Daria/rus_authors huggingface dataset:
— Именем его императорского величества , государя императора Петра Первого , объявляю ревизию сему сумасшедшему дому ! Эти слова были сказаны громким , резким , звенящим голосом . Писарь больницы , записывавший больного в большую истрепанную книгу на залитом чернилами столе , не удержался от улыбки . Но двое молодых людей , сопровождавшие больного , не смеялись : они едва держались на ногах после двух суток , проведенных без сна , наедине с безумным , которого они только что привезли по железной дороге . На предпоследней станции припадок бешенства усилился ; где-то достали сумасшедшую рубаху и , позвав кондукторов и жандарма , надели на больного . Так привезли его в город , так доставили и в больницу.Он был страшен . Сверх изорванного во время припадка в клочья серого платья куртка из грубой парусины с широким вырезом обтягивала его стан ; длинные рукава прижимали его руки к груди накрест и были завязаны сзади . Воспаленные , широко раскрытые глаза ( он не спал десять суток ) горели неподвижным горячим блеском ; нервная судорога подергивала край нижней губы ; спутанные курчавые волосы падали гривой на лоб ; он быстрыми тяжелыми шагами ходил из угла в угол конторы , пытливо осматривая старые шкапы с бумагами и клеенчатые стулья и изредка взглядывая на своих спутников.— Сведите его в отделение . Направо.— Я знаю , знаю . Я был уже здесь с вами в прошлом году . Мы осматривали больницу . Я все знаю , и меня будет трудно обмануть , — сказал больной.Он повернулся к двери . Сторож растворил ее перед ним ; тою же быстрою , тяжелою и решительною походкою , высоко подняв безумную голову , он вышел из конторы и почти бегом пошел направо , в отделение душевнобольных . Провожавшие едва успевали идти за ним.— Позвони . Я не могу . Вы связали мне руки.Швейцар отворил двери , и путники вступили в больницу.Это было большое каменное здание старинной казенной постройки . Два больших зала , один — столовая , другой — общее помещение для спокойных больных , широкий коридор со стеклянной дверью , выходившей в сад с цветником , и десятка два отдельных комнат , где жили больные , занимали нижний этаж ; тут же были устроены две темные комнаты , одна обитая тюфяками , другая досками , в которые сажали буйных , и огромная мрачная комната со сводами — ванная . Верхний этаж занимали женщины . Нестройный шум , прерываемый завываниями и воплями , несся оттуда . Больница была устроена на восемьдесят человек , но так как она одна служила на несколько окрестных губерний , то в ней помещалось до трехсот . В небольших каморках было по четыре и по пяти кроватей ; зимой , когда больных не выпускали в сад и все окна за железными решетками бывали наглухо заперты , в больнице становилось невыносимо душно.Нового больного отвели в комнату , где помещались ванны . И на здорового человека она могла произвести тяжелое впечатление , а на расстроенное , возбужденное воображение действовала тем более тяжело . Это была большая комната со сводами , с липким каменным полом ,
в углу окном ; стены и своды были выкрашены темно-красною масляною краскою ; в почерневшем от грязи полу , в уровень с ним , были вделаны две каменные ванны , как две овальные , наполненные водою ямы . Огромная медная печь с цилиндрическим котлом для нагревания воды и целой системой медных трубок и кранов занимала угол против окна ; все носило необыкновенно мрачный и фантастический для расстроенной головы характер , и заведовавший ванными сторож , толстый , вечно молчавший хохол , своею мрачною физиономиею увеличивал впечатление.И когда больного привели в эту страшную комнату , чтобы сделать ему ванну и , согласно с системой лечения главного доктора больницы , наложить ему на затылок большую мушку , он пришел в ужас и ярость . Нелепые мысли , одна чудовищнее другой , завертелись в его голове . Что это ? Инквизиция ? Место тайной казни , где враги его решили покончить с ним ? Может быть , самый ад ? Ему пришло наконец в голову , что это какое-то испытание . Его раздели , несмотря на отчаянное сопротивление . С удвоенною от болезни силою он легко вырывался из рук нескольких сторожей , так что они падали на пол ; наконец четверо повалили его и , схватив за руки и за ноги , опустили в теплую воду . Она показалась ему кипятком , и в безумной голове мелькнула бессвязная отрывочная мысль об испытании кипятком и каленым железом . Захлебываясь водою и судорожно барахтаясь руками и ногами , за которые его крепко держали сторожа , он , задыхаясь , выкрикивал бессвязную речь , о которой невозможно иметь представления , не слышав ее на самом деле . Тут были и молитвы и проклятия . Он кричал , пока не выбился из сил , и наконец тихо , с горячими слезами , проговорил фразу , совершенно не вязавшуюся с предыдущей речью : — Святой великомученик Георгий ! В руки твои предаю тело мое . А дух — нет , о нет ! .. Сторожа все еще держали его , хотя он и успокоился . Теплая ванна и пузырь со льдом , положенный на голову , произвели свое действие . Но когда его , почти бесчувственного , вынули из воды и посадили на табурет , чтобы поставить мушку , остаток сил и безумные мысли снова точно взорвало.— За что ? За что ? — кричал он . — Я никому не хотел зла . За что убивать меня ? О-о-о ! О господи ! О вы , мучимые раньше меня ! Вас молю , избавьте ... Жгучее прикосновение к затылку заставило его отчаянно биться . Прислуга не могла с ним справиться и не знала , что делать.— Ничего не поделаешь , — сказал производивший операцию солдат . — Нужно стереть.Эти простые слова привели больного в содрогание . « Стереть ! .. Что стереть ? Кого стереть ? Меня ! » — подумал он и в смертельном ужасе закрыл глаза . Солдат взял за два конца грубое полотенце и , сильно нажимая , быстро провел им по затылку , сорвав с него и мушку и верхний слой кожи и оставив обнаженную красную ссадину . Боль от этой операции , невыносимая и для спокойного и здорового человека , показалась больному концом всего . Он отчаянно рванулся всем телом , вырвался из рук сторожей ,
плитам . Он думал , что ему отрубили голову . Он хотел крикнуть и не мог . Его отнесли на койку в беспамятстве , которое перешло в глубокий , мертвый и долгий сон.Он очнулся ночью . Все было тихо ; из соседней большой комнаты слышалось дыхание спящих больных . Где-то далеко монотонным , странным голосом разговаривал сам с собою больной , посаженный на ночь в темную комнату , да сверху , из женского отделения , хриплый контральто пел какую-то дикую песню . Больной прислушивался к этим звукам . Он чувствовал страшную слабость и разбитость во всех членах ; шея его сильно болела.— Где я ? Что со мной ? — пришло ему в голову . И вдруг с необыкновенною яркостью ему представился последний месяц его жизни , и он понял , что он болен и чем болен . Ряд нелепых мыслей , слов и поступков вспомнился ему , заставляя содрогаться всем существом.— Но это кончено , слава богу , это кончено ! — прошептал он и снова уснул.Открытое окно с железными решетками выходило в маленький закоулок между большими зданиями и каменной оградой ; в этот закоулок никто никогда не заходил , и он весь густо зарос каким-то диким кустарником и сиренью , пышно цветшею в то время года ... За кустами , прямо против окна , темнела высокая ограда , высокие верхушки деревьев большого сада , облитые и проникнутые лунным светом , глядели из-за нее . Справа подымалось белое здание больницы с освещенными изнутри окнами с железными решетками ; слева — белая , яркая от луны , глухая стена мертвецкой . Лунный свет падал сквозь решетку окна вовнутрь комнаты , на пол , и освещал часть постели и изумученное , бледное лицо больного с закрытыми глазами ; теперь в нем не было ничего безумного . Это был глубокий , тяжелый сон измученного человека , без сновидений , без малейшего движения и почти без дыхания . На несколько мгновений он проснулся в полной памяти , как будто бы здоровым , затем чтобы утром встать с постели прежним безумцем.— Как вы себя чувствуете ? — спросил его на другой день доктор.Больной , только что проснувшись , еще лежал под одеялом.— Отлично ! — отвечал он , вскакивая , надевая туфли и хватаясь за халат . — Прекрасно ! только одно : вот ! Он показал себе на затылок.— Я не могу повернуть шеи без боли . Но это ничего . Все хорошо , если его понимаешь ; а я понимаю.— Вы знаете , где вы ? — Конечно , доктор ! Я в сумасшедшем доме . Но ведь , если понимаешь , это решительно все равно . Решительно все равно.Доктор пристально смотрел ему в глаза . Его красивое холеное лицо с превосходно расчесанной золотистой бородой и спокойными голубыми глазами , смотревшими сквозь золотые очки , было неподвижно и непроницаемо . Он наблюдал.— Что вы так пристально смотрите на меня ? Вы не прочтете того , что у меня в душе , — продолжал больной , — а я ясно читаю в вашей ! Зачем вы делаете зло ? Зачем вы собрали эту толпу несчастных и держите ее здесь ? Мне все равно : я все понимаю и спокоен ; но они ? К чему эти мученья ? Человеку , который достиг того , что в душе его есть великая мысль , общая мысль ,
ему все равно , где жить , что чувствовать . Даже жить и не жить ... Ведь так ? — Может быть , — отвечал доктор , садясь на стул в углу комнаты так , чтобы видеть больного , который быстро ходил из угла в угол , шлепая огромными туфлями конской кожи и размахивая полами халата из бумажной материи с широкими красными полосами и крупными цветами . Сопровождавшие доктора фельдшер и надзиратель продолжали стоять навытяжку у дверей.— И у меня она есть ! — воскликнул больной . — И когда я нашел ее , я почувствовал себя переродившимся . Чувства стали острее , мозг работает как никогда . Что прежде достигалось длинным путем умозаключений и догадок , теперь я познаю интуитивно . Я достиг реально того , что выработано философией . Я переживаю самим собою великие идеи о том , что пространство и время — суть фикции . Я живу во всех веках . Я живу без пространства , везде или нигде , как хотите . И поэтому мне все равно , держите ли вы меня здесь или отпустите на волю , свободен я или связан . Я заметил , что тут есть еще несколько таких же . Но для остальной толпы такое положение ужасно . Зачем вы не освободите их ? Кому нужно ... — Вы сказали , — перебил его доктор , — что вы живете вне времени и пространства . Однако нельзя не согласиться , что мы с вами в этой комнате и что теперь , — доктор вынул часы , — половина одиннадцатого , 6-го мая 18 * * года . Что вы думаете об этом ? — Ничего . Мне все равно , где ни быть и когда ни жить . Если мне все равно , не значит ли это , что я везде и всегда ? .. Доктор усмехнулся.— Редкая логика , — сказал он , вставая . — Пожалуй , вы правы . До свидания . Не хотите ли вы сигарку ? — Благодарю вас . — Он остановился , взял сигару и нервно откусил ее кончик . — Это помогает думать , — сказал он . — Это мир , микрокосм . На одном конце щелочи , на другом — кислоты ... Таково равновесие и мира , в котором нейтрализуются противоположные начала . Прощайте , доктор ! Доктор отправился дальше . Большая часть больных ожидала его , вытянувшись у своих коек . Никакое начальство не пользуется таким почетом от своих подчиненных , каким доктор-психиатр от своих помешанных.А больной , оставшись один , продолжал порывисто ходить из угла в угол камеры . Ему принесли чай ; он , не присаживаясь , в два приема опорожнил большую кружку и почти в одно мгновение съел большой кусок белого хлеба . Потом он вышел из комнаты и несколько часов , не останавливаясь , ходил своею быстрою и тяжелой походкой из конца в конец всего здания . День был дождливый , и больных не выпускали в сад . Когда фельдшер стал искать нового больного , ему указали на конец коридора ; он стоял здесь , прильнувши лицом к стеклу стеклянной садовой двери , и пристально смотрел на цветник . Его внимание привлек необыкновенно яркий алый цветок , один из видов мака.— Пожалуйте взвеситься , — сказал фельдшер , трогая его за плечо.И когда тот повернулся к нему лицом , он чуть не отшатнулся в испуге : столько дикой злобы и ненависти горело в безумных глазах . Но ,
, он тотчас же переменил выражение лица и послушно пошел за ним , не сказав ни одного слова , как будто погруженный в глубокую думу . Они прошли в докторский кабинет ; больной сам встал на платформу небольших десятичных весов : фельдшер , свесив его , отметил в книге против его имени 109 фунтов . На другой день было 107 , на третий 106.— Если так пойдет дальше , он не выживет , — сказал доктор и приказал кормить его как можно лучше.Но , несмотря на это и на необыкновенный аппетит больного , он худел с каждым днем , и фельдшер каждый день записывал в книгу все меньшее и меньшее число фунтов . Больной почти не спал и целые дни проводил в непрерывном движении.Он сознавал , что он в сумасшедшем доме ; он сознавал даже , что он болен . Иногда , как в первую ночь , он просыпался среди тишины после целого дня буйного движения , чувствуя ломоту во всех членах и страшную тяжесть в голове , но в полном сознании . Может быть , отсутствие впечатлений в ночной тишине и полусвете , может быть , слабая работа мозга только что проснувшегося человека делали то , что в такие минуты он ясно понимал свое положение и был как будто бы здоров . Но наступал день ; вместе со светом и пробуждением жизни в больнице его снова волною охватывали впечатления ; больной мозг не мог справиться с ними , и он снова был безумным . Его состояние было странною смесью правильных суждений и нелепостей . Он понимал , что вокруг него все больные , но в то же время в каждом из них видел какое-нибудь тайно скрывающееся или скрытое лицо , которое он знал прежде или о котором читал или слыхал . Больница была населена людьми всех времен и всех стран . Тут были и живые и мертвые . Тут были знаменитые и сильные мира и солдаты , убитые в последнюю войну и воскресшие . Он видел себя в каком-то волшебном , заколдованном круге , собравшем в себя всю силу земли , и в горделивом исступлении считал себя за центр этого круга . Все они , его товарищи по больнице , собрались сюда затем , чтобы исполнить дело , смутно представлявшееся ему гигантским предприятием , направленным к уничтожению зла на земле . Он не знал , в чем оно будет состоять , но чувствовал в себе достаточно сил для его исполнения . Он мог читать мысли других людей ; видел в вещах всю их историю ; большие вязы в больничном саду рассказывали ему целые легенды из пережитого ; здание , действительно построенное довольно давно , он считал постройкой Петра Великого и был уверен , что царь жил в нем в эпоху Полтавской битвы . Он прочел это на стенах , на обвалившейся штукатурке , на кусках кирпича и изразцов , находимых им в саду ; вся история дома и сада была написана на них . Он населил маленькое здание мертвецкой десятками и сотнями давно умерших людей и пристально вглядывался в оконце , выходившее из ее подвала в уголок сада , видя в неровном отражении света в старом радужном и грязном стекле знакомые черты , виденные им когда-то в жизни или на портретах.Между тем наступила ясная ,
. Их отделение сада , небольшое , но густо заросшее деревьями , было везде , где только можно , засажено цветами . Надзиратель заставлял работать в нем всех сколько-нибудь способных к труду ; целые дни они мели и посыпали песком дорожки , пололи и поливали грядки цветов , огурцов , арбузов и дынь , вскопанные их же руками . Угол сада зарос густым вишняком ; вдоль него тянулись аллеи из вязов ; посредине , на небольшой искусственной горке , был разведен самый красивый цветник во всем саду ; яркие цветы росли по краям верхней площадки , а в центре ее красовалась большая , крупная и редкая , желтая с красными крапинками далия . Она составляла центр и всего сада , возвышаясь над ним , и можно было заметить , что многие больные придавали ей какое-то таинственное значение . Новому больному она казалась тоже чем-то не совсем обыкновенным , каким-то палладиумом сада и здания . Все дорожки были также обсажены руками больных . Тут были всевозможные цветы , встречающиеся в малороссийских садиках : высокие розы , яркие петунии , кусты высокого табаку с небольшими розовыми цветами , мята , бархатцы , настурции и мак . Тут же , недалеко от крыльца , росли три кустика мака какой-то особенной породы ; он был гораздо меньше обыкновенного и отличался от него необыкновенною яркостью алого цвета . Этот цветок и поразил больного , когда он в первый день после поступления в больницу смотрел в сад сквозь стеклянную дверь.Выйдя в первый раз в сад , он прежде всего , не сходя со ступень крыльца , посмотрел на эти яркие цветы . Их было всего только два ; случайно они росли отдельно от других и на невыполотом месте , так что густая лебеда и какой-то бурьян окружали их.Больные один за другим выходили из дверей , у которых стоял сторож и давал каждому из них толстый белый , вязанный из бумаги колпак с красным крестом на лбу . Колпаки эти побывали на войне и были куплены на аукционе . Но больной , само собою разумеется , придавал этому красному кресту особое , таинственное значение . Он снял с себя колпак и посмотрел на крест , потом на цветы мака . Цветы были ярче.— Он побеждает , — сказал больной , — но мы посмотрим.И он сошел с крыльца . Осмотревшись и не заметив сторожа , стоявшего сзади него , он перешагнул грядку и протянул руку к цветку , но не решился сорвать его . Он почувствовал жар и колотье в протянутой руке , а потом и во всем теле , как будто бы какой-то сильный ток неизвестной ему силы исходил от красных лепестков и пронизывал все его тело . Он придвинулся ближе и протянул руку к самому цветку , но цветок , как ему казалось , защищался , испуская ядовитое , смертельное дыхание . Голова его закружилась ; он сделал последнее отчаянное усилие и уже схватился за стебелек , как вдруг тяжелая рука легла ему на плечо . Это сторож схватил его.— Нельзя рвать , — сказал старик хохол . — И на грядку не ходи . Тут много вас , сумасшедших , найдется : каждый по цветку , весь сад разнесут , — убедительно сказал он , все держа его за плечо.Больной посмотрел ему в лицо ,
освободился от его руки и в волнении пошел по дорожке . « О несчастные ! — думал он . — Вы не видите , вы ослепли до такой степени , что защищаете его . Но во что бы то ни стало я покончу с ним . Не сегодня , так завтра мы померяемся силами . И если я погибну , не все ли равно ... » Он гулял по саду до самого вечера , заводя знакомства и ведя странные разговоры , в которых каждый из собеседников слышал только ответы на свои безумные мысли , выражавшиеся нелепо-таинственными словами . Больной ходил то с одним товарищем , то с другим и к концу дня еще более убедился , что « все готово » , как он сказал сам себе . Скоро , скоро распадутся железные решетки , все эти заточенные выйдут отсюда и помчатся во все концы земли , и весь мир содрогнется , сбросит с себя ветхую оболочку и явится в новой , чудной красоте . Он почти забыл о цветке , но , уходя из сада и поднимаясь на крыльцо , снова увидел в густой потемневшей и уже начинавшей роситься траве точно два красных уголька . Тогда больной отстал от толпы и , став позади сторожа , выждал удобного мгновения . Никто не видел , как он перескочил через грядку , схватил цветок и торопливо спрятал его на своей груди под рубашкой . Когда свежие , росистые листья коснулись его тела , он побледнел как смерть и в ужасе широко раскрыл глаза . Холодный пот выступил у него на лбу.В больнице зажгли лампы ; в ожидании ужина большая часть больных улеглась на постели , кроме нескольких беспокойных , торопливо ходивших по коридору и залам . Больной с цветком был между ними . Он ходил , судорожно сжав руки у себя на груди крестом : казалось , он хотел раздавить , размозжить спрятанное на ней растение . При встрече с другими он далеко обходил их , боясь прикоснуться к ним краем одежды . « Не подходите , не подходите ! » — кричал он . Но в больнице на такие возгласы мало кто обращал внимание . И он ходил все скорее и скорее , делал шаги все больше и больше , ходил час , два с каким-то остервенением.— Я утомлю тебя . Я задушу тебя ! — глухо и злобно говорил он.Иногда он скрежетал зубами.В столовую подали ужинать . На большие столы без скатертей поставили по нескольку деревянных крашеных и золоченых мисок с жидкою пшенною кашицею ; больные уселись на лавки ; им роздали по ломтю черного хлеба . Ели деревянными ложками человек по восьми из одной миски . Некоторым , пользовавшимся улучшенной пищей , подали отдельно . Наш больной , быстро проглотив свою порцию , принесенную сторожем , который позвал его в его комнату , не удовольствовался этим и пошел в общую столовую.— Позвольте мне сесть здесь , — сказал он надзирателю.— Разве вы не ужинали ? — спросил надзиратель , разливая добавочные порции каши в миски.— Я очень голоден . И мне нужно сильно подкрепиться . Вся моя поддержка в пище ; вы знаете , что я совсем не сплю.— Кушайте , милый , на здоровье . Тарас , дай им ложку и хлеба.Он подсел к одной из чашек и съел еще огромное количество каши.— Ну , довольно , довольно , — сказал наконец надзиратель , когда все кончили ужинать ,
а наш больной еще продолжал сидеть над чашкой , черпая из нее одной рукой кашу , а другой крепко держась за грудь . — Объедитесь.— Эх , если бы вы знали , сколько сил мне нужно , сколько сил ! Прощайте , Николай Николаич , — сказал больной , вставая из-за стола и крепко сжимая руку надзирателя . — Прощайте.— Куда же вы ? — спросил с улыбкой надзиратель.— Я ? Никуда . Я остаюсь . Но , может быть , завтра мы не увидимся . Благодарю вас за вашу доброту.И он еще раз крепко пожал руку надзирателю . Голос его дрожал , на глазах выступили слезы.— Успокойтесь , милый , успокойтесь , — отвечал надзиратель . — К чему такие мрачные мысли ? Подите лягте да засните хорошенько . Вам больше спать следует ; если будете спать хорошо , скоро и поправитесь.Больной рыдал . Надзиратель отвернулся , чтобы приказать сторожам поскорее убирать остатки ужина . Через полчаса в больнице все уже спало , кроме одного человека , лежавшего нераздетым на своей постели в угловой комнате . Он дрожал как в лихорадке и судорожно стискивал себе грудь , всю пропитанную , как ему казалось , неслыханно смертельным ядом.Он не спал всю ночь . Он сорвал этот цветок , потому что видел в таком поступке подвиг , который он был обязан сделать . При первом взгляде сквозь стеклянную дверь алые лепестки привлекли его внимание , и ему показалось , что он с этой минуты вполне постиг , что именно должен он совершить на земле . В этот яркий красный цветок собралось все зло мира . Он знал , что из мака делается опиум ; может быть , эта мысль , разрастаясь и принимая чудовищные формы , заставила его создать страшный фантастический призрак . Цветок в его глазах осуществлял собою все зло ; он впитал в себя всю невинно пролитую кровь ( оттого он и был так красен ) , все слезы , всю желчь человечества . Это было таинственное , страшное существо , противоположность богу , Ариман , принявший скромный и невинный вид . Нужно было сорвать его и убить . Но этого мало , — нужно было не дать ему при издыхании излить все свое зло в мир . Потому-то он и спрятал его у себя на груди . Он надеялся , что к утру цветок потеряет всю свою силу . Его зло перейдет в его грудь , его душу , и там будет побеждено или победит — тогда сам он погибнет , умрет , но умрет как честный боец и как первый боец человечества , потому что до сих пор никто не осмеливался бороться разом со всем злом мира.— Они не видели его . Я увидел . Могу ли я оставить его жить ? Лучше смерть.И он лежал , изнемогая в призрачной , несуществующей борьбе , но все-таки изнемогая . Утром фельдшер застал его чуть живым . Но , несмотря на это , через несколько времени возбуждение взяло верх , он вскочил с постели и по-прежнему забегал по больнице , разговаривая с больными и сам с собою громче и несвязнее , чем когда-нибудь . Его не пустили в сад ; доктор , видя , что вес его уменьшается , а он все не спит и все ходит и ходит , приказал впрыснуть ему под кожу большую дозу морфия . Он не сопротивлялся : к счастью ,
операцией . Он скоро заснул ; бешеное движение прекратилось , и постоянно сопутствовавший ему , создавшийся из такта его порывистых шагов , громкий мотив исчез из ушей . Он забылся и перестал думать обо всем , и даже о втором цветке , который нужно было сорвать.Однако он сорвал его через три дня , на глазах у старика , не успевшего предупредить его . Сторож погнался за ним . С громким торжествующим воплем больной вбежал в больницу и , кинувшись в свою комнату , спрятал растение на груди.— Ты зачем цветы рвешь ? — спросил прибежавший за ним сторож . Но больной , уже лежавший на постели в привычной позе со скрещенными руками , начал говорить такую чепуху , что сторож только молча снял с него забытый им в поспешном бегстве колпак с красным крестом и ушел . И призрачная борьба началась снова . Больной чувствовал , что из цветка длинными , похожими на змей , ползучими потоками извивается зло ; они опутывали его , сжимали и сдавливали члены и пропитывали все тело своим ужасным содержанием . Он плакал и молился богу в промежутках между проклятиями , обращенными к своему врагу . К вечеру цветок завял . Больной растоптал почерневшее растение , подобрал остатки с пола и понес в ванную . Бросив бесформенный комочек зелени в раскаленную каменным углем печь , он долго смотрел , как его враг шипел , съеживался и наконец превратился в нежный снежно-белый комочек золы . Он дунул , и все исчезло.На другой день больному стало хуже . Страшно бледный с ввалившимися щеками , с глубоко ушедшими внутрь глазных впадин горящими глазами , он , уже шатающейся походкой и часто спотыкаясь , продолжал свою бешеную ходьбу и говорил , говорил без конца.— Мне не хотелось бы прибегать к насилию , — сказал своему помощнику старший доктор.— Но ведь необходимо остановить эту работу . Сегодня в нем 93 фунта веса . Если так пойдет дальше , он умрет через два дня.Старший доктор задумался.— Морфий ? Хлорал ? — сказал он полувопросительно.— Вчера морфий уже не действовал.— Прикажите связать его . Впрочем , я сомневаюсь , чтобы он уцелел.И больного связали . Он лежал , одетый в сумасшедшую рубаху , на своей постели , крепко привязанный широкими полосами холста к железным перекладинам кровати . Но бешенство движений не уменьшилось , а скорее возросло . В течение многих часов он упорно силился освободиться от своих пут . Наконец однажды , сильно рванувшись , он разорвал одну из повязок , освободил ноги и , выскользнув из-под других , начал со связанными руками расхаживать по комнате , выкрикивая дикие , непонятные речи.— О , щоб тоби ! .. — закричал вошедший сторож . — Який тоби бис помогав ! Грицко ! Иван ! Идите швидче , бо вин развязавсь.Они втроем накинулись на больного , и началась долгая борьба , утомительная для нападавших и мучительная для защищавшегося человека , тратившего остаток истощенных сил . Наконец его повалили на постель и скрутили крепче прежнего.— Вы не понимаете , что вы делаете ! — кричал больной , задыхаясь . — Вы погибаете ! Я видел третий , едва распустившийся .
он уже готов . Дайте мне кончить дело ! Нужно убить его , убить ! убить ! Тогда все будет кончено , все спасено . Я послал бы вас , но это могу сделать только один я. Вы умерли бы от одного прикосновения.— Молчите , паныч , молчите ! — сказал старик сторож , оставшийся дежурить около постели.Больной вдруг замолчал . Он решился обмануть сторожей . Его продержали связанным целый день и оставили в таком положении на ночь . Накормив его ужином , сторож постлал что-то около постели и улегся . Через минуту он спал крепким сном , а больной принялся за работу.Он изогнулся всем телом , чтобы коснуться железной продольной перекладины постели , и , нащупав ее спрятанной в длинном рукаве сумасшедшей рубахи кистью руки , начал быстро и сильно тереть рукав об железо . Через несколько времени толстая парусина подалась , и он высвободил указательный палец . Тогда дело пошло скорее . С совершенно невероятной для здорового человека ловкостью и гибкостью он развязал сзади себя узел , стягивавший рукава , расшнуровал рубаху и после этого долго прислушивался к храпению сторожа . Но старик спал крепко . Больной снял рубаху и отвязался от кровати . Он был свободен . Он попробовал дверь : она была заперта изнутри , и ключ , вероятно , лежал в кармане у сторожа . Боясь разбудить его , он не посмел обыскивать карманы и решился уйти из комнаты через окно.Была тихая , теплая и темная ночь ; окно было открыто ; звезды блестели на черном небе . Он смотрел на них , отличая знакомые созвездия и радуясь тому , что они , как ему казалось , понимают его и сочувствуют ему . Мигая , он видел бесконечные лучи , которые они посылали ему , и безумная решимость увеличивалась . Нужно было отогнуть толстый прут железной решетки , пролезть сквозь узкое отверстие в закоулок , заросший кустами , перебраться через высокую каменную ограду . Там будет последняя борьба , а после — хоть смерть.Он попробовал согнуть толстый прут голыми руками , но железо не подавалось . Тогда , скрутив из крепких рукавов сумасшедшей рубахи веревку , он зацепил ею за выкованное на конце прута копье и повис на нем всем телом . После отчаянных усилий , почти истощивших остаток его сил , копье согнулось ; узкий проход был открыт . Он протискался сквозь него , ссадив себе плечи , локти и обнаженные колени , пробрался сквозь кусты и остановился перед стеной . Все было тихо ; огни ночников слабо освещали изнутри окна огромного здания ; в них не было видно никого . Никто не заметит его ; старик , дежуривший у его постели , вероятно , спит крепким сном . Звезды ласково мигали лучами , проникавшими до самого его сердца.— Я иду к вам , — прошептал он , глядя на небо.Оборвавшись после первой попытки , с оборванными ногтями , окровавленными руками и коленями , он стал искать удобного места . Там , где ограда сходилась со стеной мертвецкой , из нее и из стены выпало несколько кирпичей . Больной нащупал эти впадины и воспользовался ими . Он влез на ограду , ухватился за ветки вяза , росшего по ту сторону ,
на землю.Он кинулся к знакомому месту около крыльца . Цветок темнел своей головкой , свернув лепестки и ясно выделяясь на росистой траве.— Последний ! — прошептал больной . — Последний ! Сегодня победа или смерть . Но это для меня уже все равно . Погодите , — сказал он , глядя на небо , — я скоро буду с вами.Он вырвал растение , истерзал его , смял и , держа его в руке , вернулся прежним путем в свою комнату . Старик спал . Больной , едва дойдя до постели , рухнул на нее без чувств ... Утром его нашли мертвым . Лицо его было спокойно и светло ; истощенные черты с тонкими губами и глубоко впавшими закрытыми глазами выражали какое-то горделивое счастье . Когда его клали на носилки , попробовали разжать руку и вынуть красный цветок . Но рука закоченела , и он унес свой трофей в могилу .
Я давно хотел начать свои записки . Странная причина заставляет меня взяться за перо : иные пишут свои мемуары потому , что в них много интересного в историческом отношении ; другие потому , что им еще раз хочется пережить счастливые молодые годы ; третьи затем , чтобы покляузничать и поклеветать на давно умерших людей и оправдаться перед давно забытыми обвинениями . Ни одной из этих причин у меня нет . Я еще молодой человек ; истории не делал и не видел , как она делается ; клеветать на людей незачем и оправдываться мне не в чем . Еще раз пережить счастье ? Оно было так коротко , и конец его был так ужасен , что воспоминания о нем не доставят мне отрады , о нет ! Зачем же точно неведомый голос нашептывает мне их на ухо , зачем , когда я просыпаюсь ночью , передо мною в темноте проходят знакомые картины и образы и зачем , когда является один бледный образ , лицо мое пылает , и руки сжимаются , и ужас и ярость захватывают дыхание , как в тот день , когда я стоял лицом к лицу с своим смертельным врагом ? Я не могу отделаться от своих воспоминаний , и странная мысль пришла мне в голову . Может быть , если я изложу их на бумаге , я этим покончу все свои счеты с ними ... Может быть , они оставят меня и дадут спокойно умереть . Вот странная причина , заставляющая меня взяться за перо . Может быть , эта тетрадка будет прочтена кем-нибудь , может быть — нет . Это мало занимает меня . Поэтому я могу и не извиняться перед своими будущими читателями ни в выборе темы для своего писания , темы , нисколько не интересной людям , привыкшим заниматься если не мировыми , то общественными вопросами , ни в форме изложения . Правда , мне хочется , чтобы эти строки прочел один человек , но этот человек не осудит меня . Ему дорого все , что меня касается . Этот человек моя сестра.Отчего она сегодня так долго не идет ? Вот уже три месяца , как я пришел в себя после того дня . Первое лицо , которое я увидел , было лицо Сони . И с тех пор она проводит со мной каждый вечер . Это сделалось для нее какой-то службой . Она сидит у моей постели или у большого кресла , когда я в силах сидеть , разговаривает со мною , читает вслух газеты и книги . Ее очень огорчает , что я равнодушен к выбору чтения и предоставляю его ей.— Вот , Андрей , в « Вестнике Европы » новый роман : « Она думала , что это не так » .— Хорошо , голубчик , будем читать « Она думала , что это не так » .— Роман миссис Гей.— Хорошо , хорошо ... И она начинает читать длинную историю о каком-то мистере Скрипле и мисс Гордон и после первых двух страниц обращает на меня свои большие добрые глаза и говорит : — Это недолго : « Вестник Европы » всегда сокращает романы.— Хорошо , хорошо . Я буду слушать.Она продолжала читать обстоятельную историю , выдуманную госпожою Гей , а я смотрю на ее опущенное лицо и не слушаю назидательной истории . И иногда , в тех местах романа , где , по замыслу госпожи Гей , нужно бы было смеяться , горькие слезы душат мне горло . Она оставляет книгу и ,
взглядом , кладет мне на лоб свою руку.— Андрей , милый , опять ... Ну , будет , будет . Не плачь . Все пройдет , все забудется ... — говорит она тем тоном , каким мать утешает ребенка , набившего себе на лбу шишку . И хотя моя шишка пройдет только с жизнью , которая — я чувствую — понемногу уходит из моего тела , я все-таки успокаиваюсь.О моя дорогая сестра ! Как я чувствую цену этой женской ласки ! Да благословит тебя бог , и пусть черные страницы начала твоей жизни , страницы , на которых вписано мое имя , — сменятся радостной повестью счастья ! Только пусть эта повесть не будет похожа на утомительное повествование миссис Гей.Звонок ! Наконец-то ! Это она ; она придет , внесет в мою темную и душную комнату запах свежести , нарушит ее молчание тихою , ласковою речью и осветит ее своею красотою.Я не помню своей матери , а отец умер , когда мне было четырнадцать лет . Мой опекун , дальний родственник , перевел меня в одну из петербургских гимназий ; через четыре года я кончил в ней курс . Я был совершенно свободен ; опекун , человек , занятый своими огромными делами , в своих заботах обо мне ограничивался только выдачей мне денег , в количестве , по его мнению , необходимом для того , чтобы я не бедствовал . Это был не очень большой доход , но совершенно избавлявший меня от забот о куске хлеба и позволивший мне выбрать себе дорогу.Выбор был сделай давно . Лет четырех я любил больше всего на свете возиться с карандашами и красками , а к концу курса в гимназии рисовал уже очень порядочно , так что без всяких затруднений поступил в Академию художеств.Был ли у меня талант ? Теперь , когда я уже никогда не подойду к холсту , я , кажется , могу беспристрастно взглянуть на себя как на художника . Да , у меня был талант . Я думаю так не по отзывам товарищей и знатоков , не по быстроте , с какою я прошел курс академии , а по тому жившему во мне чувству , которое являлось всякий раз , когда я начинал работать . Тот , кто не художник , не может испытать тяжелого и сладкого волнения , с каким первый раз приступаешь к новому холсту , чтобы начертить на нем свое создание . Тот , кто не художник , не может испытать забвения всего окружающего , когда дух погружен в образы ... Да , у меня был талант , и я вышел бы недюжинным живописцем.Вот они висят по стенам — мои холсты , этюды и эскизы , неоконченные , начатые картины . Вот и она ... Нужно попросить сестру , чтобы ее убрали в другую комнату . Или нет , нужно повесить ее как раз в ногах моей постели , чтобы она всегда смотрела на меня своим грустным , как будто чующим казнь взором . В синем платье , в нарядном белом чепчике с большой трехцветной кокардой сбоку , с выбившимися из-под его белой оборки густыми волнующимися прядями темно-каштановых волос , она смотрит на меня как живая . О , Шарлотта , Шарлотта ! Благословлять или проклинать тот час , когда мне пришла в голову мысль написать тебя ? А Бессонов был всегда против этого . Когда я в первый раз сказал ему о своем намерении ,
усмехнулся.— Шальные вы люди , господа российские живописцы , — сказал он . — Мало у нас своего ! Шарлотта Корде ! Какое вам дело до Шарлотты ? Разве вы можете перенести себя в то время , в ту обстановку ? Может быть , он был и прав ... Но только образ французской героини так занимал меня , что я не мог не приняться за картину . Я задумал написать ее во весь рост , одну , стоящую прямо перед зрителями , с глазами , устремленными перед собой ; она уже решилась на свой подвиг-преступление , и это написано только на ее лице : рука , которая несет смертельный удар , пока еще висит бессильно и нежно выделяется своею белизною на темно-синем суконном платье ; кружевная пелеринка , завязанная накрест , оттеняет нежную шею , по которой завтра пройдет кровавая черта ... Я помню , как ее образ создался в моей душе ... Я прочел ее историю в одной сентиментальной и , может быть , лживой книге , у Ламартина ; из ложного пафоса болтливого и любующегося своим языком и манерой француза для меня ясно и отчетливо вышла чистая фигура девушки — фанатика добра . Я перечитал о ней все , что мог достать , пересмотрел несколько ее портретов и решился написать картину.Первая картина , как первая любовь , овладевает душою вполне . Я носил в себе этот слагавшийся образ , я обдумывал мельчайшие подробности и дошел наконец до того , что , закрыв глаза , мог ясно представить себе свою Шарлотту.Но , начав картину со счастливым страхом и радостным волнением , я сразу встретил нежданное и трудно одолимое препятствие : у меня не было натурщицы.То есть они , собственно говоря , были . Я выбрал , как мне показалось , наиболее подходящую из нескольких особ , занимающихся этим делом в Петербурге , и начал усердно работать . Но , боже мой , как не похожа была эта Анна Ивановна на взлелеянное много создание , так ясно представлявшееся моим закрытым глазам ! Она позировала прекрасно , она не шевелилась по часу и добросовестно зарабатывала свой рубль , чувствуя большое удовольствие от того , что ей можно было стоять на натуре в платье и не обнажать своего тела.— Так хорошо это в платье позировать ! А то другие уж смотрят , смотрят , всю-то глазами обыщут ... — сказала она мне со вздохом и легкой краской на лице на первом сеансе.Она сделалась натурщицей всего только месяца два и не могла еще привыкнуть к своему ремеслу . Русские девушки , кажется , и никогда не могут к нему привыкнуть.Я написал ее руки , плечи и стан , но когда принялся за лицо , отчаяние овладело мною . Пухленькое молодое лицо , с немного вздернутым носом , добродушными серыми глазками , доверчиво и довольно жалобно смотревшими из-под совершенно круглых бровей , заслонило мою мечту . Я не мог пересоздать эти неопределенные и мелкие черты в то лицо . Я бился с своей Анной Ивановной три или четыре дня и наконец оставил ее в покое . Другой натурщицы не было , и я решился сделать то , чего , во всяком случае , делать не следовало : писать лицо без натуры , из головы , « от себя » , как говорят художники .
, что видел в голове свою героиню так ясно , как будто бы я видел ее перед собой живою . Но когда началась работа , кисти полетели в угол . Вместо живого лица у меня вышла какая-то схема . Идее недоставало плоти и крови.Я снял холст с мольберта и поставил его в угол лицом к стене . Неудача сильно поразила меня . Помню , что я даже схватил себя за волосы . Мне казалось , что и жить-то не стоит , задумав такую прекрасную картину ( а как она была хороша в моем воображении ! ) и не будучи в состоянии написать ее . Я бросился на кровать и с горя и досады старался заснуть.Помню , что , когда я уже забывался , позвонили : почтальон принес письмо от кузины Сони . Она радовалась тому , что я задумал большую и трудную работу , и жалела , что так трудно найти натурщицу . « Не пригожусь ли я , когда кончу институт ? Подожди полгода , Андрей , — писала она , — я приеду к тебе в Петербург , и ты можешь писать с меня хоть десять Шарлотт Корде ... если только во мне есть хоть капля сходства с тою , которая , как ты пишешь , теперь владеет твоею душой » .Соня совсем не похожа на Шарлотту . Она не способна наносить раны . Она любит больше лечить их и чудесно делает это.И меня бы она вылечила ... если бы это было возможно.Вечером я пошел к Бессонову.Я вошел к нему , когда он сидел , согнувшись над своим заваленным книгами , рукописями и вырезками из газет письменным столом . Рука его быстро ходила по бумаге : он писал очень скоро , без помарок , мелким и ровным кудреватым почерком . Он мельком взглянул на меня и продолжал писать ; упорная мысль , видимо , владела им в эту минуту , и он не хотел оторваться от работы , не передав ее бумаге . Я сел на широкий , низкий и очень потертый диван ( он спал на нем ) , стоявший в тени , и минут пять смотрел на него . Его правильный , холодный профиль мне был хорошо знаком : не раз я зачерчивал его в свои альбом , однажды даже написал с него этюд красками . Этого этюда у меня нет : он послал его матери . Но в этот вечер , потому ли , что я уселся в тени , а он был хорошо освещен ярко падавшим на него светом лампы с нелепым стеклянным абажуром , или потому , что нервы у меня были расстроены , его лицо как-то особенно привлекало мое внимание . Я смотрел на него и разбирал его голову по деталям , исследовал малейшие черты , до сих пор ускользавшие от меня . Его голова была бесспорно головой сильного человека . Может быть , не очень талантливого , но сильного.Четвероугольный череп , почти без изгиба переходивший в широкий и мощный затылок ; круто спускавшийся и выпуклый лоб ; брови , опущенные на середине и сжимавшие кожу в вертикальную складку , сильные челюсти и тонкие губы — все это казалось мне сегодня чем-то новым.— Что вы на меня так смотрите ? — вдруг спросил он , положив перо и оборачиваясь ко мне лицом.— Почему вы узнали ? — Я чувствовал . Кажется , это не предрассудок ; мне не раз приходилось испытывать подобное.— Я смотрел на ваше лицо как на модель . У вас преоригинальная голова , Сергей Васильевич.— Право ?
с усмешкою . — Ну и пусть ее.— Нет , серьезно . Вы на кого-то похожи ... из знаменитых ... — Мошенников или убийц ? — спросил он меня , не дав кончить . — Я в Лафатера не верю ... Ну , что вы ? По лицу вижу , что плохо . Не выходит ? — Да , не совсем хорошо . Бросил , совсем бросил ... — ответил я отчаянным голосом.— Я так и думал . Что ж , у вас , должно быть , натуры нет ? — Нет , нет и нет . Вы знаете , Сергей Васильевич , как я искал . Но все это до такой степени не то , что просто хоть в отчаяние приходи . Особенно эта Анна Ивановна ; она меня совсем измучила . Она стерла своей плоской физиономией решительно все . Право , даже кажется , что и в голове-то у меня теперь тот образ не так ясен.— А был ясен ? — О да , совершенно ! Если бы можно было писать с зажмуренными глазами — право , кажется , ничего лучшего не нужно . С закрытыми глазами — она здесь , вот она.И я , должно быть пресмешным образом , зажмурился , потому что Бессонов расхохотался.— Не смейтесь ; я серьезно огорчен , — сказал я.Он вдруг оборвал свой смех.— Огорчены , так не буду . Но , право , с вами смех и горе . Не я ли вам говорил : бросьте этот сюжет ! — Я и бросил.— А сколько работы , траты нервной силы , сколько напрасного огорчения теперь ! Я знал , что это так выйдет . И не потому , чтобы я предвидел , что вы не найдете модели , а потому , что сюжет-то неподходящий . Надо это в своей крови иметь . Надо быть потомком тех людей , что пережили и Марата , и Шарлотту Корде , и все это время . А вы что ? Мягчайший русский интеллигент , вялый , слабый ! Надо быть самому способным на такой поступок . А вы ? Можете ли вы , когда нужно , бросить кисть и , выражаясь высоким слогом , взять кинжал ? Ведь это для вас нечто вроде путешествия на Юпитер ... — Я не раз с вами спорил об этом , Сергей Васильевич , и , кажется , ни мне вас , ни вам меня не убедить . Художник на то и художник , чтобы уметь поставить в себя вместо своего « я » — чужое . Разве Рафаэлю нужно было быть богородицей , чтобы написать Мадонну ? Ведь это абсурд , Сергей Васильевич . Впрочем , я себе противоречу : я не хочу с вами спорить , а сам начинаю.Он хотел что-то сказать мне , но махнул рукой.— Ну , бог с вами ! — сказал он , встал и начал ходить по комнате из угла в угол , мягко ступая войлочными туфлями . — Не будем спорить . Не будем растравлять мы язвы сердца тайной , как сказал кто-то и где-то.— Кажется , никто и нигде.— А и то может быть . Стихи я обыкновенно перевираю ... Для утешения не приказать ли самоварчик ? Пора ведь.Он подошел к двери и громко крикнул , как кричат на ротном ученье : — Чаю ! Я не люблю его за эту манеру обращаться с прислугой . Мы долго молчали . Я сидел , откинувшись на подушки дивана , а он все ходил и ходил . Казалось , он думал что-то ... И наконец , остановившись передо мною , он спросил деловым тоном : — А если бы у вас была натура , вы бы попробовали еще раз ? — Еще бы ! — уныло проговорил я . — Да где ее возьмешь ? Он опять походил немного.— Видите ли , Андрей Николаевич ...
Есть тут одна ... особа ... — Если важная , то она не станет позировать.— Нет , не важная , очень не важная . Но ... очень , очень большое имею я при этом « но » .— Да какие тут « но » , Сергей Васильевич ? Если вы не шутите ? — Шучу , шучу , этого нельзя ... — Сергей Васильевич ... — сказал я умоляющим тоном.— Послушайте , что я вам скажу . Знаете , что я ценю в вас ? — начал он , остановившись передо мной . — Мы с вами почти ровесники , я старше года на два . Но я изжил и переиспытал столько , сколько вам придется изжить и переиспытать , вероятно , еще в десять лет . Я не чистый человек , злой и ... развратный ( он резко отчеканил это слово ) . Есть многие развратнее меня , но я считаю себя виновнее . Я ненавижу себя за то , что не могу быть таким чистым , каким бы я хотел быть ... как вы , например.— О каком разврате и о какой чистоте говорите вы ? — спросил я.— Я называю вещи их собственными именами . Я часто завидую вам , вашему спокойствию и чистой совести ; я завидую тому , что у вас есть ... Ну , да это все равно ! Нельзя и нельзя ! — перебил он сам себя злым голосом . — Не будем говорить об этом.— Если нельзя , то хоть объясните , что или кто у меня есть ? — спросил я.— Ничего ... Никого ... Да , впрочем , я скажу : сестра ваша , Софья Михайловна . Ведь она сестра не очень близкая по родству ? — Троюродная , — отвечал я.— Да , троюродная . Она ваша невеста , — сказал он утвердительным голосом.— Вы почему знаете ? — воскликнул я.— Знаю . Догадывался сначала , а теперь знаю . Узнал от матери , недавно она мне писала , — а она там как-то ... Разве в губернском городе не все известно всем ? Ведь правда ? Невеста ? — Ну , положим.— И с детства ? Родители решили ? — Да , родители решили . Сначала для меня это было шуткой , а теперь я вижу , что так оно , кажется , и будет . Я не хотел , чтобы это сделалось известным кому-нибудь , но не особенно горюю , что это узнали вы.— Я завидую тому , что у вас есть невеста , — тихо сказал он , устремив глаза куда-то вдаль , и глубоко вздохнул.— Не ждал я от вас такой сентиментальности , Сергей Васильевич.— Да , я завидую тому , что у вас есть невеста , — продолжал он , не слушая меня . — Завидую чистоте вашей , вашим надеждам , вашему будущему счастью , нерастраченной нежности и любви , выросшей с детства.Он взял меня за руку , заставил сойти с дивана и подвел к зеркалу.— Посмотрите на меня и на себя , — сказал он . — Ведь что вы ? Гиперион перед сатиром козлоногим . Сатир козлоногий — это я. А ведь я крепче вас ; кости шире , и здоровье крепче от природы . А сравните : видите вот это ? ( он слегка коснулся пальцами начинавших редеть на лбу волос ) . Да , батюшка , все это « жар души , растраченный в пустыне » ! Да и какой там жар души ! Просто свинство ... — Сергей Васильевич , не вернемся ли мы к прежнему ? Почему вы отказываетесь познакомить меня с моделью ? — Да потому , что она в этой растрате участие принимала . Я сказал вам : не важная особа , и действительно не важная .