Daria/rus_authors huggingface dataset:
, когда слабость овладела мной и я , увлеченный ее не совсем обыкновенной внешностью и , как мне казалось , недюжинным внутренним содержанием , думал о ней больше , чем бы следовало . Но скоро я победил себя . Зная уже давно , что легче « верблюду пройти в игольное ушко » , чем женщине , вкусившей этого яда , вернуться к нормальной и честной жизни , и присматриваясь к ней самой , я убедился , что в ней нет никаких задатков для того , чтобы она могла составить исключение из общего правила , и с болью в душе я решил предоставить ее судьбе . Тем не менее я продолжал с нею видеться.Никогда не прощу себе ошибки , сделанной мною в тот вечер , когда Лопатин пришел жаловаться на свою неудачу . Я проговорился ему , сказав , что у меня есть на примете субъект , годный в натурщицы . Не понимаю , как Гельфрейх не сообщил ему об этом раньше : он знает ее так же давно , как и я , если еще не дольше.Моя неосторожность и запальчивость сегодня погубили все дело . Следовало быть мягче ; я же вывел этого мягкосердечного человека из себя . Он схватил какое-то копье и воткнул его в пол , так что стекла задрожали , и я , видя , что он раздражен до последней степени , должен был уйти . Я несколько дней не видел Лопатина . Вчера встретил на улице Гельфрейха и осторожно навел разговор на его приятеля.Она бывает у него каждый день ; картина подвигается быстро . Как она себя ведет ? Скромно , с достоинством . Всегда молчит . Одета в черное , бедно . Берет за сеансы деньги . Ну , а Лопатин ? Лопатин очень рад , что нашел себе такую натурщицу ; сначала очень повеселел , а теперь немного задумывается.— Я не знаю , Бессонов , почему вы так интересуетесь всем этим , — сказал мне в заключение горбатый . — Вы никогда не принимали в этой женщине никакого участия . А было время , когда вы легко могли бы спасти ее ... Теперь уже , конечно , поздно ... то есть поздно для вас ... Поздно для вас ! .. Поздно для вас ! .. Что он хотел сказать этим ? Не то ли , что если поздно для меня , то не поздно для его друга ? Глупцы ! Как ! И этот Гельфрейх , который считает себя его другом , который знает лучше , чем я , его отношения к сестре-невесте , — и он не понимает , какое зло творят они ? Они не спасут эту женщину ; Лопатин разобьет сердце любящей девушки и свое ... Я чувствую , что я должен , обязан сделать что-нибудь . Я пойду завтра к Лопатину днем и постараюсь убедиться сам , как далеко зашло дело . А сегодня отправлюсь к ней . Я был у нее и не нашел : она переехала неизвестно куда . Мне сказали , что она распродала свои платья . Я попробовал искать ее , но , несмотря на адресный стол и услуги дворников , не мог найти ее следа . Завтра иду к Лопатину.Необходимо оставить свой прежний образ действий . Я ошибся в Лопатине : я думал , судя по его мягкости , что с ним можно говорить повелительным тоном ; нужно сказать , что прежние наши отношения до некоторой степени оправдывали такое мнение . Необходимо , не трогая его , действовать на эту женщину . Было время , когда она , казалось мне ,
была несколько заинтересована мною . Я думаю , что , если я приложу хоть немного старания , я разлучу их . Быть может , я разбужу в ней старое чувство , и она пойдет за мною.Ухаживать за Надеждой Николаевной ? Эта мысль дика для меня самого , но я останавливаюсь на ней . Я чувствую себя не вправе допустить падение Лопатина и разрушение всей его жизни . Эта женщина смеется надо мною ! Я обратился к ней со всею нежностью , на которую я только способен ; я даже , может быть , говорил с нею унизительным для себя тоном , и она ушла , сказав несколько обидных и презрительных слов.Она удивительно изменилась . Это бледное лицо приобрело какой-то отпечаток достоинства , совершенно не идущий к ее общественному положению . Она скромна и в то же время как будто бы горда . Чем ей гордиться ? Пристально вглядываясь в лицо Лопатина , я думал прочесть на нем историю его отношений к ней . Ничего особенного : он несколько возбужден , но , по-видимому , только своей картиной . Это будет превосходная вещь . Она стоит в холсте , как живая.Я пересилил свой гнев и , не показав вида , что считаю себя оскорбленным , остался с Лопатиным и Гельфрейхом . Мы разговорились , и они внимательно слушали мои поучения , касавшиеся разных предметов , которыми я в настоящее время занят.Но что же делать ? Оставить дело идти так , как оно идет ? Однажды я дал Лопатину обещание не впутывать в это дело его сестры Софьи Михайловны . Я , конечно , должен сдержать свое обещание . Но не могу ли я написать своей матери ? Она хотя редко , но видится с Софьей Михайловной и может рассказать ей . Я не изменю слову и в то же время ... Да , предоставлять такое дело самому себе не следует ; я не имею на это никакого права . А эту женщину я заставлю отказаться от ее добычи какими бы то ни было средствами ... Нужно только узнать , где она живет . Тогда я поговорю с нею ... А теперь оставлю все это и примусь за свою работу . В пустой и бесцельной толчее , которую мы все называем жизнью , есть только одно истинное , безотносительное счастье : удовлетворение работника , когда он , погруженный в свой труд , забывает все мелочи жизни и потом , окончив его , может сказать себе с гордостью : да , сегодня я создал благое.Записки Лопатина . Шесть дней прошло после свидания с Бессоновым , а Надежда Николаевна не приходила ко мне . Она прислала только записку , в которой просила извинения и ссылалась на какие-то дела.Я показал записку Гельфрейху , и мы оба решили , что она нездорова . Нужно было во что бы то ни стало найти ее . Если бы мы знали ее фамилию , можно было бы найти ее адрес в адресном столе ; но ни он , ни я не знали ее фамилии . Спрашивать Бессонова было бесполезно . Я отчаивался , но Семен Иванович обещал мне сыскать ее « хоть на дне морском » . Встав на другой день рано утром , он оделся с каким-то озабоченным и решительным видом , точно шел на опасную экспедицию , и исчез на целый день.Оставшись один , я попробовал работать ; работа не шла . Я достал с полки книгу и начал читать .
проходили через мою голову , не оставляя следа . Я напрягал свое внимание всеми силами и все-таки не мог одолеть нескольких страниц.Я закрыл эту книгу — умную и хорошую книгу , которую несколько дней тому назад читал хотя с трудом , но с увлечением и радостью , какую всегда доставляет хорошее чтение , и пошел бродить по городу.Полусознанная смутная надежда встретить если не Надежду Николаевну , то хоть кого-нибудь , кто дал бы мне какое-нибудь указание , все время не покидала меня , и я все время внимательно всматривался в прохожих и не раз переходил на другую сторону улицы , завидя женщину , сколько-нибудь напоминавшую мне знакомый образ . Но я не встретил никого , кроме капитана Грум-Скжебицкого , в четвертом часу дня ( был конец декабря , и уже темнело ) прогуливавшегося по Невскому проспекту с важным и осанистым видом . Было очень тепло ; капитан шел в довольно щегольском меховом пальто , расстегнутом и раскрытом около шеи ; цветной атласный галстук с яркой булавкой выглядывал из меха ; шляпа капитана блестела , как полированная , а рукой , обтянутой в модную желтую перчатку с толстыми черными швами , он опирался на трость с большим костяным набалдашником.Увидев меня , он приятно и снисходительно улыбнулся и , сделав приятное движение рукой , подошел ко мне , — Рад видеть мосье Лопатина , — сказал он . — Весьма приятная встреча.Он пожал мне руку и в ответ на мой вопрос о здоровье продолжал : — Благодарю вас . Фланируете или же спешите куда-нибудь ? Если справедливо первое , то не пройдетесь ли со мною ? Охотно повернул бы вместе с вами , но привычка , мосье Лопатин ! Гуляю ежедневно и прохожу Невский два раза туда и назад . Это закон.Я хотел вернуться домой и поэтому пошел с капитаном . Он с достоинством поддерживал разговор.— Сегодня вторая приятная встреча , — сказал он . — Виделся я также на Невском с господином Бессоновым и узнал , что он также вам приятель.— Как , капитан , вы и Бессонова знаете ? — Вы спросите у меня , кого я не знаю ! — ответил капитан , пожимая плечами . — И господин Бессонов , будучи студентом , жил в моем о̀теле . Мы были хорошими друзьями , благородное слово . Кто только не жил у меня , мосье Лопатин ! Многие знатные теперь инженеры , юристы и писатели знают капитана . Да , весьма многие известные люди помнят меня.И при этом капитан вежливо раскланялся с быстро проходившим мимо господином с озабоченным и умным лицом . Господин молча выразил на лице недоумение , но потом улыбнулся и дружелюбно кивнул капитану.— Не забывает старых друзей , а уже в высоких чинах , мосье Лопатин , этот господин . Известный инженер Петрищев . Тоже у меня жил студентом.— А Бессонов ? — спросил я.— И Бессонов прекрасный господин . Несколько слабый относительно прекрасных глаз слабого пола ... — прибавил капитан , нагибаясь к моему уху.Я почувствовал , что сердце у меня забилось сильнее . Мне показалось , что капитан должен знать что-нибудь и о Надежде Николаевне.Капитан опять раскланялся с каким-то знакомым и продолжал : — Да ,
не был такой прекрасный молодой человек , я бы с ним поссорился , пан Лопатин . Но я помню свою молодость , да , кроме того , старый солдат и теперь еще не равнодушен к глазам прекрасным ... Он взглянул на меня искоса и подмигнул ; прищуренные глазки его сделались немного маслеными.— Капитан , — начал я , — я очень рад , что вы знакомы с Бессоновым ... Я , видите ли , не знал этого.— Да , он жил у меня весьма недолго.— Не был ли он знаком ... Мне вдруг стало ужасно совестно . Что-то остановило мой язык , готовый произнести имя Надежды Николаевны . Я посмотрел на капитана , впившегося в меня своими внезапно изменившими выражение глазами . Теперь он был похож на ястреба.— Впрочем , вы , вероятно , не знаете . Извините , — смущенно докончил я.Он посмотрел на меня , придал лицу своему самое беспечное выражение и помахал тростью.— Да , старому солдату есть что вспомнить ... — продолжал он , как будто бы я у него ничего не спрашивал . — Шестой десяток начинается , — прибавил он , печально покачав головой . — Завидую , признаться , вам , мосье Лопатин , но завидую только вашим юным годам.— Где вы служили , капитан ? — спросил я , вспомнив слова Гельфрейха.Капитан внезапно еще раз совершенно изменился . Его лицо сделалось озабоченно-серьезным . Он посмотрел направо , посмотрел налево , обернулся назад и близко нагнулся к моему лицу , так что даже задел меня за ухо усом.— Между нами , как между благородными людьми ! Вы видите , пан Лопатин , перед собою бойца Мехова и Опатова ! И он , отступив на шаг , посмотрел на меня взором , который , как казалось , требовал изумления . Я сделал усилие , чтобы придать своему лицу приличное случаю выражение.— Это тайна , которую я доверяю только весьма близким друзьям ... — опять прошептал капитан , нагнувшись , и , снова отпрянув от меня , устремил на меня торжествующий взор.Мне осталось только выразить ему благодарность за доверие и распрощаться с ним , так как мы подходили к Полицейскому мосту.Я был недоволен собою ; я чуть не назвал имени Надежды Николаевны этому человеку , к которому не чувствовал ни малейшего доверия.Когда я вернулся домой , Алексеевна объявила мне , что « наш кошатник » еще не приходил . Она подала мне обедать и стала у дверей , выражая на лице своем горькое соболезнование по случаю моего малого аппетита.— Что ж ваша-то , Андрей Николаевич , не ходит ? — спросила она.— Заболела , должно быть , Алексеевна.Она покачала головой и , тяжело вздохнув , вышла в кухню , чтобы принести мне чаю . Я давно уже не обедал иначе , как с Гельфрейхом , и мне было очень скучно.После обеда принесли письмо от Сони.Я никогда ничего не скрывал от нее . Когда я умру , — а это случится скоро : смерть уже не подкрадывается ко мне , а подходит твердыми шагами , шум которых я ясно слышу в бессонные ночи , когда мне становится хуже и меня больше мучит и болезнь и воскресающее былое , — когда я умру и она прочтет эти записки , пусть знает , что никогда , никогда я не лгал перед нею . Я писал ей обо всем ,
, и разве только то , чего я сам не подозревал в душе или в чем не сознавался перед самим собою , хотя смутно чувствовал , не попадало в мои длинные письма.Но она знала меня . Несмотря на свои девятнадцать лет , она чуткой , любящей душой поняла то , в чем я не смел себе сознаться , что ни разу не сказалось в моей голове определенными словами. « Ты любишь ее , Андрей . Дай бог тебе счастья ... » Я не мог читать дальше . Какая-то большая волна нахлынула на меня , вошла в меня и почти лишила сознания . Я опустился на спинку кресла и , держа в руках письмо , долго сидел , закрыв глаза и неподвижный , чувствуя только , как эта волна шумела и бушевала в моей душе.Это была правда : я любил ее . Я не испытал еще до сих пор этого чувства . Я называл любовью свою привязанность к сестре ; я готов был через несколько лет сделаться ее мужем и , может быть , был бы счастлив с нею , я не поверил бы , если б мне сказали , что я могу полюбить другую женщину . Мне казалось , что судьба моя решена : « Вот жена твоя , — сказал мне господь , — и у тебя не должно быть другой » , — и в этом я утвердился , спокойный за будущее и уверенный в своем выборе . Любить другую женщину казалось мне ненужной и недостойной прихотью.И вот пришло это странное и несчастное создание с разбитой жизнью и страданьем в глазах ; жалость сперва овладела мною ; негодование против человека , выражавшего к ней презрение , сильнее заставило меня взять ее сторону , а потом ... Потом я не знаю , как это случилось ... Но Соня была права : я любил ее мучительною и страстною первою любовью человека , до двадцати пяти лет не знавшего любви . Я хотел бы вырвать ее из ужаса , в котором она терзалась , унести на своих руках куда-нибудь далеко , убаюкать ее на своей груди , чтобы она могла забыться , оживить это убитое лицо улыбкой счастья ... И Соня сказала мне все это одной строчкой своего письма ... « Обо мне не думай . Я не хочу сказать : забудь меня совсем , но только то , чтобы ты не думал о моем страдании . Я не стану жаловаться на свое разбитое сердце — и знаешь , почему ? Потому , что оно вовсе не разбито . Я привыкла смотреть на тебя как на брата и как на жениха : первое было настоящее , а второе , кажется , люди выдумали и навязали нам . Я люблю тебя больше всех на свете ; я могла бы и не писать этого , потому что ты это знаешь сам ; но когда я прочла твое последнее письмо и сказала себе правду о тебе и Надежде Николаевне , — поверь мне , дорогой мой , что ни капли горечи не влилось в мое чувство . Я поняла , что я для тебя сестра , а не жена ; поняла это из своей радости за твое счастье — радости , смешанной со страхом за тебя . Я не скрываю этого страха ; но дай бог тебе спасти ее , и быть счастливым , и сделать ее счастливой » . « Из того , что ты писал мне о Надежде Николаевне , я думаю , что она достойна твоей любви ... » Я читал эти строки , и новое радостное чувство понемногу овладевало мною . Я не разделял страха Сони : чего было мне бояться ? Как и когда это случилось — я не знаю ,
я поверил в Надежду Николаевну . Вся ее прошлая жизнь , которой я не знал , и ее падение — единственное , что я знал из ее жизни , — казалось мне чем-то случайным , ненастоящим , какой-то ошибкой судьбы , в которой Надежда Николаевна не была виновата . Что-то налетело на нее , закружило ее , сбило с ног и повалило в грязь , и я подниму ее из этой грязи , прижму к сердцу и успокою около него эту исстрадавшуюся жизнь.Сильный , порывистый звонок заставил меня вздрогнуть . Не знаю сам почему , не дождавшись , пока Алексеевна , шлепая туфлями , прибредет , чтобы отворить дверь , я кинулся к ней и отодвинул засов . Дверь распахнулась , и Семен Иванович , схватив меня обеими руками , припрыгивал на месте и кричал радостным и визгливым голосом : — Андрей , привел , привел , привел ! .. За ним стояла темная фигура . Я кинулся к ней , схватил ее дрожащие руки и начал целовать их , не слушая , что она говорит мне взволнованным , сдерживающим рыдания голосом.Мы долго просидели втроем в этот памятный для меня вечер . Мы говорили , шутили , смеялись ; Надежда Николаевна была спокойна и даже как будто весела . Я не расспрашивал Гельфрейха , где и как он ее нашел , и он сам не заикнулся об этом ни одним словом . Между мною и ею не было сказано ничего , что намекало бы на то , что я передумал и перечувствовал перед ее приходом . Я не могу сказать , чтобы скромность или нерешительность заставляли меня сдерживаться : я просто считал это ненужным и лишним ; я боялся растревожить ее израненную душу . Я был разговорчив и весел , как никогда ; Гельфрейх изъявлял какой-то шумный восторг , сиял , болтал без умолку и иногда своими выходками заставлял улыбаться Надежду Николаевну . Алексеевна накрыла стол и принесла самовар . Устроив все как следует , она стала у притолоки и , подперши одну щеку рукою , несколько минут смотрела на всех нас и на то , как Надежда Николаевна заваривала чай и хозяйничала.— Вам нужно чтобы-нибудь , Алексеевна ? — спросил я.— Ничего , милый , мне не нужно , так , посмотреть на вас только ... Уж и обиделся ! — сказала она . — Нельзя старухе и постоять ! Вот смотрю , как у вас барышня заместо хозяйки . Так-то оно хорошо ! Надежда Николаевна опустила голову.— Видишь ты , как славно . А то все мужчины да мужчины : и чай разливать , и все . Уж и мне-то без хозяйки скучно стало , Андрей Николаевич , правду тебе сказать , уж ты извини меня ... Она повернулась и засеменила своими ногами по коридору . Наша веселость пропала . Надежда Николаевна встала и начала ходить по комнате.Моя картина стояла в углу . За эти несколько дней я не подходил к ней , и краски успели высохнуть . Надежда Николаевна долго смотрела на свое изображение и потом , обернувшись ко мне , сказала с улыбкой : — Ну , теперь мы скоро кончим . Я не стану делать вам таких перерывов . Она будет готова задолго до выставки.— Как вы похожи ! — вставил Сенечка.Она вдруг остановилась , как будто внезапная мысль помешала ей говорить , и с нахмуренным лицом отошла от картины.
, что с вами ? Опять нахмурились ! — сказал я.— Ничего особенного , Андрей Николаевич . Я действительно очень похожа на этой картине . Мне пришло в голову , что меня знают многие , слишком многие ... Я представляю себе , как это будет ... Она тяжело дышала , и слезы стояли у нее в глазах.— Я думаю , сколько придется вам услышать толков , вопросов ! — продолжала она . — « Кто она ? Откуда вы ее взяли ? » И будут спрашивать люди , которые знают , кто я и откуда меня можно было взять ... — Надежда Николаевна ... — Вы не погнушались мною , Андрей Николаевич , вы и мой милый Сенечка ; вы посмотрели на меня как на человека ... В первый раз за три года это случилось . Я не верила себе ... Знаете ли , отчего я ушла от вас ? Я думала ( простите меня за это ! ) , я думала , что вы как и все . Я думала : вот и я , мое лицо , мое тело пригодилось к чему-нибудь нужному , и поэтому пришла к вам . Картина подходила к концу , вы были со мной вежливы и деликатны : я уже отвыкла от такого отношения и не верила себе . Я не хотела испытать одного удара , потому что от этого удара мне было бы очень больно , очень больно ... Она села в глубокое кресло и приложила платок к глазам.— Простите меня , — продолжала она . — Я не верила вам , я с ужасом ждала той минуты , когда вы наконец посмотрите на меня тем взглядом , к которому я уже слишком привыкла за эти три года , потому что никто за эти три года не смотрел мне в лицо иначе ... Она остановилась ; лицо ее судорожно исказилось и губы задрожали . Она смотрела в дальний угол комнаты , как будто бы видела там что-то.— Был один , только один , который смотрел не так , как все ... и не так , как вы . Но я ... Мы с Гельфрейхом слушали ее , затаив дыхание.— Но я убила его ... — едва слышно выговорила она.И страшный приступ отчаяния овладел ею : вопль вырвался из измученной груди , и жалкие , детские рыдания огласили комнату.Из дневника Бессонова . Я жду , что будет . Я был недавно там и видел их вместе . Всей силы воли , какая у меня есть , было недостаточно , чтобы продолжать носить на себе надетую мною маску равнодушия и вежливости : я почувствовал , что если пробуду еще четверть часа , то сброшу ее и покажу им самого себя.Этой женщины нельзя узнать . Я помню ее три года и привык видеть в ней то , чем она была в эти года . Теперь я вижу происшедшую в ней перемену , и не понимаю ее , и не знаю , истинна ли эта перемена и не составляет ли она только роли , искусно разыгрываемой привыкшим к обману себя и других презренным существом.Я ничего не понял в их отношениях . Я не знаю даже , сделалась ли она его любовницей . Думаю почему-то , что нет . И если это правда , то она искуснее , чем я думал . К чему она стремится ? Сделаться его женой ? Я перечитал эти несколько строк и вижу , что все написанное в них неправда , кроме того , что она изменилась . Я сам , три года тому назад , видел в ней что-то не совсем обыкновенное , редко встречающееся среди женщин в ее положении . Я сам чуть не принял на себя роль спасителя ,
великодушно разыгрывает Лопатин . Но я был опытнее тогда , чем он теперь : я знал , что из этого ничего не выйдет , и отступил , даже не пробуя сделать что-нибудь . Ее натура представляла , кроме общих препятствий в этом отношении , одно специальное : это — какое-то страшное упорство и дерзость . Я увидел , что она махнула рукой на все и воспротивится при первой же моей попытке . Я не сделал этой попытки.Сделал ли ее Лопатин ? Не знаю . Вижу только , что эту женщину нельзя узнать . Что она бросила свою прежнюю жизнь — я знаю наверное . Она переехала в какую-то каморку , куда не пускает ни Гельфрейха , ни этого спасителя , ходит на сеансы к нему и , кроме того , шьет . Она живет очень бедно . Она похожа теперь на пьяницу , давшего зарок не пить . Выдержит ли она его ? Поможет ли ей в этом этот сентиментальный артист , не видевший жизни , ничего в ней не понимающий ? Вчера я написал матери подробное письмо . Она , наверное , сделает все так , как я предполагаю , — женщины любят вмешиваться в подобные истории , — и передаст все Софье Михайловне . Может быть , хоть это спасет его.Спасти его ! Отчего я забочусь об этом спасении ? Первый раз в жизни я так глубоко задет чужими делами . Не все ли мне равно , сойдется ли Лопатин с этой женщиной или нет , вытащит ли ее из грязи или сам опустится до нее и в бесплодных попытках разобьет свою жизнь , зароет и забросит свой талант ? Я не привык рефлектировать , копаться в своей душе ; мне в первый раз в жизни приходится глубоко заглядывать в нее и подробно анализировать свои чувства . Я не могу понять , что происходит в моей душе теперь и что заставляет меня выходить из себя . Я думал ( и теперь думаю ) , что только бескорыстное желание предотвратить крупное несчастье человека , к которому я расположен ... Но внимательно вслушиваясь в свои мысли , я вижу , что тут что-то не так . Отчего я , желая спасти его , думаю больше о ней ; отчего ее лицо , когда-то буйное и задорное , а теперь поникшее и кроткое , представляется моему воображению каждую минуту ; отчего она , а не он наполняет мою душу странным чувством , в котором я никак не могу разобраться и в котором преобладают недобрые чувства ? Да , быть может , это правда : я не столько хочу ему сделать добро , сколько ей ... Чего ? Зла ? Нет , я не хочу сделать ей зла . И между тем я хотел бы оторвать ее от него , лишить ее этого покровительства , в котором , быть может , вся ее надежда ... О , неужели я хотел бы стать на место Лопатина ! Я должен видеть ее сегодня . Вся эта история не дает мне спокойно жить и спокойно трудиться . Моя работа идет вяло , и в эти две недели я не сделал и столько , сколько в прежнее время делал в два дня . Нужно как-нибудь покончить этот вопрос : объясниться , объяснить все самому себе ... и что же потом ? Отступить ? Никогда ! Вся моя гордость подымается при одном таком предположении . Я нашел ее . Я мог спасти и не захотел . Теперь я хочу.Записки Лопатина . Гельфрейх побежал за доктором ,
воды , и скоро истерический припадок прошел . Надежда Николаевна сидела в углу дивана , на который мы с Гельфрейхом перенесли ее , и только изредка тихонько всхлипывала . Я боялся потревожить ее и ушел в другую комнату.Не найдя доктора , Семен Иванович пришел назад и застал ее уже успокоившеюся.Она собралась идти домой , и он изъявил желание проводить ее . Она пожала мою руку , смотря мне прямо в глаза своими полными слез глазами , и я видел на ее лице какую-то боязливую благодарность.Прошла неделя , другая , месяц . Наши сеансы продолжались . Сказать по правде , я старался растянуть их ; я не знаю , понимала ли она , что я делаю это с намерением , но только она часто торопила меня . Она стала спокойнее и иногда , правда редко , бывала весела.Она рассказала мне всю свою историю . Я долго думал над вопросом : занести ли мне и эту историю в свои записки или нет ? Я решаюсь умолчать о ней . Кто знает , в чьи руки может попасть эта тетрадь ? Если бы я наверное знал , что ее будут читать только Соня и Гельфрейх , то и тогда я не стал бы говорить здесь о прошлом Надежды Николаевны : они оба знают это прошлое хорошо . Я по-прежнему ничего не скрывал от сестры и в письмах тогда же передал ей весь долгий и горький рассказ Надежды Николаевны . Гельфрейх знал все от нее самой . Следовательно , им ее история в моих записках не нужна . Другие же ... я не хочу , чтобы ее судили другие ! Я узнал всю ее жизнь , я был ее судьею , и я простил ей все , что , по мнению людей , нуждается в прощении . Я слушал ее тяжелую исповедь и рассказ о своих бедствиях , самых страшных бедствиях , которые только может испытать женщина , и не обвинение шевелилось в моей душе , а стыд и унизительное чувство человека , считающего себя виновным в зле , о котором ему говорят . Последний эпизод ее истории наполнил меня ужасом и жалостью : слова ее в тот вечер , когда ее привел Гельфрейх и с нею сделался припадок , были не пустые слова . Она действительно убила человека , сама того не зная . Он хотел спасти ее , но не мог . Его слабые руки не в силах были удержать ее на краю пропасти , и , не удержав ее , он кинулся в пропасть сам . Он застрелился . Без слез , с какою-то застывшею решимостью , она рассказывала мне эту ужасную историю , и я долго думал над ней . Может ли воскреснуть ее разбитое сердце , заживут ли такие страшные раны ? Но раны , казалось , заживали . Она становилась спокойнее и спокойнее , и улыбка уже не так редко появлялась на ее лице . Она приходила ко мне каждый день и оставалась у нас обедать . После обеда мы долго сидели втроем , и чего-чего только не было переговорено в эти тихие часы между мною и Гельфрейхом ! Надежда Николаевна только изредка вставляла свое слово.Я хорошо помню один из этих разговоров . Гельфрейх , все еще не бросая своих котов , начал усердно заниматься писаньем этюдов . Однажды он признался , что работает так усердно только потому , что задумал картину , которую напишет , « может быть , через пять , а может быть , и через десять лет » .
же так долго , Сенечка ? — спросил я с невольной улыбкой при виде важности , с какою он излагал свое намерение.— Оттого , что это серьезная вещь . Это дело жизни , Андрей . Ты думаешь , что только люди высокого роста , с прямою спиною и прямою грудью могут задумывать серьезные вещи ? О , вы , чванные дылды ! Верь мне , — продолжал он с напускной важностью , — что между этими горбами могут жить великие чувства , а в этом длинном ящике ( он стукнул себя по темени ) рождаются великие мысли.— Эта великая мысль — секрет ? — спросила Надежда Николаевна.Он посмотрел на нас обоих и , помолчав , сказал : — Нет , не секрет . Я расскажу вам . Мысль эта пришла мне в голову уже давно . Слушайте . Как-то раз Владимир Красное Солнышко рассердился за смелые слова на Илью Муромца ; приказал он взять его , отвести в глубокие погреба и там запереть и землей засыпать . Отвели старого казака на смерть . Но , как это всегда бывает , княгиня Евпраксеюшка « в те поры догадлива была » : она нашла к Илье какой-то ход и посылала ему по просфоре в день , да воды , да свечей восковых , чтобы читать Евангелие . И Евангелие прислала.Сенечка замолчал и задумался , и молчал так долго , что я наконец сказал : — Ну , Семен Иваныч ? — Ну , вот и все . Конечно , скоро старый казак понадобился князю : пришли татары , и некому было выручить Киев из беды . Пожалел тогда Владимир , горько пожалел . А Евпраксеюшка послала тотчас же людей , чтобы шли в подвалы глубокие и выводили Илью за белы руки . Зла Илья не помнил , сел на коня , ну и так далее . Переколотил татар — вот и все.— Где же тут картина , Семен Иванович ? Семен посмотрел на меня с выражением преувеличенного изумления и всплеснул руками : — Художник ! Художник ! Да еще Лопатин , Андрей Лопатин ! Да тут тридцать , триста , три тысячи картин , если хочешь , но я из них выбираю одну и напишу ее ; умру , а напишу ! Разве ты не видишь , как он сидит в погребе ? Разве не представляется это тебе как живое ? Ну , вот тебе : пещера , погреб , вообще нора какая-нибудь вроде киевских пещер . Узкие переходы , и в стене небольшая ниша . Пыль , плесень , что-то страшное , фантастическое , еще более фантастическое от света восковой свечи . И сидит Илья на приступке , перед ним аналой , и лежит на аналое большая старая святая книга с толстыми покоробившимися , пожелтевшими листами пергамента , и литеры в ней черные и красные . Сидит старый казак в одной рубахе и внимательно читает , переворачивая непослушные листы книги большими мужицкими , неловкими руками , привыкшими к поводу , и к копью , и к мечу , а то и просто к дубине . Много потрудились эти руки и от сильной работы , что всю жизнь они делали , дрожат , и ходенем ходят , и с трудом переворачивают листы святой книги ... — Эх , брат , — вдруг перебил свою речь Гельфрейх , — одна беда : очков тогда не было . Если бы они были , непременно Евпраксеюшка ему бы очки послала , большие , круглые , в серебряной оправе . Ведь он дальнозорок должен был быть от жизни в степи ? Как вы думаете ?
оба расхохотались . Гельфрейх в недоумении посмотрел на нас , потом как будто понял , чему мы смеемся , и улыбнулся сам . Но торжественное настроение его рассказа опять взяло верх , и он продолжал : — Не стану вам говорить , какие у него глаза : это описывать всего труднее . И в глазах-то у меня все . В глазах и губах . Ну , так вот , он сидит и читает . И раскрыл он место о нагорной проповеди , и читает он о том , что , получивши удар , надо поставить себя под другой . И читает он это место и не понимает . Всю жизнь трудился Илья не покладая рук ; печенегов , и татар , и разбойников извел великое множество ; разных Тугаринов Змеевичей , и Идолищ Поганых , и полениц , и жидовинов побеждал ; век прожил в подвигах и на заставах , не пропуская злого в крещеную Русь ; и верил он во Христа , и молился ему , и думал , что исполняет Христовы заповеди . Не знал он , что написано в книге . И теперь он сидит и думает : « Если ударят в правую щеку , подставить левую ? Как же это так , господи ? Хорошо , если ударят меня , а если женщину обидят , или ребенка тронут , или наедет поганый да начнет грабить и убивать твоих , господи , слуг ? Не трогать ? Оставить , чтобы грабил и убивал ? Нет , господи , не могу я послушаться тебя ! Сяду я на коня , возьму копье в руки и поеду биться во имя твое , ибо не понимаю я твоей мудрости , а дал ты мне в душу голос , и я слушаю его , а не тебя ! .. » И рука его дрожит , и дрожит в ней желтый лист книги с красными и черными литерами . Свеча горит тусклым пламенем ; над нею тонкая черная струйка копоти вьется и уходит в темноту . И освещены этим светом только Илья да книга , только их двое ... Семен Иваныч замолчал и задумался , откинувшись на спинку кресла и подняв глаза в потолок.— Да , — сказал я после долгого молчания , — это хорошая картина , Сенечка . Только это лучше рассказалось , чем напишется красками на полотне . Как ты выразишь все это ? — Сделаю , непременно сделаю , все сделаю ! — с жаром воскликнул Сенечка . — Сделаю ! Поставлю этот вопросительный знак . Илья — и Евангелие ! Что общего между ними ? Для этой книги нет большего греха , как убийство , а Илья всю жизнь убивал . И ездит-то он на своем жеребчике , весь обвешанный орудиями казни — не убийства , а казни , ибо он казнит . А когда ему не хватает этого арсенала или его нет с ним , тогда он в шапку песку насыплет и им действует . А ведь он святой . Видел я его в Киеве ... Лежит вместе со всеми . И справедливо ... — Все это так , Сенечка , но я не то хотел тебе сказать . Не выразят этого краски.— Как не выразят ? Вздор ! Если и не выразят всего , так что ж за беда ? Вопрос поставят ... Постой , постой ! — горячился Семен , видя , что я хочу его перебить . — Ты скажешь , что вопрос уже поставлен ? Верно ! Но этого мало . Нужно задавать его каждый день , каждый час , каждое мгновенье . Нужно , чтобы он не давал людям покоя . И если я думаю , что мне удастся хоть десятку людей задать этот вопрос картиной , я должен написать эту картину .
, да вот эти все сбивали.Он нагнулся , взял с пола сидевшего на ковре рыжего кота , который , казалось , внимательно слушал его речи , и посадил к себе на колонн.— Разве ты не делаешь того же самого ? — продолжал Сенечка . — Разве твоя картина не тот же вопрос ? Разве ты знаешь , хорошо ли поступила эта женщина ? Ты заставишь думать людей , вот и все . И кроме эстетического чувства , которое возбуждает всякая картина и которое одно , само по себе , стоит не очень-то много , не в этом ли смысл того , над чем мы трудимся ? — Семен Иванович , Сенечка , милый мой , — сказала вдруг Надежда Николаевна , — я никогда не видела вас таким . Я всегда знала , что у вас прекрасное сердце , но ... — Но вы думали , что я глупенький горбунчик ? Помните , раз вы так назвали меня ? Он посмотрел на нее и , должно быть заметив тень на ее лице , прибавил : — Простите , что я вспоминаю . Эти годы нужно вычеркнуть из памяти . Все пойдет хорошо . Ведь правда , Андрей , все пойдет хорошо ? Я кивнул ему головой . Я был тогда очень счастлив : я видел , что Надежда Николаевна понемногу успокаивается , и — кто знает — может быть , жизнь ее за последние три года сделается для нее только далеким воспоминанием , не пережитыми годами , а лишь смутным и тяжелым сновидением , после которого , открыв глаза и видя , что ночь тиха , что в комнате все по-прежнему , радуешься , что это был только сон.Зима проходила . Солнце подымалось все выше и выше и все сильнее пригревало петербургские улицы и кровли : повсюду из труб шумела вода , и талый лед с громом выкатывался из них . Показались дрожки , гремевшие по кое-где обнаженной мостовой с новым , воскресшим для уха звуком.Я кончил картину . Еще несколько сеансов , и можно будет нести ее в академию на суд экспертов выставки . Гельфрейх заранее поздравлял меня с успехом . Надежда Николаевна радовалась , глядя на картину , и на ее лице я часто видел незнакомое мне до сих пор выражение спокойного удовольствия . Иногда она даже была весела и шутила , большею частью над Сенечкой ; Сенечка же весь погрузился в чтение множества книг , которые ему нужно было прочесть , по его словам , для картины , в рассматривание альбомов со всякими древностями и изучение Евангелия . Его коты разбежались ; остался только один непременный рыжий кот , да и тот жил на покое , почти не тревожимый своим хозяином для отправления должности натурщика . Со времени нашего разговора об Илье Муромце Семен Иванович написал только одну картинку и , продав ее за полтораста рублей , считал себя обеспеченным деньгами надолго , тем более что он , к моему великому удивлению , нисколько не стеснялся своим долговременным пребыванием в моем жилище , где жизнь ему ничего не стоила.Мы проводили втроем почти все свободное время . Гельфрейх достал где-то для Надежды Николаевны огромную рукопись , содержавшую в себе проект какого-то важного лица , — проект , по которому Россия должна была быть облагодетельствована в самом непродолжительном времени ,
почерком . Так как облагодетельствование России требовало большой работы мысли , то проект исправлялся и дополнялся без конца и , кажется , и до сих пор не приведен к окончанию . Кто-то переписывает его теперь , после Надежды Николаевны ? Как бы то ни было , она не бедствовала . Того , что она зарабатывала перепиской , и денег , получаемых от меня за сеансы , ей хватало . Она жила в той же самой маленькой комнате , куда переехала , скрывшись от нас . Это была узенькая низкая комната , с одним окном , выходившим куда-то в стену ; кровать , комод , два стула и ломберный стол , служивший и для письма , и для чая , и для обеда , составляли все убранство . Когда приходили мы с Сенечкой , он отправлялся к хозяйке в кухню и выпрашивал себе табурет . Впрочем , эти посещения случались редко : неприветлива и мрачна была эта комната , с которой Надежда Николаевна ни за что не хотела расстаться . Большею частью мы собирались у нас с Семеном Ивановичем , где было и просторно и светло.Я ни разу не говорил с нею о том , что происходило в моей душе . Я был спокоен и счастлив настоящим ; я понимал , что неосторожное прикосновение к ее , быть может , незакрывшимся душевным ранам больно отзовется на ней . Я мог потерять ее навсегда , если бы теперь же стал настаивать на приведении в исполнение своей заветной мысли , своего желания и надежды . Может быть , я не мог бы держать себя так спокойно и сдерживаться так долго , если бы эта надежда не была так сильна . Я твердо верил , что пройдет еще полгода , год , даже два ( время не пугало меня ) , и она , успокоенная и выздоровевшая , увидит около себя твердую опору , на которую можно положиться , и сделается моею на всю жизнь . Я даже не надеялся , я прямо знал , что она будет моей женой.Не знаю , видел ли это Бессонов ... Он иногда приходил к нам , нарушая наше спокойствие и внося неловкость в наши разговоры . По-видимому , он был спокоен и хладнокровно смотрел на Надежду Николаевну . Она не заговаривала с ним , хотя отвечала ему на его вопросы и слушала его длинные разговоры о самых разнообразных предметах . Он был очень начитан и говорил хорошо . Отчего-то мне казалось , что он сделался таким словоохотливым и поучительным , чтобы скрывать от нас что-то прятавшееся за его гладкой речью и не дававшее ему покоя . После я узнал , что это было так , что своим внешним спокойствием он скрывал смертельную язву , убивавшую его , как тот святой французский священник , слывший неуязвимым и в битвах носивший красный плащ , чтобы не видно было крови , лившейся из его ран . Но когда я узнал это , уже было поздно.Зачем-то он опять перебрался к капитану . Один раз я был у него . Новая комната его , как и прежняя , была вся завалена книгами , газетами и бумагами , но мне показалось , что все это лежало в большом беспорядке и покрытое пылью , как будто давно уже никто не притрогивался к работе в этой комнате . Дома он держал себя иначе , чем у нас , в присутствии Надежды Николаевны ; говорил мало и мрачно шагал из угла в угол ,
папиросу . Я чувствовал , что я лишний , и решился больше не ходить к нему . Я спросил у него между прочим , не знает ли он чего-нибудь о капитане и правда ли , что капитан « боец Мехова и Опатова » .— Сочиняет , — сказал Бессонов . — Он и поляк-то не настоящий . Он перешел в православие когда-то очень давно , и я думаю , что он просто хочет импонировать молодым людям , когда открывает им свою мнимую тайну.Я ушел от Бессонова . Скоро два случая открыли мне глаза на его поведение.Во-первых , Соня прислала мне письмо с описанием разговора , происшедшего между нею и матерью Бессонова . Старушка иногда заходила к ней в институт в приемные часы , помня участие , которое всегда принимала в ней и в ее сыне Сонина мать . По словам сестры , на этот раз она пришла с взволнованным и таинственным видом и после нескольких неловких предисловий обнаружила , зачем именно явилась . Сергей Васильевич написал ей подробно обо всем происходившем у нас . Ему не хватало черной краски , чтобы представить положение дела в таком мрачном виде , как ему хотелось . Он не просил мать передать содержание письма Соне , но сама старушка , из чувства благодарности , решила пойти и рассказать все , с целью предупредить ее , чтобы она действовала , пока еще можно спасти меня . Она была очень удивлена , узнав , что сестре все уже известно . Она волновалась . Ей , старой женщине , стыдно было говорить молодой девушке , да еще институтке , о подобных вещах ; но что же делать ? Нужно спасти несчастного Андрюшу во что бы то ни стало . На месте Сони она вышла бы из института и сейчас же поехала бы в Петербург , чтобы открыть мне глаза. « Сергей Васильевич , — писала Соня , — играет во всей этой истории какую-то странную роль . Я не верю , чтобы он написал все это матери , не зная , что она наверное передаст все мне , и , скажу больше , не желая , чтобы она передала.Я приеду к тебе в Петербург , но только после экзаменов . Если ты согласишься , мы проживем лето где-нибудь на даче , и я немного подготовлюсь , чтобы не было трудно на первых порах на курсах » .Это письмо расстроило меня , но полученное вслед за ним второе , длинное анонимное послание , переполнило чашу.В высокопарных , кудреватых выражениях неизвестный автор предостерегал меня против печальной судьбы всех молодых людей , слепо предающихся своим страстям и не разбирающих достоинств и недостатков существа , с которым намеревается вступить в союз , « узы какового легки и незаметны вначале , но впоследствии превращаются в тяжкую цепь , подобную той , какую влачат несчастные каторжники » . Так выражался неизвестный автор письма ... « Верьте благородному слову опытного старца , господин Лопатин , что неравенство в браке есть вещь весьма ужасная . Вещь эта лишила мир многих великих талантов ; прошу то помнить , господин Лопатин » . Затем следовал целый обвинительный акт против « Надежды » , душа которой называлась даже « добычею пекла » ( тут я уже решительно узнал руку капитана ) . Она обвинялась в долгой развратной жизни ,
могла бы выйти , если бы захотела , « ибо имеет родственников своей фамилии , хотя весьма удаленных , которые — я уверен в том — извлекли бы падшую из ее социального положения , но , по натуральной склонности сей особы к разврату , она предпочитала погрязать в болоте , из которого вы тщетно имеете намерение спасти ее , причем , без сомнения , погубите и жизнь свою и чудный ваш талант » . Она обвинялась в убийстве человека , « и также весьма порядочного господина , не отличавшегося талантами , подобно вам , но прекрасного человека , получавшего на службе пятьдесят рублей в месяц и имевшего в виду увеличить свое содержание , которое было бы весьма достаточно для жизни их обоих , ибо на что же могло рассчитывать подобное существо , как эта презренная , которая , однако , по склонности своей , предпочла отказать этому молодому человеку , господину Никитину , в браке , лишь бы продолжать гнусную жизнь свою ? .. » Письмо было очень длинное ; я не дочитал и бросил его в топившуюся печку . Участие Бессонова в этом деле для меня показалось несомненным . С какой стати капитану заботиться о спасении моей души ? Вся кровь бросилась мне в голову , и первым моим движением было бежать к Бессонову . Я не знаю , что бы я с ним сделал . О капитане я не думал : этот ренегат , скрывающий свое ренегатство , был уговорен , подпоен , может быть чем-нибудь запуган . Я схватил шляпу и был уже у дверей , когда опомнился . Лучше было прежде успокоиться и потом уже решить , что делать.Я утвердился в этом решении и , в ожидании Надежды Николаевны , попробовал писать кое-какие аксессуары картины , думая успокоиться в работе ; но кисть прыгала по холсту , и глаза не видели красок . Я оделся , чтобы выйти и освежиться на воздухе ; отворив дверь , я увидел , что перед ней стоит Надежда Николаевна , бледная , задыхающаяся , с выражением ужаса в широко раскрытых глазах.Из дневника Бессонова . Тоска ! Тоска эта преследует меня , где бы я ни был , что бы я ни делал , чтобы забыть , утолить ее чем-нибудь . Глаза мои наконец открылись ; с тех пор как я ничего не записываю в этот дневник , прошел месяц , и в этот месяц решилось все . Куда девалось это хваленое философское спокойствие ? Где мои бессонные ночи , проводимые за работой ? Я , тот самый я , который гордился тем , что имею характер в наше бесхарактерное время , смят и уничтожен налетевшей бурей ... Какой бурей ? Разве это буря ? Я презираю себя , презираю за свою прежнюю гордость , которая не помешала мне склониться перед пустой страстью ; презираю за то , что позволил этому дьяволу в образе женщины овладеть своей душой . Да , если бы во мне жила вера в сверхъестественное , я не мог бы иначе объяснить случившееся , как наваждением.Перечитал написанные строчки ... Что за унизительные , жалкие жалобы ! О , где ты , моя гордость , где сила воли , дававшая мне возможность переламывать себя и жить не так , как живется , а как я хотел жить ? Я унизился до мелочной интриги : написал письмо матери , и она , без сомнения ,
все , что я хотел , его сестре , и из этого ничего не вышло ; в нетерпении я заставил старого дурака написать безграмотное письмо Лопатину — и из этого ничего не выйдет , я знаю это . Он бросит письмо в огонь , или , еще хуже , он покажет его ей , своей любовнице , и они вместе будут читать его , потешаться над безграмотными излияниями капитанской души и будут издеваться надо мной , потому что поймут , что некому было , кроме меня , толкнуть капитана на эту пошлость.Его любовнице ! Так ли это ? Слово сорвалось у меня с пера , но я до сих пор не знаю , правда ли это ? А если это не так ? Если для меня есть еще надежда ? Что заставляет меня думать , что он полюбил ее , кроме смутных подозрений , возбужденных безумной ревностью ? Три года тому назад все было возможно и легко . Я лгал в этом самом дневнике , когда писал , что отказался от нее , потому что увидел невозможность спасти . Если не лгал , то обманывал себя . Ее легко было спасти : нужно было только наклониться и поднять ее . Я не захотел наклониться . Я понял это только теперь , когда мое сердце болит любовью к ней . Любовью ! Нет , это не любовь , это страсть безумная , это пожар , в котором я весь горю . Чем потушить его ? Я пойду к ней и поговорю с нею . Я соберу все свои силы и буду говорить спокойно . Пусть она выбирает между мною и им . Я скажу только правду , скажу , что ей нельзя рассчитывать на этого впечатлительного человека , который сегодня думает о ней , а завтра его поглотит что-нибудь другое и она будет забыта . Иду ! Так или иначе , а это нужно кончить . Я слишком измучен и больше не могу ... В тот же день.Я был у нее . Сейчас иду к нему.Это последние строки , которые будут написаны в этом дневнике . Ничто не может удержать меня . Нет у меня власти над собою ... Записки Лопатина . Зачем тянуть дальше ? Не лучше ли кончить свои воспоминания на этих строках ? Нет , я напишу до конца . Все равно : если я и брошу перо и эту тетрадь , этот ужасный день будет переживаться мною в тысячный раз ; в тысячный раз я испытаю ужас , и мучения совести , и муки потери ; в тысячный раз сцена , о которой я сейчас буду писать , пройдет перед моими глазами во всех своих подробностях , и каждая из этих подробностей ляжет на сердце новым страшным ударом . Буду продолжать и доведу до конца.Я привел Надежду Николаевну в комнату ; она едва стояла на ногах и дрожала , как в лихорадке . Она смотрела на меня все тем же испуганным взглядом и в первую минуту не могла сказать слова . Я усадил ее и дал ей воды.— Андрей Николаевич , берегитесь . Заприте дверь ... не впускайте никого . Он придет сейчас.— Кто , Бессонов ? — Заприте дверь , — шептала она.Гнев овладел мною . Ему мало безыменных писем ; он дошел до насилия.— Что он сделал с вами ? Где вы его видели ? Успокойтесь . Выпейте еще воды и расскажите . Где вы его видели ? — Он был у меня ... — В первый раз ? — Нет , не в первый . Он был еще два раза . Я не хотела говорить вам , чтобы не рассердить вас .