Daria/rus_authors huggingface dataset:
! не куда пошло ! » — сказали все , остановились на миг , подняли свои нагайки , свистнули — и татарские их кони , отделившись от земли , распластавшись в воздухе , как змеи , перелетели через пропасть и бултыхнули прямо в Днестр . Двое только не попали в реку , грянулись с вышины об каменья и пропали там навеки с конями , даже не успевши издать крику . А казаки уже плыли с конями в реке и отвязывали челны . Остановились ляхи над пропастью , дивясь неслыханному казацкому делу и думая : прыгать ли им , или нет ? Один молодой полковник , живая , горячая кровь , родной брат прекрасной полячки , обворожившей бедного Андрия , не подумал долго и бросился со всех сил с конем за казаками . Перевернулся три раза в воздухе с конем своим и прямо грянулся на острые утесы . В куски изорвали его острые камни , пропавшего среди пропасти , и мозг его , смешавшись с кровью , обрызгал росшие по неровным стенам провала кусты.Когда очнулся Тарас Бульба от удара и глянул на Днестр , уже казаки были на челнах и гребли веслами ; пули сыпались на них сверху , но не доставали . И вспыхнули радостные очи у старого атамана.— Прощайте , товарищи ! — кричал он им сверху . — Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте ! Что , взяли , чертовы ляхи ? думаете , есть что-нибудь на свете , чего бы побоялся казак ? Постойте же , придет время , будет время , узнаете вы , что такое православная русская вера ! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы : подымется из Русской земли свой царь , и не будет в мире силы , которая бы не покорилась ему ! .. А уже огонь подымался над костром , захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву ... Да разве найдутся на свете такие огни и муки и сила такая , которая бы пересилила русскую силу ! Немалая река Днестр , и много на ней заводьев , речных густых камышей , отмелей и глубокодонных мест , блестит речное зеркало , оглашенное звонким ячаньем лебедей , и гордый гоголь быстро несется по нем , и много куликов , краснозобых курухтанов и всяких иных птиц в тростниках и на прибрежьях . Казаки быстро плыли на узких двухрульных челнах , дружно гребли веслами , осторожно миновали отмели , всполашивая подымавшихся птиц , и говорили про своего атамана.Николай ГогольКак только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол , висевший у ворот Братского монастыря , то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки . Грамматики , риторы , философы и богословы , с тетрадями под мышкой , брели в класс . Грамматики были еще очень малы ; идя , толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дискантом ; они были все почти в изодранных или запачканных платьях , и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью , как-то : бабками , свистелками , сделанными из перышек , недоеденным пирогом , а иногда даже и маленькими воробьенками , из которых один , вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе , доставлял своему патрону порядочные пали в обе руки , а иногда и вишневые розги .
солиднее : платья у них были часто совершенно целы , но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа : или один глаз уходил под самый лоб , или вместо губы целый пузырь , или какая-нибудь другая примета ; эти говорили и божились между собою тенором . Философы целою октавою брали ниже ; в карманах их , кроме крепких табачных корешков , ничего не было . Запасов они не делали никаких и все , что попадалось , съедали тогда же , от них слышалась трубка и горелка иногда так далеко , что проходивший мимо ремесленник долго еще , остановившись , нюхал , как гончая собака , воздух.Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться , и торговки с бубликами , булками , арбузными семечками и маковниками дергали наподхват за полы тех , у которых полы были из тонкого сукна или какой-нибудь бумажной материи.— Паничи ! паничи ! сюды ! сюды ! — говорили они со всех сторон . — Ось бублики , маковники , вертычки , буханци хороши ! ей-Богу , хороши ! на меду ! сама пекла ! Другая , подняв что-то длинное , скрученное из теста , кричала : — Ось сусулька ! паничи , купите сусульку ! — Не покупайте у этой ничего : смотрите , какая она скверная — и нос нехороший , и руки нечистые ... Но философов и богословов они боялись задевать , потому что философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью.По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам , находившимся в низеньких , довольно , однако же , просторных комнатах с небольшими окнами , с широкими дверьми и запачканными скамьями . Класс наполнялся вдруг разноголосными жужжаниями : авдиторы выслушивали своих учеников ; звонкий дискант грамматика попадал как раз в звон стекла , вставленного в маленькие окна , и стекло отвечало почти тем же звуком ; в углу гудел ритор , которого рот и толстые губы должны бы принадлежать , по крайней мере , философии . Он гудел басом , и только слышно было издали : бу , бу , бу , бу ... Авдиторы , слушая урок , смотрели одним глазом под скамью , где из кармана подчиненного бурсака выглядывала булка , или вареник , или семена из тыкв.Когда вся эта ученая толпа успевала приходить несколько ранее или когда знали , что профессора будут позже обыкновенного , тогда , со всеобщего согласия , замышляли бой , и в этом бою должны были участвовать все , даже цензора , обязанные смотреть за порядком и нравственностию всего учащегося сословия . Два богослова обыкновенно решали , как происходить битве : каждый ли класс должен стоять за себя особенно или все должны разделиться на две половины : на бурсу и семинарию . Во всяком случае , грамматики начинали прежде всех , и как только вмешивались риторы , они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву . Потом вступала философия с черными длинными усами , а наконец и богословия , в ужасных шароварах и с претолстыми шеями . Обыкновенно оканчивалось тем , что богословия побивала всех , и философия , почесывая бока ,
. Профессор , входивший в класс и участвовавший когда-то сам в подобных боях , в одну минуту , по разгоревшимся лицам своих слушателей , узнавал , что бой был недурен , и в то время , когда он сек розгами по пальцам риторику , в другом классе другой профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию . С богословами же было поступаемо совершенно другим образом : им , по выражению профессора богословия , отсыпалось по мерке крупного гороху , что состояло в коротеньких кожаных канчуках.В торжественные дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по домам с вертепами . Иногда разыгрывали комедию , и в таком случае всегда отличался какой-нибудь богослов , ростом мало чем пониже киевской колокольни , представлявший Иродиаду или Пентефрию , супругу египетского царедворца . В награду получали они кусок полотна , или мешок проса , или половину вареного гуся и тому подобное.Весь этот ученый народ , как семинария , так и бурса , которые питали какую-то наследственную неприязнь между собою , был чрезвычайно беден на средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив ; так что сосчитать , сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек , было бы совершенно невозможное дело ; и потому доброхотные пожертвования зажиточных владельцев не могли быть достаточны . Тогда сенат , состоявший из философов и богословов , отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного философа , — а иногда присоединялся и сам , — с мешками на плечах опустошать чужие огороды . И в бурсе появлялась каша из тыкв . Сенаторы столько объедались арбузов и дынь , что на другой день авдиторы слышали от них вместо одного два урока : один происходил из уст , другой ворчал в сенаторском желудке . Бурса и семинария носили какие-то длинные подобия сюртуков , простиравшихся по сие время : слово техническое , означавшее — далее пяток.Самое торжественное для семинарии событие было вакансии — время с июня месяца , когда обыкновенно бурса распускалась по домам . Тогда всю большую дорогу усеивали грамматики , философы и богословы . Кто не имел своего приюта , тот отправлялся к кому-нибудь из товарищей . Философы и богословы отправлялись на кондиции , то есть брались учить или приготовлять детей людей зажиточных , и получали за то в год новые сапоги , а иногда и на сюртук . Вся ватага эта тянулась вместе целым табором ; варила себе кашу и ночевала в поле . Каждый тащил за собою мешок , в котором находилась одна рубашка и пара онуч . Богословы особенно были бережливы и аккуратны : для того чтобы не износить сапогов , они скидали их , вешали на палки и несли на плечах , особенно когда была грязь . Тогда они , засучив шаровары по колени , бесстрашно разбрызгивали своими ногами лужи . Как только завидывали в стороне хутор , тотчас сворочали с большой дороги и , приблизившись в хате , выстроенной поопрятнее других , становились перед окнами в ряд и во весь рот начинали петь кант . Хозяин хаты , какой-нибудь старый козак-поселянин , долго их слушал , подпершись обеими руками ,
потом рыдал прегорько и говорил , обращаясь к своей жене : « Жинко ! то , что поют школяры , должно быть очень разумное ; вынеси им сала и чего-нибудь такого , что у нас есть ! » И целая миска вареников валилась в мешок . Порядочный кус сала , несколько паляниц , а иногда и связанная курица помещались вместе . Подкрепившись таким запасом , грамматики , риторы , философы и богословы опять продолжали путь . Чем далее , однако же , шли они , тем более уменьшалась толпа их . Все почти разбродились по домам , и оставались те , которые имели родительские гнезда далее других.Один раз во время подобного странствования три бурсака своротили с большой дороги в сторону , с тем чтобы в первом попавшемся хуторе запастись провиантом , потому что мешок у них давно уже был пуст . Это были : богослов . Халява , философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець.Богослов был рослый , плечистый мужчина и имел чрезвычайно странный нрав : все , что ни лежало , бывало , возле него , он непременно украдет . В другом случае характер его был чрезвычайно мрачен , и когда напивался он пьян , то прятался в бурьяне , и семинарии стоило большого труда его сыскать там.Философ Хома Брут был нрава веселого . Любил очень лежать и курить люльку . Если же пил , то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тропака . Он часто пробовал крупного гороху , но совершенно с философическим равнодушием , — говоря , что чему быть , того не миновать.Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов , пить горелки и курить люльки . Он носил только оселедец , и потому характер его в то время еще мало развился ; но , судя по большим шишкам на лбу , с которыми он часто являлся в класс , можно было предположить , что из него будет хороший воин . Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак своего покровительства и употребляли в качестве депутата.Был уже вечер , когда они своротили с большой дороги . Солнце только что село , и дневная теплота оставалась еще в воздухе . Богослов и философ шли молча , куря люльки ; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою головки с буряков , росших по краям дороги . Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника , покрывавшими луг . Отлогости и небольшие горы , зеленые и круглые , как куполы , иногда перемежевывали равнину . Показавшаяся в двух местах нива с вызревавшим житом давала знать , что скоро должна появиться какая-нибудь деревня . Но уже более часу , как они минули хлебные полосы , а между тем им не попадалось никакого жилья . Сумерки уже совсем омрачили небо , и только на западе бледнел остаток алого сияния.— Что за черт ! — сказал философ Хома Брут , — сдавалось совершенно , как будто сейчас будет хутор.Богослов помолчал , поглядел по окрестностям , потом опять взял в рот свою люльку , и все продолжали путь.— Ей-Богу ! — сказал , опять остановившись , философ . — Ни чертова кулака не видно.— А может быть , далее и попадется какой-нибудь хутор , — сказал богослов , не выпуская люльки.Но между тем уже была ночь , и ночь довольно темная .
тучи усилили мрачность , и , судя по всем приметам , нельзя было ожидать ни звезд , ни месяца . Бурсаки заметили , что они сбились с пути и давно шли не по дороге.Философ , пошаривши ногами во все стороны , сказал наконец отрывисто : — А где же дорога ? Богослов помолчал и , надумавшись , примолвил : — Да , ночь темная.Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу , но руки его попадали только в лисьи норы . Везде была одна степь , по которой , казалось , никто не ездил . Путешественники еще сделали усилие пройти несколько вперед , но везде была та же дичь . Философ попробовал перекликнуться , но голос его совершенно заглох по сторонам и не встретил никакого ответа . Несколько спустя только послышалось слабое стенание , похожее на волчий вой.— Вишь , что тут делать ? — сказал философ.— А что ? оставаться и заночевать в поле ! — сказал богослов и полез в карман достать огниво и закурить снова свою люльку . Но философ не мог согласиться на это . Он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпудовую краюху хлеба и фунта четыре сала и чувствовал на этот раз в желудке своем какое-то несносное одиночество . Притом , несмотря на веселый нрав свой , философ боялся несколько волков.— Нет , Халява , не можно , — сказал он . — Как же , не подкрепив себя ничем , растянуться и лечь так , как собаке ? Попробуем еще ; может быть , набредем на какое-нибудь жилье и хоть чарку горелки удастся выпить на ночь.При слове « горелка » богослов сплюнул в сторону и примолвил : — Оно конечно , в поле оставаться нечего.Бурсаки пошли вперед , и , к величайшей радости их , в отдалении почудился лай . Прислушавшись , с которой стороны , они отправились бодрее и , немного пройдя , увидели огонек.— Хутор ! ей-Богу , хутор ! — сказал философ.Предположения его не обманули : через несколько времени они увидели , точно , небольшой хуторок , состоявший из двух только хат , находившихся в одном и том же дворе . В окнах светился огонь . Десяток сливных дерев торчало под тыном . Взглянувши в сквозные дощатые ворота , бурсаки увидели двор , установленный чумацкими возами . Звезды кое-где глянули в это время на небе.— Смотрите же , братцы , не отставать ! во что бы то ни было , а добыть ночлега ! Три ученые мужа дружно ударили в ворота и закричали : — Отвори ! Дверь в одной хате заскрыпела , и минуту спустя бурсаки увидели перед собою старуху в нагольном тулупе.— Кто там ? — закричала она , глухо кашляя.— Пусти , бабуся , переночевать . Сбились с дороги . Так в поле скверно , как в голодном брюхе.— А что вы за народ ? — Да народ необидчивый : богослов Халява , философ Брут и ритор Горобець.— Не можно , — проворчала старуха , — у меня народу полон двор , и все углы в хате заняты . Куды я вас дену ? Да еще всё какой рослый и здоровый народ ! Да у меня и хата развалится , когда помешу таких . Я знаю этих философов и богословов . Если таких пьяниц начнешь принимать , то и двора скоро не будет . Пошли ! пошли ! Тут вам нет места.— Умилосердись , бабуся ! Как же можно ,
души пропали ни за что ни про что ? Где хочешь помести нас . И если мы что-нибудь , как-нибудь того или какое другое что сделаем , — то пусть нам и руки отсохнут , и такое будет , что Бог один знает . Вот что ! Старуха , казалось , немного смягчилась.— Хорошо , — сказала она , как бы размышлял , — я впущу вас ; только положу всех в разных местах : а то у меня не будет спокойно на сердце , когда будете лежать вместе.— На то твоя воля ; не будем прекословить , — отвечали бурсаки.Ворота заскрыпели , и они вошли на двор.— А что , бабуся , — сказал философ , идя за старухой , — если бы так , как говорят ... ей-Богу , в животе как будто кто колесами стал ездить . С самого утра вот хоть бы щепка была во рту.— Вишь , чего захотел ! — сказала старуха . — Нет у меня , нет ничего такого , и печь не топилась сегодня.— А мы бы уже за все это , — продолжал философ , — расплатились бы завтра как следует — чистоганом . Да , — продолжал он тихо , — черта с два получишь ты что-нибудь ! — Ступайте , ступайте ! и будьте довольны тем , что дают вам . Вот черт принес каких нежных паничей ! Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов . Но вдруг нос его почувствовал запах сушеной рыбы . Он глянул на шаровары богослова , шедшего с ним рядом , и увидел , что из кармана его торчал преогромный рыбий хвост : богослов уже успел подтибрить с воза целого карася . И так как он это производил не из какой-нибудь корысти , но единственно по привычке , и позабывши совершенно о своем карасе , уже разглядывал , что бы такое стянуть другое , не имея намерения пропустить даже изломанного колеса , — то философ Хома запустил руку в его карман , как в свой собственный , и вытащил карася.Старуха разместила бурсаков : ритора положила в хате , богослова заперла в пустую комору , философу отвела тоже пустой овечий хлев.Философ , оставшись один , в одну минуту съел карася , осмотрел плетеные стены хлева , толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого хлева любопытную свинью и поворотился на другой бок , чтобы заснуть мертвецки . Вдруг низенькая дверь отворилась , и старуха , нагнувшись , вошла в хлев.— А что , бабуся , чего тебе нужно ? — сказал философ.Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками. « Эге-ге ! — подумал философ . — Только нет , голубушка ! устарела » . Он отодвинулся немного подальше , но старуха , без церемонии , опять подошла к нему.— Слушай , бабуся ! — сказал философ , — теперь пост ; а я такой человек , что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться.Но старуха раздвигала руки и ловила его , не говоря ни слова.Философу сделалось страшно , особливо когда он заметил , что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском.— Бабуся ! что ты ? Ступай , ступай себе с Богом ! — закричал он.Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками.Он вскочил на ноги , с намерением бежать , но старуха стала в дверях и вперила на него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему.Философ хотел оттолкнуть ее руками , но , к удивлению , заметил ,
приподняться , ноги не двигались ; и он с ужасом увидел , что даже голос не звучал из уст его : слова без звука шевелились на губах . Он слышал только , как билось его сердце ; он видел , как старуха подошла к нему , сложила ему руки , нагнула ему голову , вскочила с быстротою кошки к нему на спину , ударила его метлой по боку , и он , подпрыгивая , как верховой конь , понес ее на плечах своих . Все это случилось так быстро , что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени , желая удержать ноги ; но они , к величайшему изумлению его , подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна . Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина , а в стороне потянулся черный , как уголь , лес , тогда только сказал он сам в себе : « Эге , да это ведьма » .Обращенный месячный серп светлел на небе . Робкое полночное сияние , как сквозное покрывало , ложилось легко и дымилось на земле . Леса , луга , небо , долины — все , казалось , как будто спало с открытыми глазами . Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь . В ночной свежести было что-то влажно-теплое . Тени от дерев и кустов , как кометы , острыми клинами падали на отлогую равнину . Такая была ночь , когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине . Он чувствовал какое-то томительное , неприятное и вместе сладкое чувство , подступавшее к его сердцу . Он опустил голову вниз и видел , что трава , бывшая почти под ногами его , казалось , росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная , как горный ключ , вода , и трава казалась дном какого-то светлого , прозрачного до самой глубины моря ; по крайней мере , он видел ясно , как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою . Он видел , как вместо месяца светило там какое-то солнце ; он слышал , как голубые колокольчики , наклоняя свои головки , звенели . Он видел , как из-за осоки выплывала русалка , мелькала спина и нога , выпуклая , упругая , вся созданная из блеска и трепета . Она оборотилась к нему — и вот ее лицо , с глазами светлыми , сверкающими , острыми , с пеньем вторгавшимися в душу , уже приближалось к нему , уже было на поверхности и , задрожа сверкающим смехом , удалялось , — и вот она опрокинулась на спину , и облачные перси ее , матовые , как фарфор , не покрытый глазурью , просвечивали пред солнцем по краям своей белой , эластически-нежной окружности . Вода в виде маленьких пузырьков , как бисер , обсыпала их . Она вся дрожит и смеется в воде ... Видит ли он это , или не видит ? Наяву ли это , или снится ? Но там что ? Ветер или музыка : звенит , звенит , и вьется , и подступает , и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью ... « Что это ? » — думал философ Хома Брут , глядя вниз , несясь во всю прыть . Пот катился с него градом . Он чувствовал бесовски сладкое чувство , он чувствовал какое-то пронзающее , какое-то томительно-страшное наслаждение . Ему часто казалось , как будто сердца уже вовсе не было у него ,
. Изнеможенный , растерянный , он начал припоминать все , какие только знал , молитвы . Он перебирал все заклятия против духов — и вдруг почувствовал какое-то освежение ; чувствовал , что шаг его начинал становиться ленивее , ведьма как-то слабее держалась на спине его . Густая трава касалась его , и уже он не видел в ней ничего необыкновенного . Светлый серп светил на небе. « Хорошо же ! » — подумал про себя философ Хома и начал почти вслух произносить заклятия . Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил , в свою очередь , к ней на спину . Старуха мелким , дробным шагом побежала так быстро , что всадник едва мог переводить дух свой . Земля чуть мелькала под ним . Все было ясно при месячном , хотя и неполном свете . Долины были гладки , но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах . Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил колотить старуху . Дикие вопли издала она ; сначала были они сердиты и угрожающи , потом становились слабее , приятнее , чище , и потом уже тихо , едва звенели , как тонкие серебряные колокольчики , и заронялись ему в душу ; и невольно мелькнула в голове мысль : точно ли это старуха ? « Ох , не могу больше ! » — произнесла она в изнеможении и упала на землю.Он стал на ноги и посмотрел ей в очи : рассвет загорался , и блестели золотые главы вдали киевских церквей . Перед ним лежала красавица , с растрепанною роскошною косою , с длинными , как стрелы , ресницами . Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала , возведя кверху очи , полные слез.Затрепетал , как древесный лист , Хома : жалость и какое-то странное волнение и робость , неведомые ему самому , овладели им ; он пустился бежать во весь дух . Дорогой билось беспокойно его сердце , и никак не мог он истолковать себе , что за странное , новое чувство им овладело . Он уже не хотел более идти на хутора и спешил в Киев , раздумывая всю дорогу о таком непонятном происшествии.Бурсаков почти никого не было в городе : все разбрелись по хуторам , или на кондиции , или просто без всяких кондиций , потому что по хуторам малороссийским можно есть галушки , сыр , сметану и вареники величиною в шляпу , не заплатив гроша денег . Большая разъехавшаяся хата , в которой помещалась бурса , была решительно пуста , и сколько философ ни шарил во всех углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше , но нигде не отыскал ни куска сала или , по крайней мере , старого книша , что , по обыкновению , запрятываемо было бурсаками.Однако же философ скоро сыскался , как поправить своему горю : он прошел , посвистывая раза три по рынку , перемигнулся на самом конце с какою-то молодою вдовою в желтом очипке , продававшею ленты , ружейную дробь и колеса , — и был того же дня накормлен пшеничными варениками , курицею ... и , словом , перечесть нельзя , что у него было за столом , накрытым в маленьком глиняном домике среди вишневого садика . Того же самого вечера видели философа в корчме : он лежал на лавке , покуривая ,
своему , люльку , и при всех бросил жиду-корчмарю ползолотой . Перед ним стояла кружка . Он глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-довольными глазами и вовсе уже не думал о своем необыкновенном происшествии . Между тем распространились везде слухи , что дочь одного из богатейших сотников , которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева , возвратилась в один день с прогулки вся избитая , едва имевшая силы добресть до отцовского дома , находится при смерти и перед смертным часом изъявила желание , чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после смерти читал один из киев ских семинаристов : Хома Брут . Об этом философ узнал от самого ректора , который нарочно призывал его в свою комнату и объявил , чтобы он без всякого отлагательства спешил в дорогу , что именитый сотник прислал за ним нарочно людей и возок.Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству , которого он сам не мог растолковать себе . Темное предчувствие говорило ему , что ждет его что-то недоброе . Сам не зная почему , объявил он напрямик , что не поедет.— Послушай , domine Хома ! — сказал ректор ( он в некоторых случаях объяснялся очень вежливо с своими подчиненными ) , — тебя никакой черт и не спрашивает о том , хочешь ли ты ехать , или не хочешь . Я тебе скажу только то , что если ты еще будешь показывать свою рысь да мудрствовать , то прикажу тебя по спине и по прочему так отстегать молодым березняком , что и в баню не нужно будет ходить.Философ , почесывая слегка за ухом , вышел , не говоря ни слова , располагая при первом удобном случае возложить надежду на свои ноги . В раздумье сходил он с крутой лестницы , приводившей на двор , обсаженный тополями и на минуту остановился , услышавши довольно явственно голос ректора , дававшего приказания своему ключнику и еще кому-то , вероятно , одному из посланных за ним от сотника.— Благодари пана за крупу и яйца , — говорил ректор , — и скажи , что как только будут готовы те книги , о которых он пишет , то я тотчас пришлю . Я отдал их уже переписывать писцу . Да не забудь , мой голубе , прибавить пану , что на хуторе у них , я знаю , водится хорошая рыба , и особенно осетрина , то при случае прислал бы : здесь на базарах и нехороша , и дорога . А ты , Явтух , дай молодцам по чарке горелки . Да философа привязать , а не то как раз удерет. « Вишь , чертов сын ! — подумал про себя философ , — пронюхал , длинноногий вьюн ! » Он сошел вниз и увидел кибитку , которую принял было сначала за хлебный овин на колесах . В самом деле , она была так же глубока , как печь , в которой обжигают кирпичи . Это был обыкновенный краковский экипаж , в каком жиды полсотнею отправляются вместе с товарами во все города , где только слышит их нос ярмарку . Его ожидало человек шесть здоровых и крепких козаков , уже несколько пожилых . Свитки из тонкого сукна с кистями показывали , что они принадлежали довольно значительному и богатому владельцу . Небольшие рубцы говорили , что они бывали когда-то на войне не без славы.
? Чему быть , тому не миновать ! » — подумал про себя философ и , обратившись к козакам , произнес громко : — Здравствуйте , братья-товарищи ! — Будь здоров , пан философ ! — отвечали некоторые из козаков.— Так вот это мне приходится сидеть вместе с вами ? А брика знатная ! — продолжал он , влезая . — Тут бы только нанять музыкантов , то и танцевать можно.— Да , соразмерный экипаж ! — сказал один из козаков , садясь на облучок сам-друг с кучером , завязавшим голову тряпицею вместо шапки , которую он успел оставить в шинке . Другие пять вместе с философом полезли в углубление и расположились на мешках , наполненных разною закупкою , сделанною в городе.— Любопытно бы знать , — сказал философ , — если бы , примером , эту брику нагрузить каким-нибудь товаром — положим , солью или железными клинами : сколько потребовалось бы тогда коней ? — Да , — сказал , помолчав , сидевший на облучке козак , — достаточное бы число потребовалось коней.После такого удовлетворительного ответа козак почитал себя вправе молчать во всю дорогу.Философу чрезвычайно хотелось узнать обстоятельнее : кто такой был этот сотник , каков его нрав , что слышно о его дочке , которая таким необыкновенным образом возвратилась домой и находилась при смерти и которой история связалась теперь с его собственною , как у них и что делается в доме ? Он обращался к ним с вопросами ; но козаки , верно , были тоже философы , потому что в ответ на это молчали и курили люльки , лежа на мешках . Один только из них обратился к сидевшему на козлах вознице с коротеньким приказанием : « Смотри , Оверко , ты старый разиня ; как будешь подъезжать к шинку , что на Чухрайловской дороге , то не позабудь остановиться и разбудить меня и других молодцов , если кому случится заснуть » . После этого он заснул довольно громко . Впрочем , эти наставления были совершенно напрасны , потому что едва только приближилась исполинская брика к шинку на Чухрайловской дороге , как все в один голос закричали : « Стой ! » Притом лошади Оверка были так уже приучены , что останавливались сами перед каждым шинком . Несмотря на жаркий июльский день , все вышли из брики , отправились в низенькую запачканную комнату , где жид-корчмарь с знаками радости бросился принимать своих старых знакомых . Жид принес под полою несколько колбас из свинины и , положивши на стол , тотчас отворотился от этого запрещенного талмудом плода . Все уселись вокруг стола . Глиняные кружки показались пред каждым из гостей . Философ Хома должен был участвовать в общей пирушке . И так как малороссияне , когда подгуляют , непременно начнут целоваться или плакать , то скоро вся изба наполнилась лобызаниями : « А ну , Спирид , почеломкаемся ! » — « Иди сюда , Дорош , я обниму тебя ! » Один козак , бывший постарее всех других , с седыми усами , подставивши руку под щеку , начал рыдать от души о том , что у него нет ни отца , ни матери , и что он остался одним-один на свете . Другой был большой резонер и беспрестанно утешал его , говоря : « Не плачь , ей-Богу ,
не плачь ! что ж тут ... уж Бог знает как и что такое » . Один , по имени Дорош , сделался чрезвычайно любопытен и , оборотившись к философу Хоме , беспрестанно спрашивал его : — Я хотел бы знать , чему у вас в бурсе учат : тому ли самому , что и дьяк читает в церкви , или чему другому ? — Не спрашивай ! — говорил протяжно резонер , — пусть его там будет , как было . Бог уже знает , как нужно ; Бог все знает.— Нет , я хочу знать , — говорил Дорош , — что там написано в тех книжках . Может быть , совсем другое , чем у дьяка.— О , Боже мой , Боже мой ! — говорил этот почтенный наставник . — И на что такое говорить ? Так уж воля Божия положила . Уже что Бог дал , того не можно переменить.— Я хочу знать все , что ни написано . Я пойду в бурсу , ей-Богу , пойду ! Что ты думаешь , я не выучусь ? Всему выучусь , всему ! — О , Боже ж мой , Боже мой ! .. — говорил утешитель и спустил свою голову на стол , потому что совершенно был не в силах держать ее долее на плечах.Прочие козаки толковали о панах и о том , отчего на небе светит месяц.Философ Хома , увидя такое расположение голов , решился воспользоваться и улизнуть . Он сначала обратился к седовласому козаку , грустившему об отце и матери : — Что ж ты , дядько , расплакался , — сказал он , — я сам сирота ! Отпустите меня , ребята , на волю ! На что я вам ! — Пустим его на волю ! — отозвались некоторые . — Ведь он сирота . Пусть себе идет , куда хочет.— О , Боже ж мой , Боже мой ! — произнес утешитель , подняв свою голову . — Отпустите его ! Пусть идет себе ! И козаки уже хотели сами вывесть его в чистое поле , но тот , который показал свое любопытство , остановил их , сказавши : — Не трогайте : я хочу с ним поговорить о бурсе . Я сам пойду в бурсу ... Впрочем , вряд ли бы этот побег мог совершиться , потому что когда философ вздумал подняться из-за стола , то ноги его сделались как будто деревянными и дверей в комнате начало представляться ему такое множество , что вряд ли бы он отыскал настоящую.Только ввечеру вся эта компания вспомнила , что нужно отправляться далее в дорогу . Взмостившись в брику , они потянулись , погоняя лошадей и напевая песню , которой слова и смысл вряд ли бы кто разобрал . Проколесивши большую половину ночи , беспрестанно сбиваясь с дороги , выученной наизусть , они наконец спустились с крутой горы в долину , и философ заметил по сторонам тянувшийся частокол , или плетень , с низенькими деревьями и выказывавшимися из-за них крышами . Это было большое селение , принадлежавшее сотнику . Уже было далеко за полночь ; небеса были темны , и маленькие звездочки мелькали кое-где . Ни в одной хате не видно было огня . Они взъехали , в сопровождении собачьего лая , на двор . С обеих сторон были заметны крытые соломою сараи и домики . Один из них , находившийся как раз посередине против ворот , был более других и служил , как казалось , пребыванием сотника . Брика остановилась перед небольшим подобием сарая , и путешественники наши отправились спать . Философ хотел , однако же ,
обсмотреть снаружи панские хоромы ; но как он ни пялил свои глаза , ничто не могло означиться в ясном виде : вместо дома представлялся ему медведь ; из трубы делался ректор . Философ махнул рукою и пошел спать.Когда проснулся философ , то весь дом был в движении : в ночь умерла панночка . Слуги бегали впопыхах взад и вперед . Старухи некоторые плакали . Толпа любопытных глядела сквозь забор на панский двор , как будто бы могла что-нибудь увидеть.Философ начал на досуге осматривать те места , которые он не мог разглядеть ночью . Панский дом был низенькое небольшое строение , какие обыкновенно строились в старину в Малороссии . Он был покрыт соломою . Маленький , острый и высокий фронтон с окошком , похожим на поднятый кверху глаз , был весь измалеван голубыми и желтыми цветами и красными полумесяцами . Он был утвержден на дубовых столбиках , до половины круглых и снизу шестигранных , с вычурною обточкою вверху . Под этим фронтоном находилось небольшое крылечко со скамейками по обеим сторонам . С боков дома были навесы на таких же столбиках , инде витых . Высокая груша с пирамидальною верхушкою и трепещущими листьями зеленела перед домом . Несколько амбаров в два ряда стояли среди двора , образуя род широкой улицы , ведшей к дому . За амбарами , к самым воротам , стояли треугольниками два погреба , один напротив другого , крытые также соломою . Треугольная стена каждого из них была снабжена низенькою дверью и размалевана разными изображениями . На одной из них нарисован был сидящий на бочке козак , державший над головою кружку с надписью : « Все выпью » . На другой фляжка , сулеи и по сторонам , для красоты , лошадь , стоявшая вверх ногами , трубка , бубны и надпись : « Вино — козацкая потеха » . Из чердака одного из сараев выглядывал сквозь огромное слуховое окно барабан и медные трубы . У ворот стояли две пушки . Все показывало , что хозяин дома любил повеселиться и двор часто оглашали пиршественные клики . За воротами находились две ветряные мельницы . Позади дома шли сады ; и сквозь верхушки дерев видны были одни только темные шляпки труб скрывавшихся в зеленой гуще хат . Все селение помещалось на широком и ровном уступе горы . С северной стороны все заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самого двора . При взгляде на нее снизу она казалась еще круче , и на высокой верхушке ее торчали кое-где неправильные стебли тощего бурьяна и чернели на светлом небе . Обнаженный глинистый вид ее навевал какое-то уныние . Она была вся изрыта дождевыми промоинами и проточинами . На крутом косогоре ее в двух местах торчали две хаты ; над одною из них раскидывала ветви широкая яблоня , подпертая у корня небольшими кольями с насыпною землей . Яблоки , сбиваемые ветром , скатывались в самый панский двор . С вершины вилась по всей горе дорога и , опустившись , шла мимо двора в селенье . Когда философ измерил страшную круть ее и вспомнил вчерашнее путешествие , то решил , что или у пана были слишком умные лошади ,
, когда и в хмельном чаду умели не полететь вверх ногами вместе с неизмеримой брикою и багажом . Философ стоял на высшем в дворе месте , и , когда оборотился и глянул в противоположную сторону , ему представился совершенно другой вид . Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину . Необозримые луга открывались на далекое пространство ; яркая зелень их темнела по мере отдаления , и целые ряды селений синели вдали , хотя расстояние их было более нежели на двадцать верст . С правой стороны этих лугов тянулись горы , и чуть заметною вдали полосою горел и темнел Днепр.— Эх , славное место ! — сказал философ . — Вот тут бы жить , ловить рыбу в Днепре и в прудах , охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и кролыпнепами ! Впрочем , я думаю , и дроф немало в этих лугах . Фруктов же можно насушить и продать в город множество или , еще лучше , выкурить из них водку ; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не сравнится . Да не мешает подумать и о том , как бы улизнуть отсюда.Он приметил за плетнем маленькую дорожку , совершенно закрытую разросшимся бурьяном . Он поставил машинально на нее ногу , думая наперед только прогуляться , а потом тихомолком , промеж хат , да и махнуть в поле , как внезапно почувствовал на своем плече довольно крепкую руку.Позади его стоял тот самый старый козак , который вчера так горько соболезновал о смерти отца и матери и о своем одиночестве.— Напрасно ты думаешь , пан философ , улепетнуть из хутора ! — говорил он . — Тут не такое заведение , чтобы можно было убежать ; да и дороги для пешехода плохи . А ступай лучше к пану : он ожидает тебя давно в светлице.— Пойдем ! Что ж ... Я с удовольствием , — сказал философ и отправился вслед за козаком.Сотник , уже престарелый , с седыми усами и с выражением мрачной грусти , сидел перед столом в светлице , подперши обеими руками голову . Ему было около пятидесяти лет ; но глубокое уныние на лице и какой-то бледно-тощий цвет показывали , что душа его была убита и разрушена вдруг , в одну минуту , и вся прежняя веселость и шумная жизнь исчезли навеки . Когда взошел Хома вместе с старым козаком , он отнял одну руку и слегка кивнул головою на низкий их поклон.Хома и козак почтительно остановились у дверей.— Кто ты , и откудова , и какого звания , добрый человек ? — сказал сотник ни ласково , ни сурово.— Из бурсаков , философ Хома Брут.— А кто был твой отец ? — Не знаю , вельможный пан.— А мать твоя ? — И матери не знаю . По здравому рассуждению , конечно , была мать ; но кто она , и откуда , и когда жила — ей-Богу , добродию , не знаю.Сотник помолчал и , казалось , минуту оставался в задумчивости.— Как же ты познакомился с моею дочкою ? — Не знакомился , вельможный пан , ей-Богу , не знакомился . Еще никакого дела с панночками не имел , сколько ни живу на свете . Цур им , чтобы не сказать непристойного.— Отчего же она не другому кому , а тебе именно назначила читать ? Философ пожал плечами : — Бог его знает , как это растолковать . Известное уже дело ,
такого , чего и самый наиграмотнейший человек не разберет ; и пословица говорит : « Скачи , враже , як пан каже ! » — Да не врешь ли ты , пан философ ? — Вот на этом самом месте пусть громом так и хлопнет , если лгу.— Если бы только минуточкой долее прожила ты , — грустно сказал сотник , — то верно бы , я узнал все . « Никому не давай читать по мне , но пошли , тату , сей же час в Киевскую семинарию и привези бурсака Хому Брута . Пусть три ночи молится по грешной душе моей . Он знает ... » А что такое знает , я уже не услышал . Она , голубонька , только и могла сказать , и умерла . Ты , добрый человек , верно , известен святою жизнию своею и богоугодными делами , и она , может быть , наслышалась о тебе.— Кто ? я ? — сказал бурсак , отступивши от изумления . — Я святой жизни ? — произнес он , посмотрев прямо в глаза сотнику . — Бог с вами , пан ! Что вы это говорите ! да я , хоть оно непристойно сказать , ходил к булочнице против самого страстного четверга.— Ну ... верно , уже недаром так назначено . Ты должен с сего же дня начать свое дело.— Я бы сказал на это вашей милости ... оно , конечно , всякий человек , вразумленный Святому Писанию , может по соразмерности ... только сюда приличнее бы требовалось дьякона или , по крайней мере , дьяка . Они народ толковый и знают , как все это уже делается , а я ... Да у меня и голос не такой , и сам я — черт знает что . Никакого виду с меня нет.— Уж как ты себе хочешь , только я все , что завещала мне моя голубка , исполню , ничего не пожалея . И когда ты с сего дня три ночи совершишь , как следует , над нею молитвы , то я награжу тебя ; а не то — и самому черту не советую рассердить меня.Последние слова произнесены были сотником так крепко , что философ понял вполне их значение.— Ступай за мною ! — сказал сотник.Они вышли в сени . Сотник отворил дверь в другую светлицу , бывшую насупротив первой . Философ остановился на минуту в сенях высморкаться и с каким-то безотчетным страхом переступил через порог . Весь пол был устлан красною китайкой . В углу , под образами , на высоком столе лежало тело умершей , на одеяле из синего бархата , убранном золотою бахромою и кистями . Высокие восковые свечи , увитые калиною , стояли в ногах и в головах , изливая свой мутный , терявшийся в дневном сиянии свет . Лицо умершей было заслонено от него неутешным отцом , который сидел перед нею , обращенный спиною к дверям . Философа поразили слова , которые он услышал : — Я не о том жалею , моя наимилейшая мне дочь , что ты во цвете лет своих , не дожив положенного века , на печаль и горесть мне , оставила землю . Я о том жалею , моя голубонька , что не знаю того , кто был , лютый враг мой , причиною твоей смерти . И если бы я знал , кто мог подумать только оскорбить тебя или хоть бы сказал что-нибудь неприятное о тебе , то клянусь Богом , не увидел бы он больше своих детей , если только он так же стар , как и я ; ни своего отца и матери , если только он еще на поре лет ,
степным . Но горе мне , моя полевая нагидочка , моя перепеличка , моя ясочка , что проживу я остальной век свой без потехи , утирая полою дробные слезы , текущие из старых очей моих , тогда как враг мой будет веселиться и втайне посмеиваться над хилым старцем ... Он остановился , и причиною этого была разрывающая горесть , разрешившаяся целым потопом слез.Философ был тронут такою безутешною печалью . Он закашлял и издал глухое крехтание , желая очистить им немного свой голос.Сотник оборотился и указал ему место в головах умершей , перед небольшим налоем , на котором лежали книги. « Три ночи как-нибудь отработаю , — подумал философ , — зато пан набьет мне оба кармана чистыми червонцами » .Он приблизился и , еще раз откашлявшись , принялся читать , не обращая никакого внимания на сторону и не решаясь взглянуть в лицо умершей . Глубокая тишина воцарилась . Он заметил , что сотник вышел . Медленно поворотил он голову , чтобы взглянуть на умершую и ... Трепет пробежал по его жилам : пред ним лежала красавица , какая когда-либо бывала на земле . Казалось , никогда еще черты лица не были образованы в такой резкой и вместе гармонической красоте . Она лежала как живая . Чело , прекрасное , нежное , как снег , как серебро , казалось , мыслило ; брови — ночь среди солнечного дня , тонкие , ровные , горделиво приподнялись над закрытыми глазами , а ресницы , упавшие стрелами на щеки , пылавшие жаром тайных желаний ; уста — рубины , готовые усмехнуться ... Но в них же , в тех же самых чертах , он видел что-то страшно пронзительное . Он чувствовал , что душа его начинала как-то болезненно ныть , как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе . Рубины уст ее , казалось , прикипали кровию к самому сердцу . Вдруг что-то страшно знакомое показалось в лице ее.— Ведьма ! — вскрикнул он не своим голосом , отвел глаза в сторону , побледнел весь и стал читать свои молитвы.Это была та самая ведьма , которую убил он.Когда солнце стало садиться , мертвую понесли в церковь . Философ одним плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал на плече своем что-то холодное , как лед . Сотник сам шел впереди , неся рукою правую сторону тесного дома умершей . Церковь деревянная , почерневшая , убранная зеленым мохом , с тремя конусообразными куполами , уныло стояла почти на краю села . Заметно было , что в ней давно уже не отправлялось никакого служения . Свечи были зажжены почти перед каждым образом . Гроб поставили посередине , против самого алтаря . Старый сотник поцеловал еще раз умершую , повергнулся ниц и вышел вместе с носильщиками вон , дав повеление хорошенько накормить философа и после ужина проводить его в церковь . Пришедши в кухню , все несшие гроб начали прикладывать руки к печи , что обыкновенно делают малороссияне , увидевши мертвеца.Голод , который в это время начал чувствовать философ , заставил его на несколько минут позабыть вовсе об умершей .
. Кухня в сотниковом доме была что-то похожее на клуб , куда стекалось все , что ни обитало во дворе , считая в это число и собак , приходивших с машущими хвостами к самым дверям за костями и помоями . Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности , он всегда прежде заходил на кухню , чтобы отдохнуть хоть минуту на лавке и выкурить люльку . Все холостяки , жившие в доме , щеголявшие в козацких свитках , лежали здесь почти целый день на лавке , под лавкою , на печке — одним словом , где только можно было сыскать удобное место для лежанья . Притом всякий вечно позабывал в кухне или шапку , или кнут для чужих собак , или что-нибудь подобное . Но самое многочисленное собрание бывало во время ужина , когда приходил и табунщик , успевший загнать своих лошадей в загон , и погонщик , приводивший коров для дойки , и все те , которых в течение дня нельзя было увидеть . За ужином болтовня овладевала самыми неговорливыми языками . Тут обыкновенно говорилось обо всем : и о том , кто пошил себе новые шаровары , и что находится внутри земли , и кто видел волка . Тут было множество бонмотистов , в которых между малороссиянами нет недостатка.Философ уселся вместе с другими в обширный кружок на вольном воздухе перед порогом кухни . Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей , держа в обеих руках горячий горшок с галушками , и поставила его посреди готовившихся ужинать . Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку , иные , за неимением , деревянную спичку . Как только уста стали двигаться немного медленнее и волчий голод всего этого собрания немного утишился , многие начали заговаривать . Разговор , натурально , должен был обратиться к умершей.— Правда ли , — сказал один молодой овчар , который насадил на свою кожаную перевязь для люльки столько пуговиц и медных блях , что был похож на лавку мелкой торговки , — правда ли , что панночка , не тем будь помянута , зналась с нечистым ? — Кто ? панночка ? — сказал Дорош , уже знакомый прежде нашему философу . — Да она была целая ведьма ! Я присягну , что ведьма ! — Полно , полно , Дорош ! — сказал другой , который во время дороги изъявлял большую готовность утешать . — Это не наше дело ; Бог с ним . Нечего об этом толковать.Но Дорош вовсе не был расположен молчать . Он только что перед тем сходил в погреб вместе с ключником по какому-то нужному делу и , наклонившись раза два к двум или трем бочкам , вышел оттуда чрезвычайно веселый и говорил без умолку.— Что ты хочешь ? Чтобы я молчал ? — сказал он . — Да она на мне самом ездила ! Ей-Богу , ездила ! — А что , дядько , — сказала молодой овчар с пуговицами , — можно ли узнать по каким-нибудь приметам ведьму ? — Нельзя , — отвечал Дорош . — Никак не узнаешь ; хоть все псалтыри перечитай , то не узнаешь.— Можно , можно , Дорош . Не говори этого , — произнес прежний утешитель . — Уже Бог недаром дал всякому особый обычай . Люди , знающие науку , говорят , что у ведьмы есть маленький хвостик.— Когда стара баба , то и ведьма ,