действующее лицо нашего рассказа, гаврила ардалионович иволгин, принадлежал к другому разряду; он принадлежал к разряду людей «гораздо поумнее», хотя весь, с ног до головы, был заражен желанием оригинальности. но этот разряд, как мы уже и заметили выше, гораздо несчастнее первого. в том-то и дело, что умный «обыкновенный» человек, даже если б и воображал себя мимоходом (а пожалуй, и во всю свою жизнь) человеком гениальным и оригинальнейшим, тем не менее сохраняет в сердце своем червячка сомнения, который доводит до того, что умный человек кончает иногда совершенным отчаянием; если же и покоряется, то уже совершенно отравившись вогнанным внутрь тщеславием. впрочем, мы во всяком случае взяли крайность: в огромном большинстве этого умного разряда людей дело происходит вовсе не так трагически; портится разве под конец лет печенка, более или менее, вот и всё. но всё-таки, прежде чем смириться и покориться, эти люди чрезвычайно долго иногда куралесят, начиная с юности до покоряющегося возраста, и всё из желания оригинальности. встречаются даже странные случаи: из-за желания оригинальности иной честный человек готов решиться даже на низкое дело; бывает даже и так, что, иной из этих несчастных не только честен, но даже и добр, провидение своего семейства, содержит и питает своими трудами даже чужих, не только своих, и что же? всю-то жизнь не может успокоиться! для него нисколько не успокоительна и не утешительна мысль, что он так хорошо исполнил свои человеческие обязанности; даже, напротив, она-то и раздражает его: «вот, дескать, на что ухлопал я всю мою жизнь, вот что связало меня по рукам и по ногам, вот что помещало мне открыть порох! не было бы этого, я, может быть, непременно бы открыл — либо порох, либо америку, — наверно еще не знаю что, но только непременно бы открыл!» всего характернее в этих господах то, что они действительно всю жизнь свою никак не могут узнать наверно, что именно им так надо открыть, и что именно они всю жизнь наготове открыть: порох или америку? но страдания тоски по открываемому, право, достало бы в них на долю колумба или галилея. гаврила ардалионович именно начинал в этом роде, но только что еще начинал. долго еще предстояло ему куралесить. глубокое и беспрерывное самоощущение своей бесталанности и, в то же время, непреодолимое желание убедиться в том, что он человек самостоятельнейший, сильно поранили его сердце, даже чуть ли еще не с отроческого возраста. это был молодой человек с завистливыми и порывистыми желаниями и, кажется, даже так и родившийся с раздраженными нервами. порывчатость своих желаний он принимал за их силу. при своем страстном желании отличиться, он готов был иногда на самый безрассудный скачек; но только что дело доходило до безрассудного скачка, герой наш всегда оказывался слишком умным, чтобы на него решиться. это убивало его. может быть, он даже решился бы, при случае, и на крайне низкое дело, лишь бы достигнуть чего-нибудь из мечтаемого; но как нарочно, только что доходило до черты, он всегда оказывался слишком честным для крайне низкого дела. (на маленькое низкое дело он, впрочем, всегда готов был согласиться.) с отвращением и с ненавистью смотрел он на бедность и на упадок своего семейства. даже с матерью обращался свысока и презрительно, несмотря на то, что сам очень хорошо понимал, что репутация и характер его матери составляли покамест главную опорную точку и его карьеры. поступив к епанчину, он немедленно сказал себе: «коли уж подличать, так уж подличать до конца, лишь бы выиграть», и — почти никогда не подличал до конца. да и почему он вообразил, что ему непременно надо было подличать? аглаи он просто тогда испугался, но не бросил с нею дела, а тянул его, на всякий случай, хотя никогда не верил серьезно, что она снизойдет до него. потом, во время своей истории с настасьей филипповной, он вдруг вообразил себе, что достижение всего в деньгах. «подличать, так подличать», повторял он себе тогда каждый день с самодовольствием, но и с некоторым страхом; «уж коли подличать, так уж доходить до верхушки, ободрял он себя поминутно; рутина в этих случаях оробеет, а мы не оробеем!» проиграв аглаю и раздавленный обстоятельствами, он совсем упал духом и действительно принес князю деньги, брошенные ему тогда сумасшедшею женщиной, которой принес их тоже сумасшедший человек. в этом возвращении денег он потом тысячу раз раскаивался, хотя и непрестанно этим тщеславился. он действительно плакал три дня, пока князь оставался тогда в петербурге, но в эти три дня он успел и возненавидеть князя за то, что тот смотрел на него слишком уж сострадательно, тогда как факт, что он возвратил такие деньги, «не всякий решился бы сделать». но благородное самопризнание в том, что вся тоска его есть только одно беспрерывно-раздавливаемое тщеславие, ужасно его мучило. только уже долгое время спустя разглядел он и убедился, как серьезно могло бы обернуться у него дело с таким невинным и странным существом как аглая. раскаяние грызло его; он бросил службу и погрузился в тоску и уныние. он жил у птицына на его содержании, с отцом и матерью, и презирал птицына открыто, хотя в то же время слушался его советов и был настолько благоразумен, что всегда почти спрашивал их у него. гаврила ардалионович сердился, например, и на то, что птицын не загадывает быть ротшильдом и не ставит себе этой цели. «коли уж ростовщик, так уж иди до конца, жми людей, чекань из них деньги, стань характером, стань королем иудейским!» птицын был скромен и тих; он только улыбался, но раз нашел даже нужным объясниться с ганей серьезно и исполнил это даже с некоторым достоинством. он доказал гане, что ничего не делает бесчестного, и что напрасно тот называет его жидом; что если деньги в такой цене, то он не виноват; что он действует правдиво и честно и, по-настоящему, он только агент по «этим» делам, и наконец что благодаря его аккуратности в делах он уже известен с весьма хорошей точки людям превосходнейшим, и дела его расширяются. «ротшильдом не буду, да и не для чего, — прибавил он смеясь, — а дом на литейной буду иметь, даже, может, и два, и на этом кончу». «а кто знает, может, и три!» — думал он про себя, но никогда недоговаривал вслух и скрывал мечту. природа любит и ласкает таких людей: она вознаградит птицына не тремя, а четырьмя домами наверно, и именно за то, что он с самого детства уже знал, что ротшильдом никогда не будет. но зато дальше четырех домов природа ни за что не пойдет, и с птицыным тем дело и кончится. сап б. аноны, а у вас было ощущение что и смысла пытаться вылезать нет? ведь и так понятно что ничего не получится? справились ли вы после такого и вылезли или так и остались деградировать у родителей на шее?