Daria/rus_authors huggingface dataset:
сострадательно и серьезно смотрела на Кузьму.Приехал свежий , здоровый , как яблоко , доктор , большой весельчак . Когда он осмотрел шею больного , его обычное веселое выражение лица переменилось на озабоченное.— Пойдемте , пойдемте в вашу комнату ; мне нужно хорошенько осмотреть вас.Я пошел за ним в комнату Кузьмы.Доктор уложил его в постель и начал осматривать верхнюю часть груди , осторожно трогая ее пальцами.— Ну-с , вы извольте лежать смирно и не вставать . Есть у вас товарищи , которые пожертвовали бы немного своим временем для вашей пользы ? — спросил доктор.— Есть , я думаю , — ответил Кузьма недоумевающим тоном.— Я попросил бы их , — сказал доктор , любезно обращаясь ко мне , — с этого дня дежурить при больном и , если покажется что-нибудь новое , приехать за мной.Он вышел из комнаты ; Львов пошел проводить его в переднюю , где они долго разговаривали о чем-то вполголоса , а я пошел к Марье Петровне . Она задумчиво сидела , опершись головою об одну руку и медленно шевеля другою ложечку в чашке с чаем.— Доктор приказал дежурить около Кузьмы.— Разве в самом деле есть опасность ? — тревожно спросила Марья Петровна.— Вероятно , есть ; иначе зачем были бы эти дежурства ? Вы не откажетесь ходить за ним , Марья Петровна ? — Ах , конечно нет ! Вот и на войну не ездила , а уж приходится быть сестрой милосердия . Пойдемте к нему ; ему ведь очень скучно лежать одному.Кузьма встретил нас улыбнувшись , насколько ему позволила опухоль.— Вот спасибо , — сказал он , — а я думал уж , что вы меня забыли.— Нет , Кузьма Фомич , теперь мы вас не забудем : нужно дежурить около вас . Вот до чего доводит непослушание , — улыбаясь , сказала Марья Петровна.— И вы будете ? — робко спросил Кузьма.— Буду , буду , только слушайтесь меня.Кузьма закрыл глаза и покраснел от удовольствия.— Ах , да , — сказал он вдруг , обращаясь ко мне , — дай мне , пожалуйста , зеркало : вон на столе лежит.Я подал ему маленькое круглое зеркало ; Кузьма попросил меня посветить ему и с помощью зеркала осмотрел больное место . После этого осмотра лицо его потемнело , и , несмотря на то , что мы втроем старались занять его разговорами , он весь вечер не вымолвил ни слова . Сегодня мне наверно сказали , что скоро потребуют ополченцев ; я ждал этого и не был особенно поражен.Я мог бы избежать участи , которой я так боюсь , мог бы воспользоваться кое-какими влиятельными знакомствами и остаться в Петербурге , состоя в то же время на службе . Меня « пристроили » бы здесь , ну , хоть для отправления писарской обязанности , что ли . Но , во-первых , мне претит прибегать к подобным средствам , а во-вторых , что-то не подчиняющееся определению сидит у меня внутри , обсуждает мое положение и запрещает мне уклониться от войны . « Нехорошо » , — говорит мне внутренний голос . Случилось то , чего я никак не ожидал.Я пришел сегодня утром , чтобы занять место Марьи Петровны около Кузьмы . Она встретила меня в дверях бледная , измученная бессонной ночью и с заплаканными глазами.— Что такое ,
, что с вами ? — Тише , тише , пожалуйста , — зашептала она . — Знаете , ведь все кончено.— Что кончено ? Не умер же он ? — Нет , еще не умер ... только надежды никакой . Оба доктора ... мы ведь другого позвали ... Она не могла говорить от слез.— Подите , посмотрите ... Пойдемте к нему.— Вытрите сначала слезы и выпейте воды , а то вы его совсем расстроите.— Все равно ... Разве он уже не знает ? Он еще вчера знал , когда просил зеркало ; ведь сам скоро был бы доктором.Тяжелый запах анатомического театра наполнял комнату , где лежал больной . Его кровать была выдвинута на середину комнаты . Длинные ноги , большое туловище , руки , вытянутые по бокам тела , резко обозначились под одеялом . Глаза были закрыты , дыхание медленно и тяжело . Мне показалось , что он похудел за одну ночь ; лицо его приняло скверный земляной оттенок и было липко и влажно.— Что с ним ? — спросил я шепотом.— Пусть он сам ... Оставайтесь с ним , я не могу.Она ушла , закрыв лицо руками и вздрагивая от сдерживаемых рыданий , а я сел около постели и ждал , пока Кузьма проснется . Мертвая тишина была в комнате ; только карманные часы , лежавшие на столике около постели , выстукивали свою негромкую песенку да слышалось тяжелое и редкое дыхание больного . Я смотрел на его лицо и не узнавал его ; не то чтобы его черты слишком переменились — нет ; но я увидел его в совершенно новом для меня свете . Я знал Кузьму давно и был с ним приятелем ( хотя особенной дружбы между нами не существовало ) , но никогда мне не приходилось так входить в его положение , как теперь . Я припомнил его жизнь , неудачи и радости , как будто бы они были моими . В его любви к Марье Петровне я до сих пор видел больше комическую сторону , а теперь понял , какие муки должен был испытывать этот человек . « Неужели он в самом деле так опасен ? — думал я . — Не может быть ; не может же человек умереть от глупой зубной боли . Марья Петровна плачет о нем , но он выздоровеет , и все будет хорошо » .Он открыл глаза и увидел меня . Не переменяя выражения лица , он заговорил медленно , делая остановки после каждого слова : — Здравствуй ... Вот видишь , каков я ... Конец наступил . Подкрался так неожиданно ... глупо ... — Скажи мне наконец , Кузьма , что с тобой ? Может быть , вовсе и не так дурно.— Не дурно , ты говоришь ? Нет , брат , очень дурно . На таких пустяках не ошибусь . На , смотри ! Он медленно , методически отвернул одеяло , расстегнул рубашку , и на меня пахнуло невыносимым трупным запахом . Начиная от шеи , на правой стороне , на пространстве ладони , грудь Кузьмы была черна , как бархат , слегка покрытый сизым налетом . Это была гангрена . Вот уже четыре дня , как я не смыкаю глаз у постели больного , то вместе с Марьей Петровной , то с ее братом . Жизнь , кажется , едва держится в нем , а все не хочет оставить его сильного тела . Кусок черного мертвого мяса ему вырезали и выбросили , как тряпку , и доктор велел нам каждые два часа промывать большую рану , оставшуюся после операции . Каждые два часа мы ,
вдвоем или втроем , приступаем к постели Кузьмы , повертываем и приподымаем его огромное тело , обнажаем страшную язву и поливаем ее через гуттаперчевую трубку водою с карболовой кислотой . Она брызжет по ране , и Кузьма иногда находит силы даже улыбаться , « потому что , — объясняет он , — щекотно » . Как всем редко болевшим людям , ему очень нравится , что за ним ухаживают , как за ребенком , а когда Марья Петровна берет в руки , как он говорит , « бразды правления » , то есть гуттаперчевую трубку , и начинает его поливать , он бывает особенно доволен и говорит , что никто не умеет делать этого так искусно , как она , несмотря на то , что трубка часто дрожит в ее руках от волнения и вся постель бывает облита водою.Как изменились их отношения ! Марья Петровна , бывшая для Кузьмы чем-то недосягаемым , на что он и смотреть боялся , почти не обращавшая на него внимания , теперь часто тихонько плачет , сидя у его постели , когда он спит , и нежно ухаживает за ним ; а он спокойно принимает ее заботливость как должное и говорит с нею , точно отец с маленькой дочерью.Иногда он очень страдает . Рана его горит , лихорадка трясет его ... Тогда мне приходят в голову странные мысли . Кузьма кажется мне единицею , одной из тех , из которых составляются десятки тысяч , написанные в реляциях . Его болезнью и страданиями я пробую измерить зло , причиняемое войной . Сколько муки и тоски здесь , в одной комнате , на одной постели , в одной груди — и все это одна лишь капля в море горя и мук , испытываемых огромною массою людей , которых посылают вперед , ворочают назад и кладут на полях грудами мертвых и еще стонущих и копошащихся окровавленных тел.Я совершенно измучен бессонницей и тяжелыми мыслями . Нужно попросить Львова или Марью Петровну посидеть за меня , а я засну хоть на два часа . Я спал мертвым сном , прикорнув на маленьком диванчике , и проснулся , разбуженный толчками в плечо.— Вставайте , вставайте ! — говорила Марья Петровна . Я вскочил и в первую минуту ничего не понимал . Марья Петровна что-то быстро и испуганно шептала.— Пятна , новые пятна ! — разобрал я наконец.— Какие пятна , где пятна ? — Ах боже мой , он ничего не понимает ! У Кузьмы Фомича новые пятна показались . Я уже послала за доктором.— Да , может быть , и пустое , — сказал я с равнодушием только что разбуженного человека.— Какое пустое , посмотрите сами ! Кузьма спал , раскинувшись , тяжелым и беспокойным сном ; он метался головой из стороны в сторону и иногда глухо стонал . Его грудь была раскрыта , и я увидел на ней , на вершок ниже раны , покрытой повязкой , два новых черных пятнышка . Это гангрена проникла дальше под кожу , распространилась под ней и вышла в двух местах наружу . Хоть я и до этого мало надеялся на выздоровление Кузьмы , но эти новые решительные признаки смерти заставили меня побледнеть.Марья Петровна сидела в углу комнаты , опустив руки на колени , и молча смотрела на меня отчаянными глазами.— Да вы не приходите в отчаяние , Марья Петровна . Придет доктор ,
; может быть , еще не все кончено . Может быть , еще выручим его.— Нет , не выручим , умрет , — шептала она.— Ну , не выручим , умрет , — отвечал я ей так же тихо , — для всех нас , конечно , это большое горе , но нельзя же так убиваться : ведь вы эти дни на мертвеца стали похожи.— Знаете ли вы , какую муку я испытываю в эти дни ? И сама не могу объяснить себе , отчего это . Я ведь не любила его , да и теперь , кажется , не люблю так , как он меня , а умрет он — сердце у меня разорвется . Все мне будет вспоминаться его пристальный взгляд , его постоянное молчание при мне , несмотря на то , что он умел говорить и любил говорить . Навсегда останется в душе упрек , что не пожалела я его , не оценила его ума , сердца , его привязанности . Может быть , это и смешно вам покажется , но теперь меня постоянно мучает мысль , что , люби я его — жили бы мы совсем иначе , все бы иначе случилось , и этого страшного , нелепого случая могло бы и не быть . Думаешь-думаешь , оправдываешься-оправдываешься , а на дне души все что-то повторяет : виновата , виновата , виновата ... Тут я взглянул на больного , боясь , что он проснется от нашего шепота , и увидел перемену в его лице . Он проснулся и слышал , что говорит Марья Петровна , но не хотел показать этого . Его губы дрожали , щеки разгорелись , все лицо точно осветило солнцем , как освещается мокрый и печальный луг , когда раздвинутся тучи , нависшие над ним , и дадут выглянуть солнышку . Должно быть , он забыл и болезнь и страх смерти ; одно чувство наполнило его душу и вылилось двумя слезинками из закрытых дрожащих век . Марья Петровна смотрела на него несколько мгновений как будто испуганно , потом покраснела , нежное выражение мелькнуло на ее лице , и , наклонясь над бедным полутрупом , она поцеловала его.Тогда он открыл глаза.— Боже мой , как не хочется умирать ! — проговорил он.И в комнате вдруг раздались странные тихие , хлипающие звуки , совершенно новые для моего уха , потому что раньше я никогда не видел этого человека плачущим.Я ушел из комнаты . Я сам чуть было не разревелся.Мне тоже не хотелось умирать , и всем этим тысячам тоже не хочется умирать . У Кузьмы хоть утешение нашлось в последние минуты , — а там ? Кузьма , вместе с страхом смерти и физическими страданиями , испытывает такое чувство , что вряд ли он променял бы свои теперешние минуты на какие-нибудь другие из своей жизни . Нет , это совсем не то ! Смерть всегда будет смертью , но умереть среди близких и любящих или валяясь в грязи и собственной крови , ожидая , что вот-вот приедут и добьют или наедут пушки и раздавят , как червяка ... — Я вам скажу откровенно , — говорил мне доктор в передней , надевая шубу и калоши , — что в подобных случаях , при госпитальном лечении , умирают девяносто девять из ста . Я надеюсь только на тщательный уход , на прекрасное расположение духа больного и на его горячее желание выздороветь.— Всякий больной желает выздороветь , доктор.— Конечно , но у вашего товарища есть некоторые усиливающие обстоятельства ,
— сказал доктор с улыбочкой . — Итак , сегодня вечером мы сделаем операцию — прорежем ему новое отверстие , вставим дренажи , чтобы лучше действовать водою , и будем надеяться.Он пожал мне руку , запахнул свою медвежью шубу и поехал по визитам , а вечером явился с инструментами.— Может быть , угодно вам , мой будущий коллега , для практики сделать операцию ? — обратился он к Львову.Львов кивнул головою , засучил рукава и с серьезно-мрачным выражением лица приступил к делу . Я видел , как он запустил в рану какой-то удивительный инструмент с трехгранным острием , видел , как острие пронзило тело , как Кузьма вцепился руками в постель и защелкал зубами от боли.— Ну , не бабничай , — угрюмо говорил ему Львов , вставляя дренаж в новую ранку.— Очень больно ? — ласково спросила Марья Петровна.— Не так больно , голубушка , а ослабел я , измучился.Положили повязки , дали Кузьме вина , и он успокоился . Доктор уехал , Львов ушел в свою комнату заниматься , а мы с Марьей Петровной стали приводить комнату в порядок.— Поправьте одеяло , — проговорил Кузьма ровным , беззвучным голосом . — Дует.Я начал поправлять ему подушку и одеяло по его собственным указаниям , которые он делал очень придирчиво , уверяя , что где-то около левого локтя есть маленькая дырочка , в которую дует , и прося получше подсунуть одеяло . Я старался сделать это как можно лучше , но , несмотря на все мое усердие , Кузьме все-таки дуло то в бок , то в ноги.— Неумелый ты какой , — тихо брюзжал он , — опять в спину дует . Пусть она.Он взглянул на Марью Петровну , и мне стало очень ясно , почему я не сумел угодить ему.Марья Петровна поставила склянку с лекарством , которую держала в руках , и подошла к постели.— Поправить ? — Поправьте ... Вот хорошо ... тепло ! .. Он смотрел на нее , пока она управлялась с одеялом , потом закрыл глаза и с детски-счастливым выражением на измученном лице заснул.— Вы пойдете домой ? — спросила Марья Петровна.— Нет , я выспался отлично и могу сидеть ; а впрочем , если я не нужен , то уйду.— Не ходите , пожалуйста , поговоримте хоть немножко . Брат постоянно сидит за своими книгами , а мне одной быть с больным , когда он спит , и думать о его смерти так горько , так тяжело ! — Будьте тверды , Марья Петровна , сестре милосердия тяжелые мысли и слезы воспрещаются.— Да я и не буду плакать , когда буду сестрой милосердия . Все-таки не так тяжело будет ходить за ранеными , как за таким близким человеком.— А вы все-таки едете ? — Еду , конечно . Выздоровеет он или умрет — все равно поеду . Я уже сжилась с этой мыслью и не могу отказаться от нее . Хочется хорошего дела , хочется оставить себе память о хороших , светлых днях.— Ах , Марья Петровна , боюсь я , что не увидите вы свету на войне.— Отчего ? Работать буду — вот вам и свет . Хоть чем-нибудь принять участие в войне мне хочется.— Принять участие ! Да разве она не возбуждает в вас ужаса ? Вы ли говорите мне это ! — Я говорю . Кто вам сказал , что я люблю войну ? Только ... как бы это вам рассказать ?
; и вы , и я , и очень многие такого мнения ; но ведь она неизбежна ; любите вы ее или не любите , все равно она будет , и если не пойдете драться вы , возьмут другого , и все-таки человек будет изуродован или измучен походом . Я боюсь , что вы не понимаете меня : я плохо выражаюсь . Вот что : по-моему , война есть общее горе , общее страдание , и уклоняться от нее , может быть , и позволительно , но мне это не нравится.Я молчал . Слова Марьи Петровны яснее выразили мое смутное отвращение к уклонению от войны . Я сам чувствовал то , что она чувствует и думает , только думал иначе.— Вот вы , кажется , всё думаете , как бы постараться остаться здесь , — продолжала она , — если вас заберут в солдаты . Мне брат говорил об этом . Вы знаете , я вас очень люблю , как хорошего человека , но эта черта мне в вас не нравится.— Что же делать , Марья Петровна ! Разные взгляды . За что я буду тут отвечать ? Разве я войну начал ? — Не вы , да и никто из тех , кто теперь умер на ней и умирает . Они тоже не пошли бы , если бы могли , но они не могут , а вы можете . Они идут воевать , а вы останетесь в Петербурге — живой , здоровый , счастливый , только потому , что у вас есть знакомые , которые пожалеют послать знакомого человека на войну . Я не беру на себя решать — может быть , это и извинительно , но мне не нравится , нет.Она энергически покачала кудрявой головой и замолчала . Наконец вот оно . Сегодня я оделся в серую шинель и уже вкушал корни учения ... ружейным приемам . У меня и теперь раздается в ушах : — Смиррно ! .. Ряды вздво-ой ! Слушай , на кра-аул ! И я стоял смирно , вздваивал ряды и брякал ружьем . И через несколько времени , когда я достаточно постигну премудрость вздваивания рядов , меня назначат в партию , нас посадят в вагоны , повезут , распределят по полкам , поставят на места , оставшиеся после убитых ... Ну , да это все равно . Все кончено ; теперь я не принадлежу себе , я плыву по течению ; теперь самое лучшее не думать , не рассуждать , а без критики принимать всякие случайности жизни и разве только выть , когда больно ... Меня поместили в особое отделение казармы для привилегированных , которое отличается тем , что в нем не пары , а кровати , но в котором все-таки достаточно грязно . У непривилегированных новобранцев совсем скверно . Живут они , до распределения по полкам , в огромном сарае , бывшем манеже : его разделили полатями на два этажа , натащили соломы и предоставили временным обитателям устраиваться как знают . На проходе , идущем посредине манежа , снег и грязь , наносимые со двора ежеминутно входящими людьми , смешались с соломой и образовали какую-то невообразимую слякоть , да и в стороне от него солома не особенно чиста . Несколько сот человек стоят , сидят и лежат на ней группами , состоящими из земляков : настоящая этнографическая выставка . И я разыскал земляков по уезду . Высокие неуклюжие хохлы , в новых свитках и смушковых шапках , лежали тесной кучкой и молчали . Их было человек десять.— Здравствуйте , братцы.— Здравствуйте.
Давно из дому ? — Та вже двi недiли . А вы яки таки будете ? — спросил меня один из них.Я назвал свое имя , оказавшееся всем им известным . Встретив земляка , они немного оживились и разговорились.— Скучно ? — спросил я.— Так як же не скучно ! Дуже моторно . Коли б ще годували , а така страва , що и боже мiй ! — Куда же вас теперь ? — А хто ёго зна ! Кажуть , пид турку ... — А хочется на войну ? — Чого я там не бачив ? Я начал расспрашивать о нашем городе , и воспоминания о доме развязали языки . Начались рассказы о недавней свадьбе , для которой была продана пара волов и вскоре после которой молодого забрали в солдаты , о судебном приставе , « сто чортив ему конних у горло » , о том , что мало становится земли , и поэтому из слободы Марковки в этом году поднялось несколько сот человек идти на Амур ... Разговор держался только на почве прошедшего ; о будущем , о тех трудах , опасностях и страданиях , которые ждали всех нас , не говорил никто . Никто не интересовался узнать о турках , о болгарах , о деле , за которое шел умирать.Проходивший мимо пьяненький солдатик местной команды остановился против нашей кучки и , когда я снова заговорил о войне , авторитетно заявил : — Этого самого турку бить следует.— Следует ? — спросил я , невольно улыбнувшись уверенности решения.— Так точно , барин , чтоб и звания его не осталось поганого . Потому от его бунту сколько нам всем муки принять нужно ! Ежели бы он , например , без бунту , чтобы благородно , смирно ... был бы я теперь дома , при родителях , в лучшем виде . А то он бунтует , а нам огорчение . Это вы будьте спокойны , верно я говорю . Папиросочку пожалуйте , барин ! — вдруг оборвал он , вытянувшись передо мной во фронт и приложив руку к козырьку.Я дал ему папироску , простился с земляками и пошел домой , так как наступило время , свободное от службы. « Он бунтует , а нам огорчение » , — звенел у меня в ушах пьяный голос . Коротко и неясно , а между тем дальше этой фразы не пойдешь . У Львовых тоска , уныние . Кузьма очень плох , хотя рана его и очистилась : страшный жар , бред , стоны . Брат и сестра не отходили от него все дни , пока я был занят поступлением на службу и ученьями . Теперь , когда они знают , что я отправляюсь , сестра стала еще грустнее , а брат еще угрюмее.— В форме уже ! — проворчал он , когда я поздоровался с ним в комнате , закуренной и заваленной книгами . — Эх вы , люди , люди ... — Что же мы за люди , Василий Петрович ? — Заниматься вы мне не даете — вот что ! И так времени совсем нет , кончить курса не дадут , пошлют на войну ; и так многого узнать не придется , а тут еще вы с Кузьмой.— Ну , положим , Кузьма умирает , а я-то что ? — Да вы разве не умираете ? Не убьют вас — с ума сойдете или пулю в лоб пустите . Разве я не знаю вас , и разве не было примеров ? — Каких примеров ? Разве вы знаете что-нибудь подобное ? Расскажите , Василий Петрович ! — Отстаньте вы , очень нужно вас еще пуще разогорчать ! Вредно вам . И я ничего не знаю , это я так сказал.Но я пристал к нему ,
он рассказал мне свой « пример » .— Мне один раненый офицер-артиллерист рассказывал . Вышли они только что из Кишинева , в апреле , тотчас после объявления войны . Дожди шли постоянные , дороги исчезли ; осталась одна грязь , такая , что орудия и повозки уходили в нее по оси . До того дошло , что лошади не берут ; прицепили канаты , поехали на людях . На втором переходе дорога ужасная : на семнадцати верстах двенадцать гор , а между ними все топь . Въехали и стали . Дождь хлещет , на теле ни нитки сухой , проголодались , измучились , а тащить нужно . Ну , конечно , тянет-тянет человек и упадет лицом в грязь без памяти . Наконец добрались до такой трясины , что двинуться вперед было невозможно , а все-таки продолжали надрываться ! « Что тут было , — офицер мой говорит , — вспоминать страшно ! » Доктор молодой был у них , последнего выпуска , нервный человек . Плачет . « Не могу , говорит , я вынести этого зрелища ; уеду вперед » . Уехал . Нарубили солдаты веток , сделали чуть не целую плотину и наконец сдвинулись с места . Вывезли батарею на гору : смотрят , а на дереве доктор висит ... Вот вам пример . Не мог человек вида мучений вынести , так где ж вам самые-то муки одолеть ? — Василий Петрович , да не легче ли самому муки нести , чем казниться , как этот доктор ? — Ну , не знаю , что хорошего , что вас самих в дышло запрягут.— Совесть мучить не будет , Василий Петрович.— Ну , это , батюшка , что-то тонко . Вы с сестрой об этом поговорите : она насчет этих тонкостей дока . « Анну Каренину » ли по косточкам разобрать или о Достоевском поговорить , все может ; а уж эта штука в каком-нибудь романе , наверно , разобрана . Прощайте , философ ! Он добродушно рассмеялся своей шутке и протянул мне руку.— Вы куда ? — На Выборгскую , в клинику.Я вошел в комнату Кузьмы . Он не спал и чувствовал себя лучше обыкновенного , как объяснила мне Марья Петровна , неизменно сидевшая около постели . Он еще не видел меня в форме , и мой вид неприятно поразил его.— Тебя здесь оставят или ушлют в армию ? — спросил он.— Отправят ; разве ты не знаешь ? Он молчал.— Знал , да забыл . Я , брат , теперь вообще мало помню и соображаю ... Что ж , поезжай . Нужно.— И ты , Кузьма Фомич ! — Что « и я » ? Разве не правда ? Какие твои заслуги , чтоб тебя простили ? Иди , помирай ! Нужнее тебя есть люди , работящее тебя , и те идут ... Поправь мне подушку ... вот так.Он говорил тихо и раздраженно , как будто мстя кому-то за свою болезнь.— Все это верно , Кузя , да разве я и не иду ? Разве я протестую лично за себя ? Если бы это было так , я бы остался здесь без дальних разговоров : устроить это нетрудно . Я не делаю этого ; меня требуют , и я иду . Но пусть по крайней мере мне не мешают иметь об этом свое собственное мнение.Кузьма лежал неподвижно , устремив глаза в потолок , как будто не слушая меня . Наконец он медленно повернул ко мне голову.— Ты не прими моих слов за что-нибудь настоящее , — проговорил он . — Я измучен и раздражен и , право , не знаю ,
. Уж очень я стал сварлив ; должно быть , скоро помирать пора.— Полно , Кузьма , подбодрись . Рана очистилась , подгнивает , все идет к лучшему . Теперь не о смерти , а о жизни говорить следует.Марья Петровна взглянула на меня большими печальными глазами , и мне вдруг вспомнилось , как она сказала мне две недели тому назад : « Нет , не выздоровеет , умрет » .— А что , если бы в самом деле ожить ? Хорошо бы было ! — слабо улыбнувшись , сказал Кузьма . — Тебя ушлют драться , и мы с Марьей Петровной поедем : она милосердной сестрицей , а я врачом . И буду я около тебя , раненого , возиться , как ты теперь около меня.— Будет болтать , Кузьма Фомич , — сказала Марья Петровна , — вредно вам много говорить , да и пора начинать ваше мучение.Он отдался в наше распоряжение ; мы раздели его , сняли повязки и принялись за работу над огромной истерзанной грудью . И когда я направлял струю воды на обнаженные кровавые места , на показавшуюся и блестевшую , как перламутр , ключицу , на вену , проходившую через всю рану и лежавшую чисто и свободно , точно это была не рана на живом человеке , а анатомический препарат , я думал о других ранах , гораздо более ужасных и качеством и подавляющим количеством и , сверх того , нанесенных не слепым , бессмысленным случаем , а сознательными действиями людей . Я не пишу в эту книжку ни слова о том , что делается и что я испытываю дома . Слезы , которыми встречает и провожает меня мать , какое-то тяжелое молчание , сопровождающее мое присутствие за общим столом , предупредительная доброта братьев и сестер — все это тяжело видеть и слышать , а писать об этом еще тяжелее . Когда подумаешь , что через неделю придется лишиться всего самого дорогого в мире , слезы подступают под горло ... Вот наконец и прощанье . Завтра утром , чуть свет , наша партия отправляется по железной дороге . Мне позволили провести последнюю ночь дома ; и я сижу в своей комнате один , в последний раз ! В последний раз ! Знает ли кто-нибудь , не испытавший такого последнего раза , всю горечь этих двух слов ? В последний раз разошлась семья , в последний раз я пришел в эту маленькую комнату и сел к столу , освещенному знакомой низенькой лампой , заваленному книгами и бумагой . Целый месяц я не прикасался к ним . В последний раз я беру в руки и рассматриваю начатую работу . Она оборвалась и лежит мертвая , недоношенная , бессмысленная . Вместо того чтобы кончать ее , ты идешь , с тысячами тебе подобных , на край света , потому что истории понадобились твои физические силы . Об умственных забудь : они никому не нужны . Что до того , что многие годы ты воспитывал их , готовился куда-то применить их ? Огромному неведомому тебе организму , которого ты составляешь ничтожную часть , захотелось отрезать тебя и бросить . И что можешь сделать против такого желания ты , ... ты , палец от ноги ? .. Однако довольно . Пора лечь и постараться заснуть ; завтра нужно встать очень рано . Я просил , чтобы меня никто не провожал на железную дорогу .
. Но когда я уже сидел в вагоне , набитом людьми , я ощутил такое щемящее душу одиночество , такую тоску , что , кажется , отдал бы все на свете , чтобы хоть несколько минут провести с кем-нибудь из близких . Наконец настал назначенный час , но поезд не тронулся : что-то задержало его . Прошло полчаса , час , полтора , а он все еще стоял . В эти полтора часа я успел бы побывать дома ... Может быть , кто-нибудь не утерпит и приедет ... Нет , ведь все думают , что поезд уже ушел ; никто не станет рассчитывать на опоздание . А все-таки , может быть ... И я смотрел в ту сторону , откуда могли ко мне прийти . Никогда время не тянулось так долго.Резкие звуки рожка , игравшего сбор , заставили меня вздрогнуть . Солдаты , вылезшие из вагонов и толпившиеся на платформе , торопились усаживаться . Сейчас тронется поезд , и я никого не увижу.Но я увидел . Львовы , брат и сестра , почти бежали к вагону , и я ужасно обрадовался им . Не помню , что я говорил им , не помню , что они мне говорили , кроме одной только фразы : « Кузьма умер » . На этой фразе кончаются заметки в записной книжке.Широкое снежное поле . Белые холмы окружают его , на них белые же , заиндевевшие деревья . Небо пасмурно , низко ; в воздухе чувствуется оттепель . Трещат ружья , слышатся частые удары пушечных выстрелов ; дым покрывает один из холмов и медленно сползает с него на поле . Сквозь него чернеет движущаяся масса . Когда вглядишься в нее пристальнее , то видишь , что она состоит из отдельных черных точек . Многие из этих точек уже неподвижны , но другие все двигаются и двигаются вперед , хотя им еще далеко до цели , видимой только по массе дыма , несущегося с нее , и хотя их число с каждым мгновением становится все меньше и меньше.Батальон резерва , лежавший в снегу , не составив ружья в козлы , а держа их в руках , следил за движением черной массы всею тысячью своих глаз.— Пошли , братцы , пошли ... Эх , не дойдут ! — И чего это только нас держат ? С подмогой живо бы взяли.— Жизнь тебе надоела , что ли ? — угрюмо сказал пожилой солдат из « билетных » . — Лежи , коли положили , да благодари бога , что цел.— Да я , дяденька , цел буду , не сомневайтесь , — отвечал молодой солдат с веселым лицом . — Я в четырех делах был , хоть бы что ! Оно спервоначалу только боязно , а потом — ни боже мой ! Вот барину нашему впервой , так он небось у бога прощенья просит . Барин , а барин ? — Чего тебе ? — отозвался худощавый солдат с черной бородкой , лежавший возле.— Вы , барин , глядите веселее ! — Да я , голубчик , и так не скучаю.— Вы меня держитесь , ежели что . Уж я бывал , знаю . Нy да у нас барин молодец , не побегит . А то был такой до вас вольноопределяющий , так тот , как пошли мы , как зачали пули летать , бросил он и сумки и ружье ; побег , а пуля ему вдогонку , да в спину . Так нельзя , потому — присяга.— Не бойся , не побегу ... — тихо отвечал « барин » . — От пули не убежишь.— Известно , где от ей убежать ! Она шельма ... Батюшки светы ! Никак , наши-то стали !
и задымилась выстрелами.— Ну , палить стали , сейчас назад ... Нет , вперед пошли . Выручай , мать пресвятая богородица ! Ну-ка еще , ну , ну ... Эка раненых-то валится , господи ! И не подбирают.— Пуля ! Пуля ! — раздался вокруг говор.В воздухе действительно что-то зашуршало . Это была залетная , шальная пуля , перелетевшая через резервы . Вслед за ней полетела другая , третья . Батальон оживился.— Носилки ! — закричал кто-то.Шальная пуля сделала свое дело . Четверо солдат с носилками бросились к раненому . Вдруг на одном из холмов , в стороне от пункта , на который велась атака , показались маленькие фигурки людей и лошадей , и тотчас же оттуда вылетел круглый и плотный клуб дыма , белого как снег.— В нас , подлец , метит ! — закричал веселый солдат.Завизжала и заскрежетала граната , раздался выстрел . Веселый солдат уткнулся лицом в снег . Когда он поднял голову , то увидел , что « барин » лежит рядом с ним ничком , раскинув руки и неестественно изогнув шею . Другая шальная пуля пробила ему над правым глазом огромное черное отверстие .