Daria/rus_authors huggingface dataset:
простолюдины объясняют тем , что душа стосковалась за человеком и призывает его , и после которого следует неминуемо смерть . Признаюсь , мне всегда был страшен этот таинственный зов . Я помню , что в детстве часто его слышал : иногда вдруг позади меня кто-то явственно произносил мое имя . День обыкновенно в это время был самый ясный и солнечный ; ни один лист в саду на дереве не шевелился , тишина была мертвая , даже кузнечик в это время переставал кричать ; ни души в саду ; но , признаюсь , если бы ночь самая бешеная и бурная , со всем адом стихий , настигла меня одного среди непроходимого леса , я бы не так испугался ее , как этой ужасной тишины среди безоблачного дня . Я обыкновенно тогда бежал с величайшим страхом и занимавшимся дыханием из сада , и тогда только успокоивался , когда попадался мне навстречу какой-нибудь человек , вид которого изгонял эту страшную сердечную пустыню.Он весь покорился своему душевному убеждению , что Пульхерия Ивановна зовет его ; он покорился с волею послушного ребенка , сохнул , кашлял , таял как свечка и наконец угас так , как она , когда уже ничего не осталось , что бы могло поддержать бедное ее пламя . « Положите меня возле Пульхерии Ивановны » , — вот все , что произнес он перед своею кончиною.Желание его исполнили и похоронили возле церкви , близ могилы Пульхерии Ивановны . Гостей было меньше на похоронах , но простого народа и нищих было такое же множество . Домик барский уже сделался вовсе пуст . Предприимчивый приказчик вместе с войтом перетащили в свои избы все оставшиеся старинные вещи и рухлядь , которую не могла утащить ключница . Скоро приехал , неизвестно откуда , какой-то дальний родственник , наследник имения , служивший прежде поручиком , не помню в каком полку , страшный реформатор . Он увидел тотчас величайшее расстройство и упущение в хозяйственных делах ; все это решился он непременно искоренить , исправить и ввести во всем порядок . Накупил шесть прекрасных английских серпов , приколотил к каждой избе особенный номер и , наконец , так хорошо распорядился , что имение через шесть месяцев взято было в опеку . Мудрая опека ( из одного бывшего заседателя и какого-то штабс-капитана в полинялом мундире ) перевела в непродолжительное время всех кур и все яйца . Избы , почти совсем лежавшие на земле , развалились вовсе ; мужики распьянствовались и стали большею частию числиться в бегах . Сам же настоящий владетель , который , впрочем , жил довольно мирно с своею опекою и пил вместе с нею пунш , приезжал очень редко в свою деревню и проживал недолго . Он до сих пор ездит по всем ярмаркам в Малороссии ; тщательно осведомляется о ценах на разные большие произведения , продающиеся оптом , как-то : муку , пеньку , мед и прочее , но покупает только небольшие безделушки , как-то : кремешки , гвоздь прочищать трубку и вообще все то , что не превышает всем оптом своим цены одного рубля.Николай Гоголь— А поворотись-ка , сын ! Экой ты смешной какой ! Что это на вас за поповские подрясники ?
в академии ? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих , учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.Сыновья его только что слезли с коней . Это были два дюжие молодца , еще смотревшие исподлобья , как недавно выпущенные семинаристы . Крепкие , здоровые лица их были покрыты первым пухом волос , которого еще не касалась бритва . Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно , потупив глаза в землю.— Стойте , стойте ! дайте мне разглядеть вас хорошенько , — продолжал он , поворачивая их , — какие же длинные на вас свитки ! экие свитки ! таких свиток еще и на свете не было . А побеги который-нибудь из вас ! я посмотрю , не шлепнется ли он на землю , запутавшись в полы.— Не смейся , не смейся , батько ! — сказал наконец старший из них.— Смотри ты , какой пышный ! а отчего ж бы не смеяться ? — Да так ; хоть ты мне и батька , а как будешь смеяться , то , ей-Богу , поколочу ! — Ах ты , сякой-такой сын ! как , батьку ? — сказал Тарас Бульба , отступивши с удивлением несколько шагов назад.— Да хоть и батьку . За обиду не посмотрю и не уважу никого.— Как же хочешь ты со мною биться , разве на кулаки ? — Да уж на чем бы то ни было.— Ну , давай на кулаки ! — говорил Тарас Бульба , засучив рукава , — посмотрю я , что за человек ты в кулаке ! И отец с сыном , вместо приветствия после давней отлучки , начали насаживать друг другу тумаки и в бока , и в поясницу , и в грудь , то отступая и оглядываясь , то вновь наступая.— Смотрите , добрые люди : одурел старый ! совсем спятил с ума ! — говорила бледная , худощавая и добрая мать их , стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих . — Дети приехали домой , больше года их не видали , а он задумал невесть что : на кулаки биться ! — Да он славно бьется ! — говорил Бульба , остановившись , — ей-Богу , хорошо ! — продолжал он , немного оправляясь , — так , хоть бы даже и не пробовать . Добрый будет казак ! Ну , здорово , сынку ! почеломкаемся ! — И отец с сыном стали целоваться . — Добре , сынку ! Вот так колоти всякого , как меня тузил : никому не спускай ! а все-таки на тебе смешное убранство : что это за веревка висит ? А ты , бейбас , что стоишь и руки опустил ? — говорил он , обращаясь к младшему , — что ж ты , собачий сын , не поколотишь меня ? — Вот еще что выдумал ! — говорила мать , обнимавшая между тем младшего , — и придет же в голову этакое , чтобы дитя родное било отца . Да будто и до того теперь : дитя молодое , проехало столько пути , утомилось ... ( это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом ) , ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь , а он заставляет его биться ! — Э , да ты мазунчик , как я вижу ! — говорил Бульба . — Не слушай , сынку , матери : она баба , она ничего не знает . Какая вам нежба ? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь : вот ваша нежба ! А видите вот эту саблю — вот ваша матерь ! Это все дрянь , чем набивают головы ваши : и академии , и все те книжки , буквари , и философия , и все это ка зна що ,
— я плевать на все это ! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово , которое даже не употребляется в печати . — А вот , лучше , я вас на той же неделе отправлю на Запорожье . Вот где наука ! Там вам школа ; там только наберетесь разуму.— И всего только одну неделю быть им дома ? — говорила жалостно , со слезами на глазах , худощавая старуха мать . — И погулять им , бедным , не удастся , не удастся и дому родного узнать , и мне не удастся наглядеться на них ! — Полно , полно выть , старуха ! Казак не на то , чтобы возиться с бабами . Ты бы спрятала их обоих себе под юбку , да и сидела бы на них , как на куриных яйцах . Ступай , ступай , да ставь нам скорее на стол все , что есть . Не нужно пампушек , медовиков , маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана , козу давай , меды сорокалетние ! да горелки побольше , не с выдумками горелки , не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой пенной горелки , чтоб играла и шипела , как бешеная.Бульба повел сыновей своих в светлицу , откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах , прибиравшие комнаты . Они , как видно , испугались приезда паничей , не любивших спускать никому , или же просто хотели соблюсти свой женский обычай : вскрикнуть и броситься опрометью , увидевши мужчину , и потом долго закрываться от сильного стыда рукавом . Светлица была убрана во вкусе того времени , — о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах , уже не поющихся больше на Украине бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры , в виду обступившего народа , — во вкусе того бранного , трудного времени , когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украине за унию . Все было чисто , вымазано цветной глиною . На стенах — сабли , нагайки , сетки для птиц , невода и ружья , хитро обделанный рог для пороху , золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами . Окна в светлице были маленькие , с круглыми тусклыми стеклами , какие встречаются ныне только в старинных церквах , сквозь которые иначе нельзя было глядеть , как приподняв надвижное стекло . Вокруг окон и дверей были красные отводы . На полках по углам стояли кувшины , бутыли и фляжки зеленого и синего стекла , резные серебряные кубки , позолоченные чарки всякой работы : венецейской , турецкой , черкесской , зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями через третьи и четвертые руки , что было весьма обыкновенно в те удалые времена . Берестовые скамьи вокруг всей комнаты ; огромный стол под образами в переднем углу ; широкая печь с запечьями , уступами и выступами , покрытая цветными пестрыми изразцами . Все это было очень знакомо нашим двум молодцам , приходившим каждый год домой на каникулярное время , приходившим потому , что у них не было еще коней , и потому , что не в обычае было позволять школярам ездить верхом . У них были только длинные чубы , за которые мог выдрать их всякий казак , носивший оружие . Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.
по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин , кто только был налицо ; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач , старый его товарищ , он им тот же час представил сыновей , говоря : « Вот , смотрите , какие молодцы ! на Сечь их скоро пошлю » . Гости поздравили и Бульбу и обоих юношей и сказали им , что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека , как Запорожская Сечь.— Ну ж , паны-браты , садись всякий , где кому лучше , за стол . Ну , сынки ! прежде всего выпьем горелки ! — так говорил Бульба . — Боже , благослови ! Будьте здоровы , сынки : и ты , Остап , и ты , Андрий ! Дай же Боже , чтоб вы на войне всегда были удачливы ! чтоб бусурманов били , и турков бы били , и татаров били бы , когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить , то и ляхов бы били . Ну , подставляй свою чарку ; что , хороша горелка ? А как по-латини горелка ? То-то , сынку , дурни были латинцы : они и не знали , есть ли на свете горелка . Как , бишь , того звали , что латинские вирши писал ? Я грамоте разумею не сильно , а потому и не знаю : Гораций , что ли ? « Вишь , какой батька ! — подумал про себя старший сын , Остап . — Все , старая собака , знает , а еще и прикидывается » .— Я думаю , архимандрит не давал вам и понюхать горелки , — продолжал Тарас . — А признайтесь , сынки , крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему , что ни есть у казака ? А может , так как вы сделались уже слишком разумные , так , может , и плетюганами пороли ; чай , не только по субботам , а доставалось и в среду и в четверг ? — Нечего , батько , вспоминать , что было , — отвечал Остап , — что было , то прошло ! — Пусть теперь попробует ! — сказал Андрий , — пускай теперь кто-нибудь только зацепит ; вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва , будет знать она , что за вещь казацкая сабля ! — Добре , сынку ! ей-Богу , добре ! Да когда на то пошло , то и я с вами еду ! ей-Богу , еду . Какого дьявола мне здесь ждать ? чтоб я стал гречкосеем , домоводом , глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой ? Да пропади они : я казак , не хочу ! Так что же , что нет войны ? я так поеду с вами на Запорожье , погулять ; ей-Богу , поеду ! — И старый Бульба мало-помалу горячился , горячился , наконец , рассердился совсем , встал из-за стола , и , приосанившись , топнул ногою . — Завтра же едем ! зачем откладывать ? какого врага мы можем здесь высидеть ? на что нам эта хата ? к чему нам все это ? на что эти горшки ? — Сказавши это , он начал колотить и швырять горшки и фляжки.Бедная старушка , привыкшая уже к таким поступкам своего мужа , печально глядела , сидя на лавке . Она не смела ничего говорить ; но , услыша о таком страшном для нее решении , она не могла удержаться от слез ; взглянула на детей своих , с которыми угрожала ей такая скорая разлука , — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести , которая , казалось , трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.
. Это был один из тех характеров , которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы , когда вся южная первобытная Россия , оставленная своими князьями , была опустошена , выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников ; когда , лишившись дома и кровли , стал здесь отважен человек ; когда на пожарищах , в виду грозных соседей и вечной опасности , селился он и привыкал глядеть им прямо в очи , разучившись знать , существует ли какая боязнь на свете ; когда бранным пламенем объялся древле-мирный славянский дух и завелось казачество — широкая , разгульная замашка русской природы , и когда все поречья , перевозы , прибрежные пологие и удобные места усеялись казаками , которым и счету никто не ведал , и смелые товарищи их были вправе отвечать султану , пожелавшему знать о числе их : « Кто их знает ! у нас их раскидано по всему степу : что байрак , то казак » ( где маленький пригорок , там уж и казак ) . Это было , точно , необыкновенное явленье русской силы : его вышибло из народной груди огниво бед . Вместо прежних уделов , мелких городков , наполненных псарями и ловчими , вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения , курени и околицы , связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников . Уже известно всем из истории , как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов , грозивших ее опрокинуть . Короли польские , очутившиеся , наместо удельных князей , властителями этих пространных земель , хотя отдаленными и слабыми , поняли значение казаков и выгоды такой бранной сторожевой жизни . Они поощряли их и льстили этому расположению . Под их отдаленною властью гетманы , избранные из среды самих же казаков , преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи . Это не было строевое собранное войско , его бы никто не увидал ; но в случае войны и общего движенья , в восемь дней , не больше , всякий являлся на коне во всем своем вооружении , получа один только червонец платы от короля , и в две недели набиралось такое войско , какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы . Кончился поход — воин уходил в луга и пашни , на днепровские перевозы , ловил рыбу , торговал , варил пиво и был вольный казак . Современные иноземцы справедливо дивились тогда необыкновенным способностям его . Не было ремесла , которого бы не знал казак : накурить вина , снарядить телегу , намолоть пороху , справить кузнецкую , слесарную работу и , в прибавку к тому , — гулять напропалую , пить и бражничать , как только может один русский , — все это было ему по плечу . Кроме рейстровых казаков , считавших обязанностью являться во время войны , можно было во всякое время , в случае большой потребности , набрать целые толпы охочекомонных : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос , ставши на телегу : « Эй вы , пивники , броварники , полно вам пиво варить , да валяться по запечьям ,
жирным телом мух ! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться ! Вы , плугари , гречкосеи , овцеводы , баболюбы , полно вам за плугом ходить да пачкать в земле свои желтые чоботы , да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую ! пора доставать казацкой славы ! » И слова эти были как искры , падающие на сухое дерево . Пахарь ломал свой плуг , бровары и пивовары кидали свои кадки и разбивали бочки , ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку , бил горшки в доме — и все , что ни было , садилось на коня . Словом , русский характер получил здесь могучий , широкий размах , крепкую наружность.Тарас был один из числа коренных , старых полковников : весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава . Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве . Многие перенимали уже польские обычаи , заводили роскошь , великолепные прислуги , соколов , ловчих , обеды , дворы . Тарасу было это не по сердцу . Он любил простую жизнь казаков и перессорился с теми из своих товарищей , которые были наклонны к варшавской стороне , называя их холопьями польских панов . Вечно неугомонный , он считал себя законным защитником православия . Самоуправно входил в села , где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма . Сам с своими казаками производил над ними расправу и положил себе правилом , что в трех случаях всегда следует взяться за саблю , именно : когда комиссары не уважали в чем старшин и стояли перед ними в шапках , когда глумились над Православием и не чтили обычая предков и , наконец , когда враги были бусурманы и турки , против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства . Теперь он тешил себя заранее мыслию , как он явится с двумя сыновьями своими в Сечь и скажет : « Вот посмотрите , каких я молодцов привел к вам ! » ; как представит их всем старым закаленным в битвах товарищам ; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве , которое почиталось тоже одним из главных достоинств рыцаря . Он сначала хотел было отправить их одних ; но при виде их свежести , рослости , могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его , и он на другой же день решился ехать с ними сам , хотя необходимостью этого была одна упрямая воля . Он уже хлопотал и отдавал приказы , выбирал коней и сбрую для молодых сыновей , наведывался и в конюшни и в амбары , отобрал слуг , которые должны были завтра с ними ехать . Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком , если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть . Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель , однако ж не забыл ничего ; даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы , и пришел усталый от своих забот.— Ну , дети , теперь надобно спать , а завтра будем делать то , что Бог даст . Да не стели нам постель ! нам не нужна постель : мы будем спать на дворе.Ночь еще только что обняла небо ,
всегда ложился рано . Он развалился на ковре , накрылся бараньим тулупом , потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее , когда был дома . Он вскоре захрапел , и за ним последовал весь двор ; все , что ни лежало в разных его углах , захрапело и запело ; прежде всего заснул сторож , потому что более всех напился для приезда паничей.Одна бедная мать не спала ; она приникла к изголовью дорогих сыновей своих , лежавших рядом ; она расчесывала гребнем их молодые , небрежно всклокоченные кудри и смачивала их слезами ; она глядела на них вся , глядела всеми чувствами , вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться . Она вскормила их собственною грудью ; она возрастила , взлелеяла их — и только на один миг видит их перед собою ! « Сыны мои , сыны мои милые ! что будет с вами ? что ждет вас ? » — говорила она , и слезы остановились в морщинах , изменивших прекрасное когда-то лицо ее . В самом деле , она была жалка , как всякая женщина того удалого века . Она миг только жила любовью , только в первую горячку страсти , в первую горячку юности , и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли , для товарищей , для бражничества . Она видела мужа в год два-три дня , и потом несколько лет о нем не бывало слуху . Да и когда виделась с ним , когда они жили вместе , что за жизнь ее была ? Она терпела оскорбления , даже побои ; она видела ласки , оказываемые только из милости ; она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей , на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой . Молодость без наслаждения мелькнула перед нею , и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами . Вся любовь , все чувства , все , что есть нежного и страстного в женщине , все обратилось у нее в одно материнское чувство . Она с жаром , с страстью , со слезами , как степная чайка , вилась над детьми своими . Ее сыновей , ее милых сыновей берут от нее ; берут для того , чтобы не увидеть их никогда ! Кто знает , может быть при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать , где лежат брошенные тела их , которые расклюет хищная подорожная птица , а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю . Рыдая , глядела она им в очи , когда всемогущий сон начинал уже смыкать их , и думала : « Авось-либо Бульба , проснувшись , отсрочит денька на два отъезд ; может быть , он задумал оттого так скоро ехать , что много выпил » .Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор , наполненный спящими , густую кучу верб и высокий бурьян , в котором потонул частокол , окружавший двор . Она все сидела в головах сыновей своих , ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне . Уже кони , чуя рассвет , все полегли на траву и перестали есть ; верхние листья верб начали лепетать , и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу . Она просидела до света , вовсе не утомилась и внутренне желала , чтобы ночь протянулась как можно дольше .
звонкое ржание жеребенка ; красные полосы ясно сверкнули на небе.Бульба вдруг проснулся и вскочил ; он очень хорошо помнил все , что приказывал вчера.— Ну , хлопцы , полно спать ! пора , пора ! Напойте коней ! А где стара ? ( так он обыкновенно называл жену свою ) . Живее , стара , готовь нам есть : путь лежит великий ! Бедная старушка , лишенная последней надежды , уныло поплелась в хату . Между тем как она со слезами готовила все , что нужно к завтраку , Бульба раздавал свои приказания , возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства . Бурсаки вдруг преобразились ; на них явились , вместо прежних запачканных сапогов , сафьянные красные с серебряными подковами ; шаровары шириною в Черное море , с тысячью складок и со сборами , перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки , с кистями и прочими побрякушками для трубки . Казакин алого цвета , сукна яркого , как огонь , опоясался узорчатым поясом ; чеканные турецкие пистолеты были засунуты за пояс ; сабля брякала по ногам . Их лица , еще мало загоревшие , казалось , похорошели и побелели ; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый , мощный цвет юности ; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом . Бедная мать как увидела их , и слова не могла промолвить , и слезы остановились в глазах ее.— Ну , сыны , все готово ! нечего мешкать ! — произнес , наконец , Бульба . — Теперь , по обычаю христианскому , нужно перед дорогою всем присесть.Все сели , не выключая даже и хлопцев , стоявших почтительно у дверей.— Теперь благослови , мать , детей своих ! — сказал Бульба , — моли Бога , чтобы они воевали храбро , защищали бы всегда честь лыцарскую 1 , чтобы стояли всегда за веру Христову , а не то пусть лучше пропадут , чтобы и духу их не было на свете ! Подойдите , дети , к матери : молитва материнская и на воде и на земле спасает ! Мать , слабая как мать , обняла их , вынула две небольшие иконы , надела им , рыдая , на шею.— Пусть хранит вас ... Божья Матерь ... не забывайте , сынки , мать вашу ... пришлите хоть весточку о себе ... — далее она не могла говорить.— Ну , пойдем , дети ! — сказал Бульба.У крыльца стояли оседланные кони . Бульба вскочил на своего Черта , который бешено отшатнулся , почувствовав на себе двадцатипудовое бремя , потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.Когда увидела мать , что уже и сыны ее сели на коней , она кинулась к меньшому , у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности ; она схватила его за стремя , она прилипла к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих . Два дюжих казака взяли ее бережно и унесли в хату . Но когда выехали они за ворота , со всею легкостию дикой козы , несообразно летам , выбежала она за ворота , с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною , бесчувственною горячностию ; ее опять увели.Молодые казаки ехали смутно и удерживали слезы , боясь отца , который , с своей стороны ,
смущен , хотя старался этого не показывать . День был серый ; зелень сверкала ярко ; птицы щебетали как-то вразлад . Они , проехавши , оглянулись назад : хутор их как будто ушел в землю ; только видны были над землей две трубы скромного их домика , да вершины дерев , по сучьям которых они лазили , как белки ; еще стлался перед ними тот луг , по которому они могли припомнить всю историю своей жизни , от лет , когда валялись по росистой траве его , до лет , когда поджидали на нем чернобровую казачку , боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих , быстрых ног . Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе ; уже равнина , которую они проехали , кажется издали горою и все собою закрыла ... Прощайте и детство , и игры , и все , и все ! Рыцарскую.Все три всадника ехали молчаливо . Старый Тарас думал о давнем : перед ним проходила его молодость , его лета , его протекшие лета , о которых всегда плачет казак , желавший бы , чтобы вся жизнь его была молодость . Он думал о том , кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей . Он вычислял , какие уже перемерли , какие живут еще . Слеза тихо круглилась на его зенице , и поседевшая голова его уныло понурилась.Сыновья его были заняты другими мыслями . Но нужно сказать поболее о сыновьях его . Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию , потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям , хотя это делалось с тем , чтобы после совершенно позабыть его . Они тогда были , как все поступавшие в бурсу , дики , воспитаны на свободе , и там уже обыкновенно они несколько шлифовались и получали что-то общее , делавшее их похожими друг на друга . Старший , Остап , начал с того свое поприще , что в первый еще год бежал . Его возвратили , высекли страшно и засадили за книгу . Четыре раза закапывал он свой букварь в землю , и четыре раза , отодравши его бесчеловечно , покупали ему новый . Но без сомнения , он повторил бы и в пятый , если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед , что он не увидит Запорожья вовеки , если не выучится в академии всем наукам . Любопытно , что это говорил тот же самый Тарас Бульба , который бранил всю ученость и советовал , как мы уже видели , детям вовсе не заниматься ею . С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими . Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни : эти схоластические , грамматические , реторические и логические тонкости решительно не прикасались ко времени , никогда не применялись и не повторялись в жизни . Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний , хотя бы даже менее схоластических . Самые тогдашние ученые более других были невежды , потому что вовсе были удалены от опыта . Притом же это республиканское устройство бурсы , это ужасное множество молодых , дюжих ,
людей — все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия . Иногда плохое содержание , иногда частые наказания голодом , иногда многие потребности , возбуждающиеся в свежем , здоровом , крепком юноше , — все это , соединившись , рождало в них ту предприимчивость , которая после развивалась на Запорожье . Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными . Торговки , сидевшие на базаре , всегда закрывали руками своими пироги , бублики , семечки из тыкв , как орлицы детей своих , если только видели проходившего бурсака . Консул , долженствовавший , по обязанности своей , наблюдать над подведомственными ему сотоварищами , имел такие страшные карманы в своих шароварах , что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки . Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир : в круг высший , состоявший из польских и русских дворян , они не допускались . Сам воевода , Адам Кисель , несмотря на оказываемое покровительство академии , не вводил их в общество и приказывал держать их построже . Впрочем , это наставление было вовсе излишне , потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей , и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко , что те несколько недель почесывали свои шаровары . Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем ; другим , наконец , сильно надоедали такие беспрестанные припарки , и они убегали на Запорожье , если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути . Остап Бульба , несмотря на то , что начал с большим старанием учить логику и даже богословие , никак не избавлялся неумолимых розог . Естественно , что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость , всегда отличавшую казаков . Остап считался всегда одним из лучших товарищей . Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород , но зато он был всегда одним из первых , приходивших под знамена предприимчивого бурсака , и никогда , ни в каком случае , не выдавал своих товарищей ; никакие плети и розги не могли заставить его это сделать . Он был суров к другим побуждениям , кроме войны и разгульной пирушки ; по крайней мере никогда почти о другом не думал . Он был прямодушен с равными . Он имел доброту в таком виде , в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время . Он душевно был тронут слезами бедной матери , и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.Меньшой брат его , Андрий , имел чувства несколько живее и как-то более развитые . Он учился охотнее и без напряжения , с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер . Он был изобретательнее своего брата ; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда , с помощию изобретательного ума своего , умел увертываться от наказания , тогда как брат его , Остап , отложивши всякое попечение , скидал с себя свитку и ложился на пол ,
помиловании . Он также кипел жаждою подвига , но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам . Потребность любви вспыхнула в нем живо , когда он перешел за восьмнадцать лет ; женщина чаще стала представляться горячим мечтам его ; он , слушая философские диспуты , видел ее поминутно , свежую , черноокую , нежную ; пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие , упругие перси , нежная , прекрасная , вся обнаженная рука ; самое платье , облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов , дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием . Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души , потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать казаку о женщине и любви , не отведав битвы . Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги , но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева , потопленном в вишневых садах , среди низеньких домиков , заманчиво глядевших на улицу . Иногда он забирался и в улицу аристократов , в нынешнем старом Киеве , где жили малороссийские и польские дворяне и где домы были выстроены с некоторою прихотливостию . Один раз , когда он зазевался , на него почти наехала колымага какого-то польского пана , и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыстнул его довольно исправно бичом . Молодой бурсак вскипел : с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу . Но кучер , опасаясь разделки , ударил по лошадям , они рванули — и Андрий , к счастию успевший отхватить руку , шлепнулся на землю прямо лицом в грязь . Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним . Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу , какой еще не видывал отроду : черноглазую и белую , как снег , озаренный утренним румянцем солнца . Она смеялась от всей души , и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте . Он оторопел . Он глядел на нее , совсем потерявшись , рассеянно обтирая с лица своего грязь , которою еще более замазывался . Кто бы была эта красавица ? Он хотел было узнать от дворни , которая толпою , в богатом убранстве , стояла за воротами , окружив игравшего молодого бандуриста . Но дворня подняла смех , увидевши его запачканную рожу , и не удостоила его ответом . Наконец он узнал , что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы . В следующую же ночь , с свойственною одним бурсакам дерзостию , он пролез через частокол в сад , взлез на дерево , которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома ; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы , которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги . Прекрасная полячка так испугалась , увидевши вдруг перед собою незнакомого человека , что не могла произнести ни одного слова ; но когда приметила , что бурсак стоял , потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою , когда узнала в нем того же самого , который хлопнулся перед ее глазами на улице , смех вновь овладел ею .
в чертах Андрия ничего не было страшного : он был очень хорош собою . Она от души смеялась и долго забавлялась над ним . Красавица была ветрена , как полячка ; но глаза ее , глаза чудесные , пронзительно-ясные , бросали взгляд долгий , как постоянство . Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан , как в мешке , когда дочь воеводы смело подошла к нему , надела ему на голову свою блистательную диадему , повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами , вышитыми золотом . Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти , которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в большее еще смущение . Он представлял смешную фигуру , раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи . Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее . Она велела ему спрятаться под кровать , и , как только беспокойство прошло , кликнула свою горничную , пленную татарку , и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор . Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор : проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам , и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице , покамест быстрые ноги не спасли его . После этого проходить мимо дома было очень опасно , потому что дворня у воеводы была многочисленна . Он встретил ее еще раз в костеле : она заметила его и очень приятно усмехнулась , как давнему знакомому ; он видел ее вскользь еще один раз , и после этого воевода ковенский скоро уехал , и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо . Вот о чем думал Андрий , повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия , и высокая трава , обступивши , скрыла их , и только черные казачьи шапки одни мелькали между ее колосьями.— Э , э ! что же это вы , хлопцы , так притихли ? — сказал , наконец , Бульба , очнувшись от своей задумчивости , — как будто какие-нибудь чернецы ! Ну , разом все думки к нечистому ! Берите в зубы люльки , да закурим , да пришпорим коней , да полетим так , чтобы и птица не угналась за нами ! И казаки , принагнувшись к коням , пропали в траве . Уже и черных шапок нельзя было видеть ; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным , теплотворным светом своим облило степь . Все , что смутно и сонно было на душе у казаков , вмиг слетело ; сердца их встрепенулись , как птицы.Степь , чем далее , тем становилась прекраснее . Тогда весь юг , все то пространство , которое составляет нынешнюю Новороссию , до самого Черного моря , было зеленою , девственною пустынею . Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений ; одни только кони , скрывавшиеся в них , как в лесу , вытаптывали их . Ничего в природе не могло быть лучше : вся поверхность земли представлялась зелено-золотым океаном , по которому брызнули миллионы разных цветов .
тонкие , высокие стебли травы сквозили голубые , синие и лиловые волошки ; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою ; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности ; занесенный Бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще . Под тонкими их корнями шныряли куропатки , вытянув свои шеи . Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов . В небе неподвижно стояли ястребы , распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву . Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался Бог весть в каком дальнем озере . Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха ; вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою ! вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем ! .. Черт вас возьми , степи , как вы хороши ! .. Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда , причем ехавший с ними отряд , состоявший из десяти казаков , слезал с лошадей , отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы , употребляемые вместо сосудов . Ели только хлеб с салом или коржи , пили только по одной чарке , единственно для подкрепления , потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге , и продолжали путь до вечера.Вечером вся степь совершенно переменялась : все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело , так что видно было , как тень перебегала по нем , и она становилась темно-зеленою ; испарения подымались гуще ; каждый цветок , каждая травка испускала амбру , и вся степь курилась благовонием . По небу , изголуба-темному , как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота ; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака , и самый свежий , обольстительный , как морские волны , ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек . Вся музыка , звучавшая днем , утихала и сменялась другою . Пестрые суслики выпалзывали из нор своих , становились на задние лапки и оглашали степь свистом . Трещание кузнечиков становилось слышнее . Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и , как серебро , отдавался в воздухе . Путешественники , остановившись среди полей , избирали ночлег , раскладывали огонь и ставили на него котел , в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе . Поужинав , казаки ложились спать , пустивши по траве спутанных коней своих . Они раскидывались на свитках . На них прямо глядели ночные звезды . Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых , наполнявших траву : весь их треск , свист , стрекотанье , — все это звучно раздавалось среди ночи , очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух . Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время , то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей . Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника , и темная вереница лебедей ,
на север , вдруг освещалась серебряно-розовым светом , и тогда казалось , что красные платки летели по темному небу.Путешественники ехали без всяких приключений . Нигде не попадались им деревья : все та же бесконечная , вольная , прекрасная степь . По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса , тянувшегося по берегам Днепра . Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую , черневшую в дальней траве точку , сказавши : « Смотрите , детки , вон скачет татарин ! » Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои , понюхала воздух , как гончая собака , и , как серна , пропала , увидевши , что казаков было тринадцать человек . « А ну , дети , попробуйте догнать татарина ! и не пробуйте ; вовеки не поймаете : у него конь быстрее моего Черта » . Однако ж Бульба взял предосторожность , опасаясь где-нибудь скрывшейся засады . Они прискакали к небольшой речке , называвшейся Татаркою , впадающей в Днепр , кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней , чтобы скрыть свой след , и тогда уже , выбравшись на берег , они продолжали путь . Чрез три дня после этого они были уже недалеко от места , бывшего предметом их поездки . В воздухе вдруг захолодело : они почувствовали близость Днепра . Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта . Он веял холодными волнами и расстилался ближе , ближе и , наконец , обхватил половину всей поверхности земли . Это было то место Днепра , где он , дотоле спертый порогами , брал наконец свое и шумел , как море , разлившись по воле , где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле , не встречая ни утесов , ни возвышений . Казаки сошли с коней своих , взошли на паром и через три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы , где была тогда Сечь , так часто переменявшая свое жилище.Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками . Казаки оправили коней . Тарас приосанился , стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам . Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием , — и все вместе въехали в предместье , находившееся за полверсты от Сечи . При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов , ударявших в двадцати пяти кузницах , покрытых дерном и вырытых в земле . Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи ; крамари под ятками сидели с кучами кремней , огнивами и порохом ; армянин развесил дорогие платки ; татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом ; жид , выставив вперед свою голову , цедил из бочки горелку . Но первый , кто попался им навстречу , это был запорожец , спавший на самой средине дороги , раскинув руки и ноги . Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.— Эх , как важно развернулся ! Фу ты , какая пышная фигура ! — говорил он , остановивши коня.В самом деле , это была картина довольно смелая : запорожец , как лев ,
гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли ; шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения . Полюбовавшись , Бульба пробирался далее по тесной улице , которая была загромождена мастеровыми , тут же отправлявшими ремесло свое , и людьми всех наций , наполнявшими это предместие Сечи , которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь , умевшую только гулять да палить из ружей.Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней , покрытых дерном или , по-татарски , войлоком . Иные уставлены были пушками . Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках , какие были в предместье . Небольшой вал и засека , не хранимые решительно никем , показывали страшную беспечность . Несколько дюжих запорожцев , лежавших с трубками в зубах на самой дороге , посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места . Тарас осторожно проехал с сыновьями между них , сказавши : « Здравствуйте , панове ! » — « Здравствуйте и вы ! » — отвечали запорожцы . Везде , по всему полю , живописными кучами пестрел народ . По смуглым лицам видно было , что все были закалены в битвах , испробовали всяких невзгод . Так вот она , Сечь ! Вот то гнездо , откуда вылетают все те гордые и крепкие , как львы ! вот откуда разливается воля и казачество на всю Украину ! Путники выехали на обширную площадь , где обыкновенно собиралась рада . На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки ; он держал ее в руках и медленно зашивал на ней дыры . Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов , в середине которых отплясывал молодой запорожец , заломивши шапку чертом и вскинувши руками . Он кричал только : « Живее играйте , музыканты ! не жалей , Фома , горелки православным христианам ! » И Фома , с подбитым глазом , мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке . Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами , вскидывались , как вихорь , на сторону , почти на голову музыкантам , и вдруг , опустившись , неслися вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю . Земля глухо гудела на всю окружность , и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки , выбиваемые звонкими подковами сапогов . Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце . Чуприна развевалась по ветру , вся открыта была сильная грудь ; теплый зимний кожух был надет в рукава , и пот градом лил с него , как из ведра . « Да сними хоть кожух ! — сказал , наконец , Тарас , — видишь , как парит ! » — « Не можно ! » — кричал запорожец . « Отчего ? » — « Не можно ; у меня уж такой нрав : что скину , то пропью » . А шапки уж давно не было на молодце , ни пояса на кафтане , ни шитого платка : все пошло куда следует . Толпа росла ; к танцующим приставали другие , и нельзя было видеть без внутреннего движенья , как все отдирало танец самый вольный , самый бешеный , какой только видел когда-либо свет и который ,
по своим мощным изобретателям , назван казачком.— Эх , если бы не конь ! — вскрикнул Тарас , — пустился бы , право , пустился бы сам в танец ! А между тем в народе стали попадаться и уваженные по заслугам всею Сечью , седые , старые чубы , бывавшие не раз старшинами . Тарас скоро встретил множество знакомых лиц . Остап и Андрий слышали только приветствия : « А , это ты , Печерица ! Здравствуй , Козолуп ! » — « Откуда Бог несет тебя , Тарас ? » — « Ты как сюда зашел , Долото ? Здорово , Кирдяга ! Здорово , Густый ! Думал ли я видеть тебя , Ремень ? » И витязи , собравшиеся со всего разгульного мира восточной России , целовались взаимно , и тут понеслись вопросы : « А что Касьян ? что Бородавка ? что Колопер ? что Пидсыток ? » И слышал только в ответ Тарас Бульба , что Бородавка повешен в Толопане , что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом , что Пидсыткова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград . Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил : « Добрые были казаки ! » Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи . Остап и Андрий мало занимались военною школою . Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время ; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом , в самом пылу битв , которые оттого были почти беспрерывны . Казаки почитали скучным занимать промежутки изучением какой-нибудь дисциплины , кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах ; все прочее время отдавалось гульбе — признаку широкого размета душевной воли . Вся Сечь представляла необыкновенное явление : это было какое-то беспрерывное пиршество , бал , начавшийся шумно и потерявший конец свой . Некоторые занимались ремеслами , иные держали лавочки и торговали , но большая часть гуляла с утра до вечера , если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей . Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее . Оно не было сборищем бражников , напивавшихся с горя , но было просто бешеное разгулье веселости . Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все , что дотоле его занимало . Он , можно сказать , плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же , как сам , гуляк , не имевших ни родных , ни угла , ни семейства , кроме вольного неба и вечного пира души своей . Это производило ту бешеную веселость , которая не могла бы родиться ни из какого другого источника . Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы , лениво отдыхавшей на земле , часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа , что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца , чтобы сохранять неподвижное выражение лица , не моргнув даже усом , — резкая черта , которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин . Веселость была пьяна , шумна , но при всем том это не был черный кабак , где мрачно-искажающим весельем забывается человек ; это был тесный круг школьных товарищей . Разница была только в том ,