Daria/rus_authors huggingface dataset:
у них в трактире , что много других господ наехало , что по вечерам цыгане поют и пана Твардовского дают на театре , что кони , дескать , в цене , — впрочем , хорошие приведены кони . ) На ярмарочной площади бесконечными рядами тянулись телеги , за телегами лошади всех возможных родов : рысистые , заводские , битюки , возовые , ямские и простые крестьянские . Иные , сытые и гладкие , подобранные по мастям , покрытые разноцветными попонами , коротко привязанные к высоким кряквам , боязливо косились назад , на слишком знакомые им кнуты своих владельцев-барышников ; помещичьи кони , высланные степными дворянами за сто , за двести верст , под надзором какого-нибудь дряхлого кучера и двух или трех крепкоголовых конюхов , махали своими длинными шеями , топали ногами , грызли со скуки надолбы ; саврасые вятки плотно прижимались друг к дружке ; в величавой неподвижности , словно львы , стояли широкозадые рысаки с волнистыми хвостами и косматыми лапами , серые в яблоках , вороные , гнедые . Знатоки почтительно останавливались перед ними . В улицах , образованных телегами , толпились люди всякого звания , возраста и вида : барышники , в синих кафтанах и высоких шапках , лукаво высматривали и выжидали покупщиков ; лупоглазые , кудрявые цыганы метались взад и вперед , как угорелые , глядели лошадям в зубы , поднимали им ноги и хвосты , кричали , бранились , служили посредниками , метали жребий или увивались около какого-нибудь ремонтера в фуражке и военной шинели с бобром . Дюжий казак торчал верхом на тощем мерине с оленьей шеей и продавал его « со всим » , то есть с седлом и уздечкой . Мужики , в изорванных под мышками тулупах , отчаянно продирались сквозь толпу , наваливались десятками на телегу , запряженную лошадью , которую следовало « спробовать » , или , где-нибудь в стороне , при помощи увертливого цыгана , торговались до изнеможения , сто раз сряду хлопали друг друга по рукам , настаивая каждый на своей цене , между тем как предмет их спора , дрянная лошаденка , покрытая покоробленной рогожей , только что глазами помаргивала , как будто дело шло не о ней ... И в самом деле , не всё ли ей равно , кто ее бить будет ! Широколобые помещики с крашеными усами и выражением достоинства на лице , в конфедератках и камлотовых чуйках , надетых на один рукав , снисходительно заговаривали с пузатыми купцами в пуховых шляпах и зеленых перчатках . Офицеры различных полков толкались тут же ; необыкновенно длинный кирасир , немецкого происхождения , хладнокровно спрашивал у хромого барышника : сколько он желает получить за сию рыжую лошадь ? Белокурый гусарчик , лет девятнадцати , подбирал пристяжную к поджарому иноходцу ; ямщик в низкой шляпе , обвитой павлиньим пером , в буром армяке и с кожаными рукавицами , засунутыми за узкий зелененький кушак , искал коренника . Кучера заплетали лошадям своим хвосты , мочили гривы и давали почтительные советы господам . Окончившие сделку спешили в трактир или в кабак , смотря по состоянию ... И всё это возилось , кричало ,
, ссорилось и мирилось , бранилось и смеялось в грязи по колени . Мне хотелось купить тройку сносных лошадей для своей брички : мои начинали отказываться . Я нашел двух , а третью не успел подобрать . После обеда , которого описывать я не берусь ( уже Эней знал , как неприятно припоминать минувшее горе ) , отправился я в так называемую кофейную , куда каждый вечер собирались ремонтеры , заводчики и другие приезжие . В биллиардной комнате , затопленной свинцовыми волнами табачного дыма , находилось человек двадцать . Тут были развязные молодые помещики в венгерках и серых панталонах , с длинными висками и намасленными усиками , благородно и смело взиравшие кругом ; другие дворяне в казакинах , с необыкновенно короткими шеями и заплывшими глазками , тут же мучительно сопели ; купчики сидели в стороне , как говорится , « на чуку » ; офицеры свободно разговаривали друг с другом . На биллиарде играл князь Н. , молодой человек лет двадцати двух , с веселым и несколько презрительным лицом , в сюртуке нараспашку , красной шелковой рубахе и широких бархатных шароварах ; играл он с отставным поручиком Виктором Хлопаковым.Отставной поручик Виктор Хлопаков , маленький , смугленький и худенький человек лет тридцати , с черными волосиками , карими глазами и тупым вздернутым носом , прилежно посещает выборы и ярмарки . Он подпрыгивает на ходу , ухарски разводит округленными руками , шапку носит набекрень и заворачивает рукава своего военного сюртука , подбитого сизым коленкором . Господин Хлопаков обладает уменьем подделываться к богатым петербургским шалунам , курит , пьет и в карты играет с ними , говорит им « ты » . За что они его жалуют , понять довольно мудрено . Он не умен , он даже не смешон : в шуты он тоже не годится . Правда , с ним обращаются дружески-небрежно , как с добрым , но пустым малым ; якшаются с ним в течение двух-трех недель , а потом вдруг и не кланяются с ним , и он сам уж не кланяется . Особенность поручика Хлопакова состоит в том , что он в продолжение года , иногда двух , употребляет постоянно одно и то же выражение , кстати и некстати , выражение нисколько не забавное , но которое , бог знает почему , всех смешит . Лет восемь тому назад он на каждом шагу говорил : « Мое вам почитание , покорнейше благодарствую » , и тогдашние его покровители всякий раз помирали со смеху и заставляли его повторять « мое почитание » ; потом он стал употреблять довольно сложное выражение : « Нет , уж это вы того , кескесэ , — это вышло выходит » , и с тем же блистательным успехом ; года два спустя придумал новую прибаутку : « Не ву горяче па , человек божий , обшит бараньей кожей » и т. д. И что же ! эти , как видите , вовсе незатейливые словечки его кормят , поят и одевают . ( Именье он свое давным-давно промотал и живет единственно на счет приятелей . ) Заметьте , что решительно никаких других любезностей за ним не водится ; правда , он выкуривает сто трубок Жукова в день , а играя на биллиарде , поднимает правую ногу выше головы и , прицеливаясь ,
ерзает кием по руке , — ну , да ведь до таких достоинств не всякий охотник . Пьет он тоже хорошо ... да на Руси этим отличиться мудрено ... Словом , успех его — совершенная для меня загадка ... Одно разве : осторожен он , сору из избы не выносит , ни о ком дурного словечка не скажет ... « Ну , — подумал я при виде Хлопакова , — какая-то его нынешняя поговорка ? » Князь сделал белого.— Тридцать и никого , — возопил чахоточный маркер с темным лицом и свинцом под глазами.Князь с треском положил желтого в крайнюю лузу.— Эк ! — одобрительно крякнул всем животом толстенький купец , сидевший в уголку за шатким столиком на одной ножке , крякнул и оробел . Но , к счастью , никто его не заметил . Он отдохнул и погладил бородку.— Тридцать шесть и очень мало ! — закричал маркер в нос.— Что , каково , брат ? — спросил князь Хлопакова.— Что ж ? известно , рррракалиооон , как есть рррракалиооон ! Князь прыснул со смеху.— Как , как ? повтори ! — Рррракалиооон ! — самодовольно повторил отставной поручик. « Вот оно , слово-то ! » — подумал я.Князь положил красного в лузу.— Эх ! не так , князь , не так , — залепетал вдруг белокурый офицерик с покрасневшими глазками , крошечным носиком и младенчески заспанным лицом . — Не так играете ... надо было ... не так ! — Как же ? — спросил его князь через плечо.— Надо было ... того ... триплетом.— В самом деле ? — пробормотал князь сквозь зубы.— А что , князь , сегодня вечером к цыганам ? — поспешно подхватил сконфуженный молодой человек . — Стешка петь будет ... Ильюшка ... Князь не отвечал ему.— Рррракалиооон , братец , — проговорил Хлопаков , лукаво прищурив левый глаз . И князь расхохотался . — Тридцать девять и никого , — провозгласил маркер.— Никого ... посмотри-ка , как я вот этого желтого ... Хлопаков заерзал кием по руке , прицелился и скиксовал.— Э , рракалиоон , — закричал он с досадой.Князь опять рассмеялся.— Как , как , как ? Но Хлопаков своего слова повторить не захотел : надо же пококетничать.— Стикс изволили дать , — заметил маркер . — Позвольте помелить ... Сорок и очень мало ! — Да , господа , — заговорил князь , обращаясь ко всему собранию и не глядя , впрочем , ни на кого в особенности , — вы знаете , сегодня в театре Вержембицкую вызывать.— Как же , как же , непременно , — воскликнуло наперерыв несколько господ , удивительно польщенных возможностью отвечать на княжескую речь , — Вержембицкую ... — Вержембицкая отличная актриса , гораздо лучше Сопняковой , — пропищал из угла плюгавенький человек с усиками и в очках . Несчастный ! он втайне сильно вздыхал по Сопняковой , а князь не удостоил его даже взглядом.— Че-о-эк , э , трубку ! — произнес в галстух какой-то господин высокого роста , с правильным лицом и благороднейшей осанкой — по всем признакам шулер.Человек побежал за трубкой и , вернувшись , доложил его сиятельству , что , дескать , ямщик Баклага их спрашивают-с.— А ! ну , вели ему подождать да водки ему поднеси.— Слушаю-с.Баклагой , как мне потом сказали , прозывался молодой ,
избалованный ямщик ; князь его любил , дарил ему лошадей , гонялся с ним , проводил с ним целые ночи ... Этого самого князя , бывшего шалуна и мота , вы бы теперь не узнали ... Как он раздушен , затянут , горд ! Как занят службой , а главное — как рассудителен ! Однако табачный дым начинал выедать мне глаза . В последний раз выслушав восклицание Хлопакова и хохот князя , я отправился в свой нумер , где на волосяном , узком и продавленном диване , с высокой выгнутой спинкой , мой человек уже постлал мне постель.На другой день пошел я смотреть лошадей по дворам и начал с известного барышника Ситникова . Через калитку вошел я на двор , посыпанный песочком . Перед настежь раскрытою дверью конюшни стоял сам хозяин , человек уже не молодой , высокий и толстый , в заячьем тулупчике , с поднятым и подвернутым воротником . Увидав меня , он медленно двинулся ко мне навстречу , подержал обеими руками шапку над головой и нараспев произнес : — А , наше вам почтение . Чай , лошадок угодно посмотреть ? — Да , пришел лошадок посмотреть.— А каких именно , смею спросить ? — Покажите , что у вас есть.— С нашим удовольствием.Мы вошли в конюшню . Несколько белых шавок поднялось с сена и подбежало к нам , виляя хвостами ; длиннобородый старый козел с неудовольствием отошел в сторону ; три конюха , в крепких , но засаленных тулупах , молча нам поклонились . Направо и налево , в искусственно возвышенных стойлах , стояло около тридцати лошадей , выхоленных и вычищенных на славу . По перекладинам перелетывали и ворковали голуби.— Вам , то есть , для чего требуется лошадка : для езды или для завода ? — спросил меня Ситников.— И для езды и для завода.— Понимяем-с , понимяем-с , понимяем-с , — с расстановкою произнес барышник . — Петя , покажи господину Горностая.Мы вышли на двор.— Да не прикажете ли лавочку из избы вынести ? .. Не требуется ? .. Как угодно.Копыта загремели по доскам , щелкнул кнут , и Петя , малый лет сорока , рябой и смуглый , выскочил из конюшни вместе с серым , довольно статным жеребцом , дал ему подняться на дыбы , пробежал с ним раза два кругом двора и ловко осадил его на показном месте . Горностай вытянулся , со свистом фыркнул , закинул хвост , повел мордой и покосился на нас. « Ученая птица ! » — подумал я.— Дай волю , дай волю , — проговорил Ситников и уставился на меня.— Как , по-вашему , будет-с ? — спросил он наконец.— Лошадь недурна , — передние ноги не совсем надежны . — Ноги отличные ! — с убеждением возразил Ситников : — а зад-то ... извольте посмотреть ... печь печью , хоть выспись.— Бабки длинны.— Что за длинны — помилосердуйте ! Пробеги-ка , Петя , пробеги , да рысью , рысью , рысью ... не давай скакать.Петя опять пробежал по двору с Горностаем . Мы все помолчали.— Ну , поставь его на место , — проговорил Ситников , — да Сокола нам подай.Сокол , вороной , как жук , жеребец голландской породы , со свислым задом и поджарый , оказался немного получше Горностая . Он принадлежал к числу лошадей , о которых говорят охотники ,
рубят , и в полон берут » , то есть на ходу вывертывают и выкидывают передними ногами направо и налево , а вперед мало подвигаются . Купцы средних лет подлюбливают таких лошадей : побежка их напоминает ухарскую походку бойкого полового ; они хороши в одиночку , для гулянья после обеда : выступая фертом и скрутив шею , усердно везут они аляповатые дрожки , нагруженные наевшимся до онеменья кучером , придавленным купцом , страдающим изжогой , и рыхлой купчихой в голубом шёлковом салопе и лиловом платочке на голове . Я отказался и от Сокола . Ситников показал мне еще несколько лошадей ... Одна , наконец , серый в яблоках жеребец воейковской породы , мне понравилась . Я не мог удержаться и с удовольствием потрепал ее по холке . Ситников тотчас прикинулся равнодушным.— А что , он едет хорошо ? — спросил я . ( О рысаке не говорят : бежит . ) — Едет , — спокойно ответил барышник.— Нельзя ли посмотреть ? .. — Отчего же , можно-с . Эй , Кузя , Догоняя в дрожки заложить.Кузя , наездник , мастер своего дела , проехал раза три мимо нас по улице . Хорошо бежит лошадь , не сбивается , задом не подбрасывает , ногу выносит свободно , хвост отделяет и « держит » , редкомах.— А что вы за него просите ? Ситников заломил цену небывалую . Мы начали торговаться тут же на улице , как вдруг из-за угла с громом вылетела мастерски подобранная ямская тройка и лихо остановилась перед воротами Ситникова дома . На охотницкой , щегольской тележке сидел князь Н. ; возле него торчал Хлопаков . Баклага правил лошадьми ... и как правил ! сквозь сережку бы проехал , разбойник ! Гнедые пристяжные , маленькие , живые , черноглазые , черноногие , так и горят , так и поджимаются ; свистни только — пропали ! Караковая коренная стоит себе , закинув шею , словно лебедь , грудь вперед , ноги как стрелы , знай головой помахивает да гордо щурится ... Хорошо ! Хоть бы царю Ивану Васильевичу в светлый праздник прокатиться ! — Ваше сиятельство ! милости просим ! — закричал Ситников.Князь соскочил с телеги . Хлопаков медленно слез с другой стороны.— Здравствуй , брат ... Есть лошади ? — Как не быть для вашего сиятельства ! Пожалуйте , войдите ... Петя , Павлина подай ! да Похвального чтоб готовили . А с вами , батюшка , — продолжал он , обращаясь ко мне , — мы в другое время покончим ... Фомка , лавку его сиятельству.Из особенной , мною сперва не замеченной , конюшни вывели Павлина . Могучий темно-гнедой конь так и взвился всеми ногами на воздух . Ситников даже голову отвернул и зажмурился.— У , рракалион ! — провозгласил Хлопаков . — Жэмса.Князь засмеялся.Павлина остановили не без труда ; он-таки повозил конюха по двору ; наконец его прижали к стене . Он храпел , вздрагивал и поджимался , а Ситников еще дразнил его , замахиваясь на него кнутом.— Куда глядишь ? вот я те ! у ! — говорил барышник с ласковой угрозой , сам невольно любуясь своим конем.— Сколько ? — спросил князь.— Для вашего сиятельства пять тысяч.— Три.— Нельзя-с , ваше сиятельство , помилуйте ... — Говорят , три , рракалион ,
Хлопаков.Я не дождался конца сделки и ушел . У крайнего угла улицы заметил я на воротах сероватого домика приклеенный большой лист бумаги . Наверху был нарисован пером конь с хвостом в виде трубы и нескончаемой шеей , а под копытами коня стояли следующие слова , написанные старинным почерком. « Здесь продаются разных мастей лошади , приведенные на Лебедянскую ярмарку с известного степного завода Анастасея Иваныча Чернобая , тамбовского помещика . Лошади сии отличных статей ; выезжены в совершенстве и кроткого права . Господа покупатели благоволят спросить самого Анастасея Иваныча ; буде же Анастасей Иваныч в отсутствии , то спросить кучера Назара Кубышкина . Господа покупатели , милости просим почтить старичка ! » Я остановился . Дай , думаю , посмотрю лошадей известного степного заводчика г-на Чернобая.Я хотел было войти в калитку , но , против обыкновения , нашел ее запертой . Я постучался.— Кто там ? .. Покупатель ? — пропищал женский голос.— Покупатель.— Сейчас , батюшка , сейчас.Калитка растворилась . Я увидал бабу лет пятидесяти , простоволосую , в сапогах и в тулупе нараспашку.— Извольте , кормилец , войти , а я сейчас пойду Анастасею Иванычу доложу ... Назар , а Назар ! — Чего ? — прошамшил из конюшни голос семидесятилетнего старца.— Лошадок приготовь ; покупатель пришел.Старуха побежала в дом.— Покупатель , покупатель , — проворчал ей в ответ Назар . — Я им еще не всем хвосты подмыл. « О , Аркадия ! » — подумал я.— Здравствуй , батюшка , милости просим , — медленно раздался за моей спиной сочный и приятный голос . Я оглянулся : передо мною , в синей долгополой шинели , стоял старик среднего роста , с белыми волосами , любезной улыбкой и прекрасными голубыми глазами.— Лошадок тебе ? Изволь , батюшка , изволь ... Да не хочешь ли ко мне сперва чайку зайти напиться ? Я отказался и поблагодарил.— Ну , как тебе угодно . Ты меня , батюшка , извини : ведь я по старине . ( Г-н Чернобай говорил не спеша и на о́ . ) У меня все по простоте , знаешь ... Назар , а Назар , — прибавил он протяжно и не возвышая голоса.Назар , сморщенный старичишка , с ястребиным носиком и клиновидной бородкой , показался на пороге конюшни.— Каких тебе , батюшка , лошадей требуется ? — продолжал г-н Чернобай.— Не слишком дорогих , езжалых , в кибитку.— Изволь ... и такие есть , изволь ... Назар , Назар , покажи барину серенького меринка , знаешь , что с краю-то стоит , да гнедую с лысиной , а не то — другую гнедую , что от Красотки , знаешь ? Назар вернулся в конюшню.— Да ты на недоуздках так их и выведи ! — закричал ему вслед г-н Чернобай . — У меня , батюшка , — продолжал он , ясно и кротко глядя мне в лицо , — не то , что у барышников , чтоб им пусто было ! У них там имбири разные пойдут , соль , барда * , бог с ними совсем ! .. А у меня , изволишь видеть , всё на ладони , без хитростей.Вывели лошадей . Не понравились они мне.— Ну , поставь их с богом на место , — проговорил Анастасей Иваныч . — Других нам покажи.Показали других . Я наконец выбрал одну , подешевле .
мы торговаться . Г-н Чернобай не горячился , говорил так рассудительно , с такою важностью призывал господа бога во свидетели , что я не мог не « почтить старичка » : дал задаток.— Ну , теперь , — промолвил Анастасей Иваныч , — позволь мне , по старому обычаю , тебе лошадку из полы в полу передать ... Будешь за нее меня благодарить ... Ведь свеженькая ! словно орешек ... нетронутая ... степнячо-ок ! Во всякую упряжь ходит.Он перекрестился , положил полу своей шинели себе на руку , взял недоуздок и передал мне лошадь.— Владей с богом теперь ... А чайку всё не хочешь ? — Нет , покорно вас благодарю : мне домой пора.— Как угодно ... А мой кучерок теперь за тобой лошадку поведет ? — Да , теперь , если позволите.— Изволь , голубчик , изволь ... Василий , а Василий , ступай с барином ; лошадку сведи и деньги получи . Ну , прощай , батюшка , с богом.— Прощайте , Анастасей Иваныч.Привели мне лошадь на дом . На другой же день она оказалась запаленной и хромой . Вздумал я было ее заложить : пятится моя лошадь назад , а ударишь ее кнутом — зартачится , побрыкает да и ляжет . Я тотчас отправился к г-ну Чернобаю . Спрашиваю : — Дома ? — Дома.— Что ж это вы , — говорю , — ведь вы мне запаленную лошадь продали.— Запаленную ? .. Сохрани бог ! — Да она еще и хромая , притом и с норовом.— Хромая ? Не знаю , видно твой кучерок ее как-нибудь попортил ... а я , как перед богом ... — Вы , по-настоящему , Анастасей Иваныч , ее назад взять должны.— Нет , батюшка , не прогневайся : уж коли со двора долой — кончено . Прежде бы изволил смотреть.Я понял , в чем дело , покорился своей участи , рассмеялся и ушел . К счастью , я за урок не слишком дорого заплатил.Дня через два я уехал , а через неделю опять завернул в Лебедянь на возвратном пути . В кофейной я нашел почти те же лица и опять застал князя Н. за биллиардом . Но в судьбе господина Хлопакова уже успела произойти обычная перемена . Белокурый офицерик сменил его в милостях князя . Бедный отставной поручик попытался еще раз при мне пустить в ход свое словечко — авось , дескать , понравится по-прежнему , — но князь не только не улыбнулся , даже нахмурился и пожал плечом . Господин Хлопаков потупился , съежился , пробрался в уголок и начал втихомолку набивать себе трубочку ... От барды и соли лошадь скоро тучнеет.Дайте мне руку , любезный читатель , и поедемте вместе со мной . Погода прекрасная ; кротко синеет майское небо ; гладкие молодые листья ракит блестят , словно вымытые ; широкая , ровная дорога вся покрыта той мелкой травой с красноватым стебельком , которую так охотно щиплют овцы ; направо и налево , по длинным скатам пологих холмов , тихо зыблется зеленая рожь ; жидкими пятнами скользят по ней тени небольших тучек . В отдаленье темнеют леса , сверкают пруды , желтеют деревни ; жаворонки сотнями поднимаются , поют , падают стремглав , вытянув шейки торчат на глыбочках ; грачи на дороге останавливаются , глядят на вас , приникают к земле , дают вам проехать и , подпрыгнув раза два ,
горе за оврагом мужик пашет ; пегий жеребенок , с куцым хвостиком и взъерошенной гривкой , бежит на неверных ножках вслед за матерью : слышится его тонкое ржанье . Мы въезжаем в березовую рощу ; крепкий , свежий запах приятно стесняет дыхание . Вот околица . Кучер слезает , лошади фыркают , пристяжные оглядываются , коренная помахивает хвостом и прислоняет голову к дуге ... со скрыпом отворяется воротище . Кучер садится ... Трогай ! перед нами деревня . Миновав дворов пять , мы сворачиваем вправо , спускаемся в лощинку , въезжаем на плотину . За небольшим прудом , из-за круглых вершин яблонь и сиреней , виднеется тесовая крыша , некогда красная , с двумя трубами ; кучер берет вдоль забора налево и при визгливом и сиплом лае трех престарелых шавок въезжает в настежь раскрытые ворота , лихо мчится кругом по широкому двору мимо конюшни и сарая , молодецки кланяется старухе ключнице , шагнувшей боком через высокий порог в раскрытую дверь кладовой , и останавливается наконец перед крылечком темного домика с светлыми окнами ... Мы у Татьяны Борисовны . Да вот и она сама отворяет форточку и кивает нам головой ... Здравствуйте , матушка ! Татьяна Борисовна — женщина лет пятидесяти , с большими серыми глазами навыкате , несколько тупым носом , румяными щеками и двойным подбородком . Лицо ее дышит приветом и лаской . Она когда-то была замужем , но скоро овдовела . Татьяна Борисовна весьма замечательная женщина . Живет она безвыездно в своем маленьком поместье , с соседями мало знается , принимает и любит одних молодых людей . Родилась она от весьма бедных помещиков и не получила никакого воспитания , то есть не говорит по-французски ; в Москве даже никогда не бывала — и , несмотря на все эти недостатки , так просто и хорошо себя держит , так свободно чувствует и мыслит , так мало заражена обыкновенными недугами мелкопоместной барыни , что поистине невозможно ей не удивляться ... И в самом деле : женщина круглый год живет в деревне , в глуши — и не сплетничает , не пищит , не приседает , не волнуется , не давится , не дрожит от любопытства ... чудеса ! Ходит она обыкновенно в сером тафтяном платье и белом чепце с висячими лиловыми лентами ; любит покушать , но без излишества ; варенье , сушенье и соленье предоставляет ключнице . Чем же она занимается целый день ? — спросите вы ... Читает ? — Нет , не читает ; да и , правду сказать , книги не для нее печатаются ... Если нет у ней гостя , сидит себе моя Татьяна Борисовна под окном и чулок вяжет — зимой ; летом в сад ходит , цветы сажает и поливает , с котятами играет по целым часам , голубей кормит ... Хозяйством она мало занимается . Но если заедет к ней гость , молодой какой-нибудь сосед , которого она жалует , — Татьяна Борисовна вся оживится ; усадит его , напоит чаем , слушает его рассказы , смеется , изредка его по щеке потреплет , но сама говорит мало ; в беде , в горе утешит , добрый совет подаст . Сколько людей поверили ей свои домашние , задушевные тайны , плакали у ней на руках ! Бывало ,
против гостя , обопрется тихонько на локоть и с таким участием смотрит ему в глаза , так дружелюбно улыбается , что гостю невольно в голову придет мысль : « Какая же ты славная женщина , Татьяна Борисовна ! Дай-ка я тебе расскажу , что у меня на сердце » . В ее небольших , уютных комнатках хорошо , тепло человеку ; у ней всегда в доме прекрасная погода , если можно так выразиться . Удивительная женщина Татьяна Борисовна , а никто ей не удивляется : ее здравый смысл , твердость и свобода , горячее участие в чужих бедах и радостях , словом , все ее достоинства точно родились с ней , никаких трудов и хлопот ей не стоили ... Ее иначе и вообразить невозможно ; стало быть , и не за что ее благодарить . Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи ; сложит руки под грудью , закинет голову , прищурит глаза и сидит , улыбаясь , да вдруг вздохнет и скажет : « Ах вы , детки мои , детки ! .. » Так , бывало , и хочется подойти к ней , взять ее за руку и сказать : « Послушайте , Татьяна Борисовна , вы себе цены не знаете , ведь вы , при всей вашей простоте и неучености , — необыкновенное существо ! » Одно имя ее звучит чем-то знакомым , приветным , охотно произносится , возбуждает дружелюбную улыбку . Сколько раз мне , например , случалось спросить у встречного мужика : как , братец , проехать , положим , в Грачовку ? « А вы , батюшка , ступайте сперва на Вязовое , а оттоле на Татьяну Борисовну , а от Татьяны Борисовны всяк вам укажет » . И при имени Татьяны Борисовны мужик как-то особенно головой тряхнет . Прислугу она держит небольшую , по состоянью . Домом , прачечной , кладовой и кухней заведывает у нее ключница Агафья , бывшая ее няня , добрейшее , слезливое и беззубое существо ; две здоровые девки , с крепкими сизыми щеками , вроде антоновских яблок , состоят под ее начальством . Должность камердинера , дворецкого и буфетчика занимает семидесятилетний слуга Поликарп , чудак необыкновенный , человек начитанный , отставной скрипач и поклонник Виотти , личный враг Наполеона , или , как он говорит , Бонапартишки , и страстный охотник до соловьев . Он их всегда держит пять или шесть у себя в комнате ; ранней весной по целым дням сидит возле клеток , выжидая первого « рокотанья » , и , дождавшись , закроет лицо руками и застонет : « Ох , жалко , жалко ! » — и в три ручья зарыдает . К Поликарпу на подмогу приставлен его же внук , Вася , мальчик лет двенадцати , кудрявый и быстроглазый ; Поликарп любит его без памяти и ворчит на него с утра до вечера . Он же занимается и его воспитанием . « Вася , — говорит , — скажи : Бонапартишка разбойник » . — « А что дашь , тятя ? » — « Что дам ? .. ничего я тебе не дам ... Ведь ты кто ? Русский ты ? » — « Я амчанин , тятя : в Амченске * родился » . — « О , глупая голова ! да Амченск-то где ? » — « А я почем знаю ? » — « В России Амченск , глупый » . — « Так что ж что в России ? » — « Как что ? Бонапартишку-то его светлейшество покойный князь Михайло Илларионович Голенищев-Кутузов Смоленский , с божиею помощью ,
российских пределов выгнать изволил . По эвтому случаю и песня сочинена : Бонапарту не до пляски , растерял свои подвязки ... Понимаешь : отечество освободил твое » . — « А мне что за дело ? » — « Ах ты , глупый мальчик , глупый ! Ведь если бы светлейший князь Михайло Илларионович не выгнал Бонапартишки , ведь тебя бы теперь какой-нибудь мусье палкой по маковке колотил . Подошел бы этак к тебе , сказал бы : коман ву порте ву ? — да и стук , стук » . — « А я бы его в пузо кулаком » . — « А он бы тебе : бонжур , бонжур , вене иси , — да за хохол , за хохол » . — « А я бы его по ногам , по ногам , по цибулястым-то » . — « Оно точно , ноги у них цибулястые ... Ну , а как он бы руки тебе стал вязать ? » — « А я бы не дался ; Михея-кучера на помощь бы позвал » . — « А что , Вася , ведь французу с Михеем не сладить ? » — « Где сладить ! Михей-то во как здоров ! » — « Ну , и что ж бы вы его ? » — « Мы бы его по спине , да по спине » . — « А он бы пардон закричал : пардон , пардон , севуплей ! » — « А мы бы ему : нет тебе севуплея , француз ты этакой ! .. » — « Молодец , Вася ! .. Ну , так кричи же : разбойник Бонапартишка ! » — « А ты мне сахару дай ! » — « Экой ! .. » С помещицами Татьяна Борисовна мало водится ; они неохотно к ней ездят , и она не умеет их занимать , засыпает под шумок их речей , вздрагивает , силится раскрыть глаза и снова засыпает . Татьяна Борисовна вообще не любит женщин . У одного из ее приятелей , хорошего и смирного молодого человека , была сестра , старая девица лет тридцати восьми с половиной , существо добрейшее , но исковерканное , натянутое и восторженное . Брат ей часто рассказывал о своей соседке . В одно прекрасное утро моя старая девица , не говоря худого слова , велела оседлать себе лошадь и отправилась к Татьяне Борисовне . В длинном своем платье , со шляпой на голове , зеленым вуалем и распущенными кудрями , вошла она в переднюю и , минуя оторопелого Васю , принявшего ее за русалку , вбежала в гостиную . Татьяна Борисовна испугалась , хотела было приподняться , да ноги подкосились . « Татьяна Борисовна , — заговорила умоляющим голосом гостья , — извините мою смелость ; я сестра вашего приятеля Алексея Николаевича К * * * , и столько наслышалась от него об вас , что решилась познакомиться с вами » . — « Много чести » , — пробормотала изумленная хозяйка . Гостья сбросила с себя шляпу , тряхнула кудрями , уселась подле Татьяны Борисовны , взяла ее за руку ... « Итак , вот она , — начала она голосом задумчивым и тронутым , — вот это доброе , ясное , благородное , святое существо ! Вот она , эта простая и вместе с тем глубокая женщина ! Как я рада , как я рада ! Как мы будем любить друг друга ! Я отдохну наконец ... Я ее себе именно такою воображала » , — прибавила она шёпотом , упираясь глазами в глаза Татьяны Борисовны . « Не правда ли , вы не сердитесь на меня , добрая моя , хорошая моя ? » — « Помилуйте , я очень рада ... Не хотите ли вы чаю ? » Гостья снисходительно улыбнулась . « Wie wahr , wie unreflektiert » 1 ,
прошептала она словно про себя . — « Позвольте обнять вас , моя милая ! » Старая девица высидела у Татьяны Борисовны три часа , не умолкая ни на мгновенье . Она старалась растолковать новой своей знакомой собственное ее значенье . Тотчас после ухода нежданной гостьи бедная помещица отправилась в баню , напилась липового чаю и легла в постель . Но на другой же день старая девица вернулась , просидела четыре часа и удалилась с обещаньем посещать Татьяну Борисовну ежедневно . Она , изволите видеть , вздумала окончательно развить , довоспитать такую , как она выражалась , богатую природу и , вероятно , уходила бы ее наконец совершенно , если бы , во-первых , недели через две не разочаровалась « вполне » насчет приятельницы своего брата , а во-вторых , если бы не влюбилась в молодого проезжего студента , с которым тотчас же вступила в деятельную и жаркую переписку ; в посланиях своих она , как водится , благословляла его на святую и прекрасную жизнь , приносила « всю себя » в жертву , требовала одного имени сестры , вдавалась в описания природы , упоминала о Гёте , Шиллере , Беттине и немецкой философии — и довела , наконец , бедного юношу до мрачного отчаяния . Но молодость взяла свое : в одно прекрасное утро проснулся он с такой остервенелой ненавистью к своей « сестре и лучшему другу » , что едва сгоряча не прибил своего камердинера и долгое время чуть не кусался при малейшем намеке на возвышенную и бескорыстную любовь ... Но с тех пор Татьяна Борисовна стала еще более прежнего избегать сближения с своими соседками.Увы ! ничто не прочно на земле . Всё , что я вам рассказал о житье-бытье моей доброй помещицы , — дело прошедшее ; тишина , господствовавшая в ее доме , нарушена навеки . У ней теперь , вот уж более года , живет племянник , художник из Петербурга . Вот как это случилось.Лет восемь тому назад проживал у Татьяны Борисовны мальчик лет двенадцати , круглый сирота , сын ее покойного брата , Андрюша . У Андрюши были большие светлые , влажные глаза , маленький ротик , правильный нос и прекрасный возвышенный лоб . Он говорил тихим и сладким голосом , держал себя опрятно и чинно , ласкался и прислуживался к гостям , с сиротливой чувствительностию целовал ручку у тетушки . Бывало , не успеете вы показаться — глядь , уж он несет вам кресла . Шалостей за ним не водилось никаких : не стукнет , бывало ; сидит себе в уголку за книжечкой , и так скромно и смирно , даже к спинке стула не прислоняется . Гость войдет — мой Андрюша приподнимется , прилично улыбнется и покраснеет ; гость выйдет — он сядет опять , достанет из кармашика щеточку с зеркальцем и волосики себе причешет . С самых ранних лет почувствовал он охоту к рисованью . Попадался ли ему клочок бумаги , он тотчас выпрашивал у Агафьи-ключницы ножницы , тщательно выкраивал из бумажки правильный четвероугольник , проводил кругом каемочку и принимался за работу : нарисует глаз с огромным зрачком , или греческий нос , или дом с трубой и дымом в виде винта , собаку « en face » , похожую на скамью ,
деревцо с двумя голубками и подпишет : « Рисовал Андрей Беловзоров , такого-то числа , такого-то года , село Малые Брыки » . С особенным усердием трудился он недели за две до именин Татьяны Борисовны : являлся первый с поздравлением и подносил свиток , повязанный розовой ленточкой . Татьяна Борисовна целовала племянника в лоб и распутывала узелок : свиток раскрывался и представлял любопытному взору зрителя круглый , бойко оттушеванный храм с колоннами и алтарем посередине ; на алтаре пылало сердце и лежал венок , а вверху , на извилистой бандероле , четкими буквами стояло : « Тетушке и благодетельнице Татьяне Борисовне Богдановой от почтительного и любящего племянника , в знак глубочайшей привязанности » . Татьяна Борисовна снова его целовала и дарила ему целковый . Большой , однако , привязанности она к нему не чувствовала : подобострастие Андрюши ей не совсем нравилось . Между тем Андрюша подрастал ; Татьяна Борисовна начинала беспокоиться о его будущности . Неожиданный случай вывел ее из затруднения ... А именно : однажды , лет восемь тому назад , заехал к ней некто г. Беневоленский , Петр Михайлыч , коллежский советник и кавалер . Г-н Беневоленский некогда состоял на службе в ближайшем уездном городе и прилежно посещал Татьяну Борисовну ; потом переехал в Петербург , вступил в министерство , достиг довольно важного места и в одну из частых своих поездок по казенной надобности вспомнил о своей старинной знакомой и завернул к ней , с намерением отдохнуть дня два от забот служебных « на лоне сельской тишины » . Татьяна Борисовна приняла его с обыкновенным своим радушием , и г. Беневоленский ... Но прежде чем мы приступим к продолжению рассказа , позвольте , любезный читатель , познакомить вас с этим новым лицом.Г-н Беневоленский был человек толстоватый , среднего роста , мягкий на вид , с коротенькими ножками и пухленькими ручками ; носил он просторный и чрезвычайно опрятный фрак , высокий и широкий галстух , белое как снег белье , золотую цепочку на шёлковом жилете , перстень с камеем на указательном пальце и белокурый парик ; говорил убедительно и кротко , выступал без шуму , приятно улыбался , приятно поводил глазами , приятно погружал подбородок в галстух : вообще приятный был человек . Сердцем его тоже господь наделил добрейшим : плакал он и восторгался легко ; сверх того , пылал бескорыстной страстью к искусству , и уж подлинно бескорыстной , потому что именно в искусстве г. Беневоленский , коли правду сказать , решительно ничего не смыслил . Даже удивительно , откуда , в силу каких таинственных и непонятных законов взялась у него эта страсть ? Кажется , человек он был положительный , даже дюжинный ... Впрочем , у нас на Руси таких людей довольно много.Любовь к художеству и художникам придает этим людям приторность неизъяснимую ; знаться с ними , с ними разговаривать — мучительно : настоящие дубины , вымазанные медом . Они , например , никогда не называют Рафаэля — Рафаэлем , Корреджио — Корреджием : « Божественный Санцио ,
Аллегрис » , — говорят они , и говорят непременно на о. Всякий доморощенный , самолюбивый , перехитренный и посредственный талант величают они гением , или , правильнее , « хэнием » ; синее небо Италии , южный лимон , душистые пары берегов Бренты не сходят у них с языка . « Эх , Ваня , Ваня » или : « Эх , Саша , Саша , — с чувством говорят они друг другу , — на юг бы нам , на юг ... ведь мы с тобою греки душою , древние греки ! » Наблюдать их можно на выставках , перед иными произведениями иных российских живописцев . ( Должно заметить , что по большей части все эти господа патриоты страшные . ) То отступят они шага на два и закинут голову , то снова придвинутся к картине ; глазки их покрываются маслянистою влагой ... « Фу ты , боже мой , — говорят они наконец разбитым от волнения голосом , — души-то , души-то что ! эка , сердца-то , сердца ! эка души-то напустил ! тьма души ! .. А задумано-то как ! мастерски задумано ! » А что у них самих в гостиных за картины ! Что за художники ходят к ним по вечерам , пьют у них чай , слушают их разговоры ! Какие они им подносят перспективные виды собственных комнат с щеткой на правом плане , грядкой сору на вылощенном полу , желтым самоваром на столе возле окна и самим хозяином , в халате и ермолке , с ярким бликом света на щеке ! Что за длинноволосые питомцы муз , с лихорадочно-презрительной улыбкой , их посещают ! Что за бледно-зеленые барышни взвизгивают у них за фортопьянами ! Ибо у нас уже так на Руси заведено : одному искусству человек предаваться не может — подавай ему все . И потому нисколько не удивительно , что эти господа любители также оказывают сильное покровительство русской литературе , особенно драматической ... « Джакобы Саназары » писаны для них : тысячи раз изображенная борьба непризнанного таланта с людьми , с целым миром потрясает их до дна души ... На другой же день после приезда г. Беневоленского Татьяна Борисовна , за чаем , велела племяннику показать гостю свои рисунки . « А он у вас рисует ? » — не без удивления произнес г. Беневоленский и с участием обратился к Андрюше . « Как же , рисует , — сказала Татьяна Борисовна . — Такой охотник ! и ведь один , без учителя » . — « Ах , покажите , покажите » , — подхватил г. Беневоленский . Андрюша , краснея и улыбаясь , поднес гостю свою тетрадку . Г-н Беневоленский начал , с видом знатока , ее перелистывать . « Хорошо , молодой человек , — промолвил он наконец , — хорошо , очень хорошо » . И он погладил Андрюшу по головке . Андрюша на лету поцеловал его руку . « Скажите , какой талант ! .. Поздравляю вас , Татьяна Борисовна , поздравляю » . — « Да что , Петр Михайлыч , здесь учителя не могу ему сыскать . Из города — дорог ; у соседей , у Артамоновых , есть живописец и , говорят , отличный , да барыня ему запрещает чужим людям уроки давать . Говорит , вкус себе испортите » . — « Гм , — произнес г. Беневоленский , задумался и поглядел исподлобья на Андрюшу . — Ну , мы об этом потолкуем » , — прибавил он вдруг и потер себе руки .
он попросил у Татьяны Борисовны позволения поговорить с ней наедине . Они заперлись . Через полчаса кликнули Андрюшу . Андрюша вошел . Г-н Беневоленский стоял у окна с легкой краской на лице и сияющими глазами . Татьяна Борисовна сидела в углу и утирала слезы . « Ну , Андрюша , — заговорила она наконец , — благодари Петра Михайлыча ; он берет тебя на свое попечение , увозит тебя в Петербург » . Андрюша так и замер на месте . « Вы мне скажите откровенно , — начал г. Беневоленский голосом , исполненным достоинства и снисходительности , — желаете ли вы быть художником , молодой человек , чувствуете ли вы священное призвание к искусству ? » — « Я желаю быть художником , Петр Михайлыч » , — трепетно подтвердил Андрюша , « В таком случае я очень рад . Вам , конечно , — продолжал г. Беневоленский , — тяжко будет расстаться с вашей почтенной тетушкой ; вы должны чувствовать к ней живейшую благодарность » . — « Я обожаю мою тетушку » , — прервал его Андрюша и заморгал глазами . « Конечно , конечно , это весьма понятно и делает вам много чести ; но зато , вообразите , какую радость со временем ... ваши успехи ... » — « Обними меня , Андрюша » . — пробормотала добрая помещица . Андрюша бросился ей на шею . « Ну , а теперь поблагодари своего благодетеля ... » Андрюша обнял живот г. Беневоленского , поднялся на цыпочки и достал-таки его руку , которую благодетель , правда , принимал , но не слишком спешил принять ... Надо ж потешить , удовлетворить ребенка , ну и себя можно побаловать . Дня через два г. Беневоленский уехал и увез своего нового питомца.В течение первых трех лет разлуки Андрюша писал довольно часто , прилагал иногда к письмам рисунки . Г-н Беневоленский изредка прибавлял также несколько слов от себя , большей частью одобрительных ; потом письма реже стали , реже , наконец совсем прекратились . Целый год безмолвствовал племянник ; Татьяна Борисовна начинала уже беспокоиться , как вдруг получила записочку следующего содержания : « Любезная тетушка ! Четвертого дня Петра Михайлыча , моего покровителя , не стало . Жестокий удар паралича лишил меня сей последней опоры . Конечно , мне уже теперь двадцатый год пошел ; в течение семи лет я сделал значительные успехи ; я сильно надеюсь на свой талант и могу посредством его жить ; я не унываю , но все-таки , если можете , пришлите мне , на первый случай , 250 рублей ассигнациями . Целую ваши ручки и остаюсь » и т. д.Татьяна Борисовна отправила к племяннику 250 рублей . Через два месяца он потребовал еще ; она собрала последнее и выслала еще . Не прошло шести недель после вторичной присылки , он попросил в третий раз , будто на краски для портрета , заказанного ему княгиней Тертерешеневой . Татьяна Борисовна отказала . « В таком случае , — написал он ей , — я намерен приехать к вам в деревню для поправления моего здоровья » . И действительно , в мае месяце того же года Андрюша вернулся в Малые Брыки.Татьяна Борисовна сначала его не узнала . По письму его она ждала человека болезненного и худого ,
малого плечистого , толстого , с лицом широким и красным , с курчавыми и жирными волосами . Тоненький и бледненький Андрюша превратился в дюжего Андрея Иванова Беловзорова . Не одна наружность в нем изменилась . Щепетильную застенчивость , осторожность и опрятность прежних лет заменило небрежное молодечество , неряшество нестерпимое ; он на ходу качался вправо и влево , бросался в кресла , обрушался на стол , разваливался , зевал во всё горло ; с теткой , с людьми обращался дерзко . Я , дескать , художник , вольный казак ! Знай наших ! Бывало , по целым дням кисти в руки не берет ; найдет на него так называемое вдохновенье — ломается словно с похмелья , тяжело , неловко , шумно ; грубой краской разгорятся щеки , глаза посоловеют ; пустится толковать о своем таланте , о своих успехах , о том , как он развивается , идет вперед ... На деле же оказалось , что способностей его чуть-чуть хватало на сносные портретики . Невежда он был круглый , ничего не читал , да и на что художнику читать ? Природа , свобода , поэзия — вот его стихии . Знай потряхивай кудрями да заливайся соловьем , да затягивайся Жуковым взасос ! Хороша русская удаль , да немногим она к лицу ; а бездарные Полежаевы второй руки невыносимы . Зажился наш Андрей Иваныч у тетушки : даровой хлеб , видно , по вкусу пришелся . На гостей нагонял он тоску смертельную . Сядет , бывало , за фортопьяны ( у Татьяны Борисовны и фортопьяны водились ) и начнет одним пальцем отыскивать « Тройку удалую » ; аккорды берет , стучит по клавишам ; по целым часам мучительно завывает романсы Варламова : « У-единенная сосна » или : « Нет , доктор , нет , не приходи » , а у самого глаза заплыли жиром и щеки лоснятся , как барабан ... А то вдруг грянет : « Уймитесь , волнения страсти » ... Татьяна Борисовна так и вздрогнет.— Удивительное дело , — заметила она мне однажды , — какие нынче всё песни сочиняют , отчаянные какие-то ; в мое время иначе сочиняли : и печальные песни были , а всё приятно было слушать ... Например : Приди , приди ко мне на луг , Где жду тебя напрасно ; Приди , приди ко мне на луг , Где слезы лью всечасно ... Увы , придешь ко мне на луг , Но будет поздно , милый друг ! Татьяна Борисовна лукаво улыбнулась. « Я стра-ажду , я стра-ажду » , — завыл в соседней комнате племянник.— Полно тебе , Андрюша. « Душа изнывает в разлу-уке » , — продолжал неугомонный певец.Татьяна Борисовна покачала головой.— Ох , уж эти мне художники ! .. С того времени прошел год . Беловзоров до сих пор живет у тетушки и всё собирается в Петербург . Он в деревне стал поперек себя толще . Тетка — кто бы мог это подумать — в нем души не чает , а окрестные девицы в него влюбляются ... Много прежних знакомых перестало ездить к Татьяне Борисовне.В простонародье город Мценск называется Амченском , а жители амчанами . Амчане ребята бойкие ; недаром у нас недругу сулят « амчанина на двор » . « Как правдива , как непосредственна » ( нем . ) .У меня есть сосед , молодой хозяин и молодой охотник .
я к нему верхом с предложением отправиться вместе на тетеревов . Он согласился . « Только , — говорит , — поедемте по моим мелочам , к Зуше ; я кстати посмотрю Чаплыгино ; вы знаете , мой дубовый лес ? у меня его рубят » . — « Поедемте » . Он велел оседлать лошадь , надел зеленый сюртучок с бронзовыми пуговицами , изображавшими кабаньи головы , вышитый гарусом ягдташ , серебряную флягу , накинул на плечо новенькое французское ружье , не без удовольствия повертелся перед зеркалом и кликнул свою собаку Эсперанс , подаренную ему кузиной , старой девицей с отличным сердцем , но без волос . Мы отправились . Мой сосед взял с собою десятского Архипа , толстого и приземистого мужика с четвероугольным лицом и допотопно развитыми скулами , да недавно нанятого управителя из остзейских губерний , юношу лет девятнадцати , худого , белокурого , подслеповатого , со свислыми плечами и длинной шеей , г. Готлиба фон-дер-Кока . Мой сосед сам недавно вступил во владение имением . Оно досталось ему в наследство от тетки , статской советницы Кардой-Катаевой , необыкновенно толстой женщины , которая , даже лежа в постеле , продолжительной жалобно кряхтела . Мы въехали в « мелоча » . « Вы меня здесь подождите на полянке » , — промолвил Ардалион Михайлыч ( мой сосед ) , обратившись к своим спутникам . Немец поклонился , слез с лошади , достал из кармана книжку , кажется , роман Иоганны Шопенгауэр , и присел под кустик ; Архип остался на солнце и в течение часа не шевельнулся . Мы покружили по кустам и не нашли ни одного выводка . Ардалион Михайлыч объявил , что он намерен отправиться в лес . Мне самому в тот день что-то не верилось в успех охоты : я тоже поплелся вслед за ним . Мы вернулись на полянку . Немец заметил страницу , встал , положил книгу в карман и сел , не без труда , на свою куцую , бракованную кобылу , которая визжала и подбрыкивала от малейшего прикосновения ; Архип встрепенулся , задергал разом обоими поводьями , заболтал ногами и сдвинул наконец с места свою ошеломленную и придавленную лошаденку . Мы поехали.Лес Ардалиона Михайлыча с детства был мне знаком . Вместе с моим французским гувернером m-r Désiré Fleury , добрейшим человеком ( который , впрочем , чуть было навсегда не испортил моего здоровья , заставляя меня по вечерам пить лекарство Леруа ) , часто хаживал я в Чаплыгино . Весь этот лес состоял из каких-нибудь двух- или трехсот огромных дубов и ясеней . Их статные , могучие стволы великолепно чернели на золотисто-прозрачной зелени орешников и рябин ; поднимаясь выше , стройно рисовались на ясной лазури и там уже раскидывали шатром свои широкие узловатые сучья ; ястреба , кобчики , пустельги со свистом носились над неподвижными верхушками , пестрые дятлы крепко стучали по толстой коре ; звучный напев черного дрозда внезапно раздавался в густой листве вслед за переливчатым криком иволги ; внизу , в кустах , чирикали и пели малиновки , чижи и пеночки ; зяблики проворно бегали по дорожкам ; беляк прокрадывался вдоль опушки ,