картинки.— Вот если бы я была певица и пела на эстраде , — сказала она , глядя на мое растерянное лицо , — я бы отвечала на аплодисменты приветливой улыбкой и легкими поклонами вправо и влево , вверх и в партер , а сама бы незаметно , но заботливо отстраняла ногой шлейф , чтобы не наступить на него ... На « капустнике » она много курила и все прихлебывала шампанское , пристально смотрела на актеров , с бойкими выкриками и припевами изображавших нечто будто бы парижское , на большого Станиславского с белыми волосами и черными бровями и плотного Москвина в пенсне на корытообразном лице , — оба с нарочитой серьезностью и старательностью , падая назад , выделывали под хохот публики отчаянный канкан . К нам подошел с бокалом в руке , бледный от хмеля , с крупным потом на лбу , на который свисал клок его белорусских волос , Качалов , поднял бокал и , с деланной мрачной жадностью глядя на нее , сказал своим низким актерским голосом : — Царь-девица , Шамаханская царица , твое здоровье ! И она медленно улыбнулась и чокнулась с ним . Он взял ее руку , пьяно припал к ней и чуть не свалился с ног . Справился и , сжав зубы , взглянул на меня : — А это что за красавец ? Ненавижу.Потом захрипела , засвистала и загремела , вприпрыжку затопала полькой шарманка — и к нам , скользя , подлетел маленький , вечно куда-то спешащий и смеющийся Сулержицкий , изогнулся , изображая гостинодворскую галантность , поспешно пробормотал : — Дозвольте пригласить на полечку Транблан ... И она , улыбаясь , поднялась и , ловко , коротко притопывая , сверкая сережками , своей чернотой и обнаженными плечами и руками , пошла с ним среди столиков , провожаемая восхищенными взглядами и рукоплесканиями , меж тем как он , задрав голову , кричал козлом : Пойдем , пойдем поскорее С тобой польку танцевать ! В третьем часу ночи она встала , прикрыв глаза . Когда мы оделись , посмотрела на мою бобровую шапку , погладила бобровый воротник и пошла к выходу , говоря не то шутя , не то серьезно : — Конечно , красив . Качалов правду сказал ... « Змей в естестве человеческом , зело прекрасном ... » Дорогой молчала ,
, летевшей навстречу . Полный месяц нырял в облаках над Кремлем , — « какой-то светящийся череп » , — сказала она . На Спасской башне часы били три , — еще сказала : — Какой древний звук , что-то жестяное и чугунное . И вот так же , тем же звуком било три часа ночи и в пятнадцатом веке . И во Флоренции совсем такой же бой , он там напоминал мне Москву ... Когда Федор осадил у подъезда , безжизненно приказала : — Отпустите его ... Пораженный , — никогда не позволяла она подниматься к ней ночью , — я растерянно сказал : — Федор , я вернусь пешком ... И мы молча потянулись вверх в лифте , вошли в ночное тепло и тишину квартиры с постукивающими молоточками в калориферах . Я снял с нее скользкую от снега шубку , она сбросила с волос на руки мне мокрую пуховую шаль и быстро прошла , шурша нижней шелковой юбкой , в спальню . Я разделся , вошел в первую комнату и с замирающим точно над пропастью сердцем сел на турецкий диван . Слышны были ее шаги за открытыми дверями освещенной спальни , то , как она , цепляясь за шпильки , через голову стянула с себя платье ... Я встал и подошел к дверям : она , только в одних лебяжьих туфельках , стояла , спиной ко мне , перед трюмо , расчесывая черепаховым гребнем черные нити длинных , висевших вдоль лица волос.— Вот все говорил , что я мало о нем думаю , — сказала она , бросив гребень на подзеркальник , и , откидывая волосы на спину , повернулась ко мне : — Нет , я думала ... На рассвете я почувствовал ее движение . Открыл глаза — она в упор смотрела на меня . Я приподнялся из тепла постели и ее тела , она склонилась ко мне , тихо и ровно говоря : — Нынче вечером я уезжаю в Тверь . Надолго ли , один бог знает ... И прижалась своей щекой к моей , — я чувствовал , как моргает ее мокрая ресница.— Я все напишу , как только приеду . Все напишу о будущем . Прости , оставь меня теперь , я очень устала ... И легла на подушку.Я осторожно оделся , робко поцеловал ее в волосы и на цыпочках вышел на лестницу , уже светлеющую бледным светом . Шел пешком по молодому липкому снегу , — метели уже не было , все было спокойно и уже далеко видно вдоль улиц , пахло и снегом и из пекарен . Дошел до Иверской , внутренность которой горячо пылала и сияла целыми кострами свечей , стал в толпе старух и нищих на растоптанный снег на колени , снял шапку ... Кто-то потрогал меня за плечо — я посмотрел : какая-то несчастнейшая старушонка глядела на меня , морщась от жалостных слез.— Ох , не убивайся , не убивайся так ! Грех , грех ! Письмо , полученное мною недели через две после того , было кратко — ласковая , но твердая просьба не ждать ее больше , не пытаться искать , видеть : « В Москву не вернусь , пойду пока на послушание , потом , может быть , решусь на постриг ... Пусть бог даст сил не отвечать мне — бесполезно длить и увеличивать нашу муку ... » Я исполнил ее просьбу . И долго пропадал по самым грязным кабакам , спивался , всячески опускаясь все больше и больше . Потом стал понемногу оправляться — равнодушно , безнадежно ...
два года с того чистого понедельника ... В четырнадцатом году , под Новый год , был такой же тихий , солнечный вечер , как тот , незабвенный . Я вышел из дому , взял извозчика и поехал в Кремль . Там зашел в пустой Архангельский собор , долго стоял , не молясь , в его сумраке , глядя на слабое мерцанье старого золота иконостаса и надмогильных плит московских царей , — стоял , точно ожидая чего-то , в той особой тишине пустой церкви , когда боишься вздохнуть в ней . Выйдя из собора , велел извозчику ехать на Ордынку , шагом ездил , как тогда , по темным переулкам в садах с освещенными под ними окнами , поехал по Грибоедовскому переулку — и все плакал , плакал ... На Ордынке я остановил извозчика у ворот Марфо-Мариинской обители : там во дворе чернели кареты , видны были раскрытые двери небольшой освещенной церкви , из дверей горестно и умиленно неслось пение девичьего хора . Мне почему-то захотелось непременно войти туда . Дворник у ворот загородил мне дорогу , прося мягко , умоляюще : — Нельзя , господин , нельзя ! — Как нельзя ? В церковь нельзя ? — Можно , господин , конечно , можно , только прошу вас за ради бога , не ходите , там сичас великая княгиня Ельзавет Федровна и великий князь Митрий Палыч ... Я сунул ему рубль — он сокрушенно вздохнул и пропустил . Но только я вошел во двор , как из церкви показались несомые на руках иконы , хоругви , за ними , вся в белом , длинном , тонколикая , в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу , высокая , медленно , истово идущая с опущенными глазами , с большой свечой в руке , великая княгиня ; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих , с огоньками свечек у лиц , инокинь или сестер , — уж не знаю , кто были они и куда шли . Я почему-то очень внимательно смотрел на них . И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову , крытую белым платом , загородив свечку рукой , устремила взгляд темных глаз в темноту , будто как раз на меня ... Что она могла видеть в темноте , как могла она почувствовать мое присутствие ? Я повернулся и тихо вышел из ворот .
Иван БунинГосподин из Сан-Франциско — имени его ни в Неаполе , ни на Капри никто не запомнил — ехал в Старый Свет на целых два года , с женой и дочерью , единственно ради развлечения.Он был твердо уверен , что имеет полное право на отдых , на удовольствия , на путешествие во всех отношениях отличное . Для такой уверенности у него был тот довод , что , во-первых , он был богат , а во-вторых , только что приступал к жизни , несмотря на свои пятьдесят восемь лет . До этой поры он не жил , а лишь существовал , правда , очень недурно , но все же возлагая все надежды на будущее . Он работал не покладая рук , — китайцы , которых он выписывал к себе на работы целыми тысячами , хорошо знали , что это значит ! — и наконец увидел , что сделано уже много , что он почти сравнялся с теми , кого некогда взял себе за образец , и решил передохнуть . Люди , к которым принадлежал он , имели обычай начинать наслаждение жизнью с поездки в Европу , в Индию , в Египет . Положил и он поступить так же . Конечно , он хотел вознаградить за годы труда прежде всего себя ; однако рад был и за жену с дочерью . Жена его никогда не отличалась особой впечатлительностью , но ведь все пожилые американки страстные путешественницы . А что до дочери , девушки на возрасте и слегка болезненной , то для нее путешествие было прямо необходимо : не говоря уже о пользе для здоровья , разве не бывает в путешествиях счастливых встреч ? Тут иной раз сидишь за столом и рассматриваешь фрески рядом с миллиардером.Маршрут был выработан господином из Сан-Франциско обширный . В декабре и январе он надеялся наслаждаться солнцем Южной Италии , памятниками древности , тарантеллой , серенадами бродячих певцов и тем , что люди в его годы чувствуют особенно тонко , — любовью молоденьких неаполитанок , пусть даже и не совсем бескорыстной ; карнавал он думал провести в Ницце , в Монте-Карло , куда в эту пору стекается самое отборное общество , где одни с азартом предаются автомобильным и парусным гонкам , другие рулетке , третьи тому , что принято называть флиртом , а четвертые — стрельбе в голубей , которые очень красиво взвиваются из садков над изумрудным газоном , на фоне моря цвета незабудок , и тотчас же стукаются белыми комочками о землю ; начало марта он хотел посвятить Флоренции , к страстям господним приехать в Рим , чтобы слушать там Miserere ; 1 входили в его планы и Венеция , и Париж , и бой быков в Севилье , и купанье на английских островах , и Афины , и Константинополь , и Палестина , и Египет , и даже Япония , — разумеется , уже на обратном пути ... И все пошло сперва прекрасно.Был конец ноября , до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной мгле , то среди бури с мокрым снегом ; но плыли вполне благополучно . Пассажиров было много , пароход — знаменитая « Атлантида » — был похож на громадный отель со всеми удобствами , — с ночным баром , с восточными банями , с собственной газетой , — и жизнь на нем протекала весьма размеренно : вставали рано , при трубных звуках ,
еще в тот сумрачный час , когда так медленно и неприветливо светало над серо-зеленой водяной пустыней , тяжело волновавшейся в тумане ; накинув фланелевые пижамы , пили кофе , шоколад , какао ; затем садились в ванны , делали гимнастику , возбуждая аппетит и хорошее самочувствие , совершали дневные туалеты и шли к первому завтраку ; до одиннадцати часов полагалось бодро гулять по палубам , дыша холодной свежестью океана , или играть в шеффльборд и другие игры для нового возбуждения аппетита , а в одиннадцать — подкрепляться бутербродами с бульоном ; подкрепившись , с удовольствием читали газету и спокойно ждали второго завтрака , еще более питательного и разнообразного , чем первый ; следующие два часа посвящались отдыху ; все палубы были заставлены тогда длинными камышовыми креслами , на которых путешественники лежали , укрывшись пледами , глядя на облачное небо и на пенистые бугры , мелькавшие за бортом , или сладко задремывая ; в пятом часу их , освеженных и повеселевших , поили крепким душистым чаем с печеньями ; в семь повещали трубными сигналами о том , что составляло главнейшую цель всего этого существования , венец его ... И тут господин из Сан-Франциско спешил в свою богатую кабину — одеваться.По вечерам этажи « Атлантиды » зияли во мраке огненными несметными глазами , и великое множество слуг работало в поварских , судомойнях и винных подвалах . Океан , ходивший за стенами , был страшен , но о нем не думали , твердо веря во власть над ним командира , рыжего человека чудовищной величины и грузности , всегда как бы сонного , похожего в своем мундире с широкими золотыми нашивками на огромного идола и очень редко появлявшегося на люди из своих таинственных покоев ; на баке поминутно взвывала с адской мрачностью и взвизгивала с неистовой злобой , сирена , но немногие из обедающих слышали сирену — ее заглушали звуки прекрасного струнного оркестра , изысканно и неустанно игравшего в двухсветной зале , празднично залитой огнями , переполненной декольтированными дамами и мужчинами во фраках и смокингах , стройными лакеями и почтительными метрдотелями , среди которых один , тот , что принимал заказы только на вина , ходил даже с цепью на шее , как лорд-мэр . Смокинг и крахмальное белье очень молодили господина из Сан-Франциско . Сухой , невысокий , неладно скроенный , но крепко сшитый , он сидел в золотисто-жемчужном сиянии этого чертога за бутылкой вина , за бокалами и бокальчиками тончайшего стекла , за кудрявым букетом гиацинтов . Нечто монгольское было в его желтоватом лице с подстриженными серебряными усами , золотыми пломбами блестели его крупные зубы , старой слоновой костью — крепкая лысая голова . Богато , но по годам была одета его жена , женщина крупная , широкая и спокойная ; сложно , но легко и прозрачно , с невинной откровенностью — дочь , высокая , тонкая , с великолепными волосами , прелестно убранными , с ароматическим от фиалковых лепешечек дыханием и с нежнейшими розовыми прыщиками возле губ и между лопаток ,
... Обед длился больше часа , а после обеда открывались в бальной зале танцы , во время которых мужчины , — в том числе , конечно , и господин из Сан-Франциско , — задрав ноги , до малиновой красноты лиц накуривались гаванскими сигарами и напивались ликерами в баре , где служили негры в красных камзолах , с белками , похожими на облупленные крутые яйца . Океан с гулом ходил за стеной черными горами , вьюга крепко свистала в отяжелевших снастях , пароход весь дрожал , одолевая и ее , и эти горы , — точно плугом разваливая на стороны их зыбкие , то и дело вскипавшие и высоко взвивавшиеся пенистыми хвостами громады , — в смертной тоске стенала удушаемая туманом сирена , мерзли от стужи и шалели от непосильного напряжения внимания вахтенные на своей вышке , мрачным и знойным недрам преисподней , ее последнему , девятому кругу была подобна подводная утроба парохода , — та , где глухо гоготали исполинские топки , пожиравшие своими раскаленными зевами груды каменного угля , с грохотом ввергаемого в них облитыми едким , грязным потом и по пояс голыми людьми , багровыми от пламени ; а тут , в баре , беззаботно закидывали ноги на ручки кресел , цедили коньяк и ликеры , плавали в волнах пряного дыма , в танцевальной зале все сияло и изливало свет , тепло и радость , пары то крутились в вальсах , то изгибались в танго — и музыка настойчиво , в сладостно-бесстыдной печали молила все об одном , все о том же ... Был среди этой блестящей толпы некий великий богач , бритый , длинный , в старомодном фраке , был знаменитый испанский писатель , была всесветная красавица , была изящная влюбленная пара , за которой все с любопытством следили и которая не скрывала своего счастья : он танцевал только с ней , и все выходило у них так тонко , очаровательно , что только один командир знал , что эта пара нанята Ллойдом играть в любовь за хорошие деньги и уже давно плавает то на одном , то на другом корабле.В Гибралтаре всех обрадовало солнце , было похоже на раннюю весну ; на борту « Атлантиды » появился новый пассажир , возбудивший к себе общий интерес , — наследный принц одного азиатского государства , путешествующий инкогнито , человек маленький , весь деревянный , широколицый , узкоглазый , в золотых очках , слегка неприятный — тем , что крупные усы сквозили у него как у мертвого , в общем же милый , простой и скромный . В Средиземном море шла крупная и цветистая , как хвост павлина , волна , которую , при ярком блеске и совершенно чистом небе , развела весело и бешено летевшая навстречу трамонтана ... Потом , на вторые сутки , небо стало бледнеть , горизонт затуманился : близилась земля , показались Иския , Капри , в бинокль уже виден был кусками сахара насыпанный у подножия чего-то сизого Неаполь ... Многие леди и джентльмены уже надели легкие , мехом вверх шубки ; безответные , всегда шепотом говорящие бои-китайцы , кривоногие подростки со смоляными косами до пят и с девичьими густыми ресницами , исподволь вытаскивали к лестницам пледы , трости , чемоданы ,
... Дочь господина из Сан-Франциско стояла на палубе рядом с принцем , вчера вечером , по счастливой случайности , представленным ей , и делала вид , что пристально смотрит вдаль , куда он указывал ей , что-то объясняя , что-то торопливо и негромко рассказывая ; он по росту казался среди других мальчиком , он был совсем не хорош собой и странен , — очки , котелок , английское пальто , а волосы редких усов точно конские , смуглая тонкая кожа на плоском лице точно натянута и как будто слегка лакирована , — но девушка слушала его и от волнения не понимала , что он ей говорит ; сердце ее билось от непонятного восторга перед ним : все , все в нем было не такое , как у прочих , — его сухие руки , его чистая кожа , под которой текла древняя царская кровь ; даже его европейская , совсем простая , но как будто особенно опрятная одежда таили в себе неизъяснимое очарование . А сам господин из Сан-Франциско , в серых гетрах на ботинках , все поглядывал на стоявшую возле него знаменитую красавицу , высокую , удивительного сложения блондинку с разрисованными по последней парижской моде глазами , державшую на серебряной цепочке крохотную , гнутую , облезлую собачку и все разговаривавшую с нею . И дочь , в какой-то смутной неловкости , старалась не замечать его.Он был довольно щедр в пути и потому вполне верил в заботливость всех тех , что кормили и поили его , с утра до вечера служили ему , предупреждая его малейшее желание , охраняли его чистоту и покой , таскали его вещи , звали для него носильщиков , доставляли его сундуки в гостиницы . Так было всюду , так было в плавании , так должно было быть и в Неаполе . Неаполь рос и приближался ; музыканты , блестя медью духовых инструментов , уже столпились на палубе и вдруг оглушили всех торжествующими звуками марша , гигант-командир , в парадной форме , появился на своих мостках и , как милостивый языческий бог , приветственно помотал рукой пассажирам . А когда « Атлантида » вошла наконец в гавань , привалила к набережной своей многоэтажной громадой , усеянной людьми , и загрохотали сходни , — сколько портье и их помощников в картузах с золотыми галунами , сколько всяких комиссионеров , свистунов мальчишек и здоровенных оборванцев с пачками цветных открыток в руках кинулось к нему навстречу с предложением услуг ! И он ухмылялся этим оборванцам , идя к автомобилю того самого отеля , где мог остановиться и принц , и спокойно говорил сквозь зубы то по-английски , то по-итальянски : — Go away ! 2 Via ! 3Жизнь в Неаполе тотчас же потекла по заведенному порядку : рано утром — завтрак в сумрачной столовой , облачное , мало обещающее небо и толпа гидов у дверей вестибюля ; потом первые улыбки теплого розоватого солнца , вид с высоко висящего балкона на Везувий , до подножия окутанный сияющими утренними парами , на серебристо-жемчужную рябь залива и тонкий очерк Капри на горизонте , на бегущих внизу , по набережной , крохотных осликов в двуколках и на отряды мелких солдатиков ,
; потом — выход к автомобилю и медленное движение по людным узким и сырым коридорам улиц , среди высоких , многооконных домов , осмотр мертвенно-чистых и ровно , приятно , но скучно , точно снегом , освещенных музеев или холодных , пахнущих воском церквей , в которых повсюду одно и то же : величавый вход , закрытый тяжкой кожаной завесой , а внутри — огромная пустота , молчание , тихие огоньки семисвечника , краснеющие в глубине на престоле , убранном кружевами , одинокая старуха среди темных деревянных парт , скользкие гробовые плиты под ногами и чье-нибудь « Снятие со креста » , непременно знаменитое ; в час — второй завтрак на горе Сан-Мартино , куда съезжается к полудню немало людей самого первого сорта и где однажды дочери господина из Сан-Франциско чуть не сделалось дурно : ей показалось , что в зале сидит принц , хотя она уже знала из газет , что он в Риме ; в пять — чай в отеле , в нарядном салоне , где так тепло от ковров и пылающих каминов ; а там снова приготовления к обеду — снова мощный , властный гул гонга по всем этажам , снова вереницы , шуршащих по лестницам шелками и отражающихся в зеркалах декольтированных дам , Снова широко и гостеприимно открытый чертог столовой , и красные куртки музыкантов на эстраде , и черная толпа лакеев возле метрдотеля , с необыкновенным мастерством разливающего по тарелкам густой розовый суп ... Обеды опять были так обильны и кушаньями , и винами , и минеральными водами , и сластями , и фруктами , что к одиннадцати часам вечера по всем номерам разносили горничные каучуковые пузыри с горячей водой для согревания желудков.Однако декабрь « выдался » не совсем удачный : портье , когда с ними говорили о погоде , только виновато поднимали плечи , бормоча , что такого года они и не запомнят , хотя уже не первый год приходилось им бормотать это и ссылаться на то , что всюду происходит что-то ужасное : на Ривьере небывалые ливни и бури , в Афинах снег , Этна тоже вся занесена и по ночам светит , из Палермо туристы , спасаясь от стужи , разбегаются ... Утреннее солнце каждый день обманывало : с полудня неизменно серело и начинал сеять дождь да все гуще и холоднее ; тогда пальмы у подъезда отеля блестели жестью , город казался особенно грязным и тесным , музеи чересчур однообразными , сигарные окурки толстяков-извозчиков в резиновых , крыльями развевающихся по ветру накидках — нестерпимо вонючими , энергичное хлопанье их бичей над тонкошеими клячами явно фальшивым , обувь синьоров , разметающих трамвайные рельсы , ужасною , а женщины , шлепающие по грязи , под дождем с черными раскрытыми головами , — безобразно коротконогими ; про сырость же и вонь гнилой рыбой от пенящегося у набережной моря и говорить нечего . Господин и госпожа из Сан-Франциско стали по утрам ссориться ; дочь их то ходила бледная , с головной болью , то оживала , всем восхищалась и была тогда и мила , и прекрасна : прекрасны были те нежные , сложные чувства , что пробудила в ней встреча с некрасивым человеком ,